Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны

Симбирск. Общий вид. Конец XIX в.

Биографы Ленина, уже упомянутые В. Алексеев и А. Швер, утверждают, что «не было ни до приезда Ульяновых в Симбирск, ни после их отъезда из города более яркой и популярной фамилии, чем Ульяновы». Илья Николаевич Ульянов был очень известен в Симбирске, и когда умер, «чуть ли не весь город пришел отдать ему последний долг, на гроб его было возложено множество венков». Все-таки нельзя впадать в преувеличение и говорить, что фамилии более популярной, чем Ульянов, никогда в Симбирске не было. А Карамзин, Гончаров или хотя бы Языков? В те годы гимназиста Владимира Ульянова мог знать только узенький круг людей, однако Алексеев и Швер в своих преувеличениях доходят до такого абсурда, что, теряя всякую меру, пишут: «Каждый уголок Симбирска еще дышит воспоминаниями о маленьком Володе. Прислушайтесь к тихому рокоту симбирской жизни, и вы услышите многое о великом Ленине и еще больше (!!) – о Володе Ульянове. Здесь и только здесь, в этом городе Ленина, будут сложены первые сказки, первые легенды о далеком прошлом великого человека. Отсюда пойдут по Волге и дальше за горы Урала, за киргизские степи легенды о великом земляке – Ленине».

Не знаем, какие легенды о Володе Ульянове гуляют и гуляют ли в киргизских степях. Легенд о Ленине или, иначе говоря, вымыслов, идеологических прикрас, приспособленных особенно к политическим заданиям последующего времени, невероятно много, но творились они не в киргизских степях, а главным образом в Москве. Потому-то составлять правдивую биографию Ленина, рисовать действительную обстановку его детства и юности, пытаться установить живой образ его как человека, вырывая его из рамок созданного катехизиса с images d’Epinal[25], совсем не простая задача.

Что внешне представлял собою город, в котором родился, до восемнадцатилетнего возраста жил будущий Ленин? Для ответа нужно обратиться к его описанию у того же Гончарова. Райский в романе «Обрыв», смотря на город с горы, видел: «разнохарактерные дома, домики, лачужки, сбившиеся в кучу, разбросанные по высотам и окраинам оврагов, дома с балконами, маркизами, бельведерами, с пристройками, надстройками, с венецианскими окнами, голубятнями, скворешниками, с заросшими травой дворами. Искривленные, идущие между плетнями, переулки, пустые без домов улицы с надписью: “Московская улица”, “Астраханская”, “Саратовская”, с базарами, где навалены груды лык, соленой и сушеной рыбы, кадки дегтя и калачи, зияющие ворота постоялых дворов с далеко разносящимся запахом навоза. Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше[26], какой бывает на море, штиль широкой сельской и городской русской жизни. Все пестро, зелено и все молчит. Пыль узором от проехавших колес лежит по улицам; в тени забора отдыхают козел и куры. Собаки, свернувшись по три, по четыре, лежат разношерстной кучей на любом дворе. Кое-где высунется из окна голова, поглядит, зевая на обе стороны, плюнет и спрячется».

«Наружность родного города, – добавлял Гончаров много лет спустя (в 1888 году), – не представляла ничего другого, кроме картины сна и застоя. Так и хочется заснуть самому, глядя на это затишье, на сонные окна с опущенными шторами и на жалюзи, на сонные физиономии сидящих по домам или попадающихся на улице. Нам нечего делать, – зевая думает всякое из этих лиц, глядя лениво на вас».

У Гончарова, наблюдавшего в родном городе некоторые фигуры, стал отлагаться образ Обломова, героя его будущего романа.

Таким был Симбирск в 50‐х годах, почти таким же, хотя он был сильно разрушен пожаром в 1864 г., оставался он и в бытность в нем Ульяновых. Но такое ли, как у Гончарова, было впечатление о родном городе у юноши Ульянова? Он не жил в обстановке сонной жизни и безделья, в доме «с опущенными шторами». Он видел всегда занятого, вечно спешащего, куда-то уезжающего, лихорадочно, почти без отдыха, работающего отца. Он сам должен был в гимназии много работать. Уважение к труду было заповедью семьи. Владимир Ульянов не мог сказать: нам нечего делать. Брат его Саша, уехав в Петербург, познакомившись с другой жизнью, почти с отвращением говорил о Симбирске: «Там отупеть можно, ни книг, ни людей». Такого чувства не было у Владимира Ульянова. Симбирск не представлялся ему под тяжелым аспектом[27] мертвого сна и застоя. Даже вступив в бурную политическую жизнь, исколесив всю Европу, побывав во всех столицах, он не изменил к нему своего отношения. Когда в эмиграции Ленин говорил – «вспоминаю Симбирск» – у него никогда не было неприязненного отталкивания от места своего рождения. Совсем не так он относился, например, к Самаре, где ему пришлось жить в 1889–1893 гг. «…Я не могу и сейчас забыть, – писал он матери из Мюнхена, – какая она пакостная в жару» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 218). Так он не говорил о Симбирске. Наоборот, по многим его фразам и письмам к родным можно догадаться о ностальгических эмоциях, вызывавшихся у него воспоминаниями о Симбирске и Волге. А с представлением о Волге у него всегда ассоциировались не Казань и Самара, хотя они тоже на Волге и в них он живал, а только Симбирск.

Об этой связи Ленина-Ульянова с Симбирском, о том, что Симбирск родной город Ульянова, ставшего с 1917 г. диктатором России, вся страна впервые узнала осенью 1918 г. То было время тяжкой, ожесточенной, кровавой Гражданской войны: Учредительное собрание, избранное всеобщим голосованием и имевшее только 25 % представителей от большевиков, тогда как большинство депутатов состояло главным образом из членов партии социалистов-революционеров, было Лениным разогнано[28]. Царил террор. Оппозиционная большевикам печать уничтожалась, свобода слова и собраний исчезла, шли бесконечные аресты и расстрелы, легальная политическая борьба с большевиками становилась невозможной. Считая Ленина главным виновником уничтожения свобод, социалистка-революционерка Каплан 30 августа 1918 года два раза выстрелила из револьвера в Ленина по выходе его с митинга на одном московском заводе.

В то время когда Ленин, раненый, лежал в кровати, пришло известие, что красные войска, разбив белых, взяли Симбирск. Ленин немедленно послал бойцам этой армии поздравительную телеграмму, напечатанную во всех газетах: «Взятие Симбирска – моего родного города – есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил» ((см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 95).

Так узнала Россия, что основатель Советского государства родился в Симбирске. Чем была эта телеграмма? Принадлежала ли она к сорту лишь официальных посланий, фабрикуемых в надлежащих случаях всеми царями, королями, президентами республик, шефами государств? Или, кроме этого, она была и чем-то другим? Видение Симбирска, родного дома на Московской улице, тот особый, окрашенный приятностью и тоскливостью комплекс чувств, с коим наша память обычно устремляется в исчезнувшие дни детства – было ли это у Ленина, когда он составлял телеграмму?

Дом Ульяновых на Московской улице, вопреки тому, что утверждают В. Алексеев и Швер, был в то время не где-то у черта на куличиках, в какой-то бедной, «полупролетарской» стороне, а примыкал к главнейшей «дворянской» части Симбирска. Он находился сравнительно недалеко от собора, от старинных зданий, где помещались «присутственные места», недалеко от гимназии, где восемь лет учился Ленин, и от садика с чугунной музой Клио[29] – памятником историку Карамзину. Именно эта часть города на горе была менее других поражена страшным пожаром в 1864 г. Сравнительно неплохо сохранившийся дом Ульяновых с 1929. г. превращен в музей Ленина, совершенно так же, как в музеи-часовни превращены здания, в которых Ленин жил хотя бы самое короткое время (Кокушкино, Казань, Самара – ныне Куйбышев, Алакаевка, Петербург, Шушенское, Псков, Подольск, Уфа, шалаш у станции Разлив, Большево[30], Горки). В согласии с указаниями сестер и брата Ленина обстановка дома восстановлена в том виде, в каком она была раньше. По ней можно судить, что дом Ульяновых совсем не был «пролетарским». Три большие комнаты окнами выходили на улицу, кабинет Ильи Николаевича, зал, столовая, три другие находились в другой стороне, примыкавшей ко двору. В верхнем этаже – четыре комнаты для детей, из которых старшие – Анна, Александр, Владимир – имели каждый по отдельной комнате. Кроме того – комнаты для прислуги, кухня, разные чуланы. При 10 комнатах их «жилплощадь», скажем советским языком, пролетарской назвать никак нельзя. Это, конечно, не богатый симбирский дом с колоннами и фронтонами, но жилище удобное, поместительное, хорошо обставленное.

Памятник Н.М. Карамзину в Симбирске

За домом с его террасой, летом обвитой цветами, тянулся длинный, зараставший зеленью двор. Зимою маленький Володя Ульянов любил в нем кататься на санях с снежных гор, а летом в его распоряжении были гигантские шаги. На правой стороне двора находилось небольшое здание, бывшая кухонька, превращенная в «лабораторию» брата Ленина – Саши Ульянова. Там он производил всякие химические опыты и хранил коллекции насекомых. В нескольких саженях от дома, на том же дворе, помещался флигель, сдававшийся Ульяновыми внаймы. Некий Нефедьев, в детстве живший со своей матерью в этом флигеле, сохранил воспоминание о находившемся за двором «парке», где вместе с Володей Ульяновым они западнею ловили певчих птиц. Сестру Ленина, Анну Ильиничну Ульянову-Елизарову, видимо, коробило слово «парк». Это звучит слишком по-барски. Не парк, поправляет она Нефедьева, а большой «садик». Если не нравится, можно участок под садом Ульяновых не называть парком, но наименование «садик» к нему не подходит. За двором он тянулся так далеко, что выходил на другую улицу – Покровскую, ныне улица Толстого. А.И. Ульянова сама признает, что «узкое и длинное место» под садом «тянулось на целый квартал». В его ограде на Покровской улице была калитка, через нее дети Ульяновы ходили зимою на каток, а летом – к купальне на Свияге. На Свияге Владимир Ульянов занимался чтением, сидел на берегу, подготовляя урок, а брат его Саша, с ранних лет ушедший с головой в естественные науки, иногда проводил на реке целые дни, изучая разных обитателей реки.

Ульяновский сад, не будучи «парком», был неплох: тополя, вязы, много фруктовых деревьев, кусты смородины, крыжовника, малины, грядки клубники… В нем были клумбы с цветами, а под сенью трех больших вишневых деревьев – беседка. В ней семья Ульяновых любила пить вечерний чай. Ягод и фруктов сад приносил столько, что ими лакомились не только летом. Как во всех симбирских семьях, имевших сады, из своих фруктов и ягод варились варенья, делались соленья, всякие заготовки на зиму. Та же А.И. Ульянова, явно движимая мыслью устранить впечатление о небедном уровне их жизни, спешит сказать, что для поддержания сада в порядке ее родители не прибегали к найму рабочей силы: «Рабочих рук, кроме нанимаемых иногда для окопки яблонь и тому подобных трудных (?) весенних и осенних работ, не было».

В подтверждение она указывает, что поливка, например, цветов сада производилась не наемной силой, а под руководством матери самой семьей. Будущий создатель советского государства мчался от колодца к цветам с лейкой, полной воды, находя в этом занятии большое удовольствие. Советский читатель, для которого составляется биография Ленина, должен усвоить мысль, что всякий наем рабочей силы вне государства, тотально сосредотачивающего в своих руках все средства производства страны, есть акт эксплуатации человека человеком. Понятно поэтому, что Ульянова-Елизарова спешит уверить, что семья Ленина такие социальные скверности не делала. Однако отсутствие «наемной силы» в семье Ульяновых вряд ли доказуемо. А кто же рубил дрова или очищал снег со двора и тротуара, а снега в Симбирске было всегда более чем достаточно? Не занимался же этим сам действительный статский советник, к тому же часто и надолго по школьным делам уезжавший из дома? И.Н. Ульянову, несомненно, услуживал старик-рассыльный. О нем мы узнаем совершенно случайно, когда сестра Ленина, желая показать «внимательное отношение своего брата Саши» к прислуге, пишет, что в 1883 г., приехав студентом из Петербурга, он «дружески и просто пожал руку» этому рассыльному, что «в то время обратило внимание как нечто малопринятое».

В доме Ульяновых, очевидно, была и кухарка, если бы ее не было, то кто же тогда готовил пищу на восемь человек, раз матушка Ленина этого не делала, а, говорят биографы, «занималась детьми, садом и музыкой» и лишь «наблюдала за хозяйством»? А если бы не было кухарки, то не было бы и «Елены, дочери нашей кухарки», которая, как вспоминает та же Анна Ильинична, водила детей Ульяновых гулять в скверы Симбирска. Что же касается наемной силы в образе няни – отрицать ее присутствие более чем трудно. Эта няня, Варвара Григорьевна, прослужившая у Ульяновых почти 20 лет, вынянчившая трех их детей, в том числе Ленина, о котором она говорила: «Это другие дети хорошие – золото, а мой Володенька – бриллиант». Итак, в семье Ульяновых были и рассыльный, и кухарка, и дочь кухарки, и няня, все как в других дворянских семьях. Отсутствием «наемной силы» это назвать нельзя…

Это вопросы как будто небольшой важности, но если мы останавливаемся на них, то потому, чтобы указать, что быт семьи Ульяновых, материальные условия жизни, окружавшие детство и юность Ленина, совсем не таковы, какими их хотят изобразить его официальные биографы. Их желание «прибеднить» Ульяновых, дать вымышленную агиографию вместо биографии, иконографию вместо настоящего лица – оставляет непереносимо лживый осадок.

Malaparte в его книге «La bonhomme Lénine»[31] пишет: «Чтобы рассказать о его юности, биографы принуждены ее выдумывать». Не этому автору позволительно говорить о выдумках. Его книга ими буквально начинена. Не он ли, если уж нужна иллюстрация, глупейшим образом выдумывает, что когда в апреле 1918 г. Ленин предстал перед народом в Москве на Красной площади, «толпа завопила: ты наш Наполеон!» И все же Malaparte прав, говоря о выдумках. Со дня смерти Ленина не прошло и 30 лет, а детство, его юность, пребывание в Кремле, последние годы жизни так затуманены разными выдумками, закрыты такой густой фатой искажений фактов, что кажется – правды о нем, о всей его жизни мы знаем меньше, чем о Наполеоне. Восстанавливая жизнь Ленина, приходится заниматься кропотливыми, своего рода «археологическими» изысканиями, все непрестанно сверять, сопоставлять, как о разбитой, исчезнувшей под пылью веков, статуе, строить догадки, судить по мельчайшим, тут и там находимым осколкам. Для тех, кто лично не знал Ленина (а знавших его – все меньше), составление его биографии, описание его детства, юности бесконечно затрудняется не только заслоном выдумок, но упорным умолчанием о самых простых вещах, однако важных, чтобы иметь представление о настоящем Ленине, настоящей жизни этого человека.

Дом-музей В.И. Ленина в Ульяновске. Современный вид

* * *

В иностранной литературе, стремящейся эксцессы русской революции объяснить, между прочим, и «азиатским» происхождением ее руководителей, часто говорится о «восточном облике» Ленина: «скулы калмыка», «раскосые глаза монгола», «чудовище с монгольскими глазами», «человек из Симбирска с азиатской внешностью и азиатской душой, полной коварства» и т. д.

Раз внешняя особенность Ленина привлекла большое внимание, остановимся на ней. Известный немецкий социолог и экономист Вернер Зомбарт, посетивший в 1911 году Москву, смотря на ее население, полагал, что большинство его состоит из «татар». «Где вы нашли татар? – говорили Зомбарту удивленные москвичи, – ведь на 1 400 000 душ московского населения татар даже двух тысяч не найдется». Это расхождение вполне понятно. Огромное большинство великороссов само в той или иной мере обладает «восточными» чертами. Иностранец их замечает. Для русского они незаметны. Они в нем, они «свое». В лице Максима Горького сливались черты мордвина, чувашина, татарина, монгола. На это не обращали внимания. Г.В. Плеханов, несомненно, имел восточный облик. У него где-то в роду хан, прозывавшийся «плешивым». Кому в голову пришла бы глупость назвать этого европейца азиатом? Раскосые глаза и скулы Ленина на его поведение и психику имели такое же влияние (т. е. никакого), как монголовидные черты лица – на поведение Аристида Бриана или Лаваля во Франции. Все-таки не лишено интереса узнать – откуда же у Ленина «восточные черты»?

Бабушка Ленина по линии его матери была несомненная немка. Без всякого спора на этом сходятся все свидетели, хотя нигде не указана ее девичья фамилия[32]. Более противоречивы сведения, где эта бабушка-немка родилась: одни указывают Петербург, среду зажиточных коммерсантов, другие, что нам кажется ошибочным, немецкие поселения в Саратовской губернии на Волге. Но кто был отцом матери Ленина, его дедом? На это отвечают – Александр Дмитриевич Бланк, родившийся в 1802 году, умерший в 1873[33]. Какова национальность Бланка? На этот счет существует странное, упорное и непонятное молчание. Ни в одном из мемуаров Ульяновых, ни в одной биографии Ленина нет на то ответа. Крупская в статье, помещенной в 1938 г. в «Большевике» о детстве и ранней юности Ленина (кстати сказать, ничего не дающей), бросила следующую фразу: «Мать Марии Александровны[34] была немка, а отец был родом с Украины». Слова Крупской, вероятно, и дали возможность G. Walter в книге «Lénine» утверждать, что Бланк был «по происхождению украинец» («d’origine ukrainienne»). Такая интерпретация слов Крупской, конечно, неверна. «Родом с Украины» не значит еще «украинец». Бланк не украинская фамилия. Есть сведения (они будто бы хранятся в архивах Института Маркса – Энгельса – Ленина в Москве), что он родился на Волыни, т. е. в пределах Украины, но был евреем. Фамилия Бланк у евреев довольно часто встречается. Но если А.Д. Бланк был евреем, то, несомненно, крещеным (православным, протестантом), иначе он не мог бы в эпоху крепостного права купить в Казанской губернии имение Кокушкино и стать «помещиком». Говорить с уверенностью об еврейском происхождении Бланка все-таки нельзя[35]. Нам известно, что, например, в семье внучки Бланка А.А. Первушиной (ее мать одна из старших дочерей Бланка, вышедшая замуж за педагога Залежского) всегда считали, что Бланк – немец или швед из Прибалтики. Это более согласуется с его женитьбой на несомненной немке, если бы он был евреем, его женитьба (в первой четверти 19‐го столетия) на немке в какой-то мере противоречила бы нравам и порядкам того времени.

Каково бы ни было происхождение Бланка, восточные черты облика Ленина идут не со стороны матери. Достаточно взглянуть на фотографию Ильи Николаевича Ульянова – отца Ленина, чтобы убедиться, что это он передал сыну «раскосые глаза и скулы монгола». Отец Ленина родился в 1831 г. в семье портного в Астрахани, где издавна происходило смешение русского населения с татарами, монголами, киргизами, калмыками, персами. Люди от этого смешения немедленно бросались в глаза каждому попадавшему в Астрахань. Однако для объяснения происхождения этого антропологического типа не следует замыкаться только в этом районе бывшей ханской ставки и Золотой Орды. Русских людей с обликом Ильи Николаевича Ульянова и сына его Владимира Ильича можно во множестве найти по всей восточной, приволжской и заволжской части России.

Наиболее выражающей Ленина фотографией мы считаем снятую с него в 1917 г. до приезда в Петербург. Ее можно найти в книге Крупской «Воспоминания о Ленине» (изд. 1932 г.). Более, чем на каком-либо другом снимке, на нем явно проступают татарские или монгольские черты, мало заметные на его ранних фотографиях. Нельзя не заметить, что если ближайшие товарищи Ленина мало или совсем не видели восточных черт его лица (о его «монгольском типе», однако, писал Горький), для него самого они были очевидны. Как свидетельствует следующее происшествие, он прекрасно знал, что глаза у него «монголят», «немного косые». Осенью 1917 г., боясь быть арестованным Временным правительством Керенского, Ленин под видом кочегара на паровозе перебирался через финляндскую границу, направляясь в Гельсингфорс. Он сбрил усы, бороду и свою лысую голову покрыл париком цвета спелой ржи. Для переезда нужна была фотография, таковую и сделали с загримированного Ленина (она приложена в указанной книге Крупской). Рабочий Емельянов, принимавший большое участие в организации переезда Ленина через границу, был этой фотографией очень доволен. Он находил, что Ленин стал походить «на финна» и в таком виде неузнаваем. Но Ленин-то знал, что парик не прячет его косящих глаз. «Смотри на меня», – сказал он Емельянову. «Я стал, – передает Емельянов, – смотреть, но не мог понять, в чем дело? Ильич спрашивает: ну, а как глаза? Я говорю: глаза как глаза! Ильич захохотал и говорит: да глаза-то у меня немного косые».

* * *

Детство и юность Ленина нужно, конечно, назвать очень счастливыми. «Мы жили в довольстве, – говорил он пишущему эти строки, – голода, холода не знали, были окружены всяческими культурными заботами, книгами, музыкой, развлечениями». Отец, мать Ленина были культурные образованные люди. Кто-то сказал, что на Руси можно быть прогрессистом и в то же время огромным деспотом. Ульяновы ни с какой стороны к таким «прогрессистам» не принадлежали. Над детьми, в отличие от многих других культурных семей (хотя бы того же Тургенева), не было ни малейшего родительского гнета. Мать писателя Гончарова, когда он был ребенком, свирепо драла за уши этого земляка Ленина и заставляла его часами стоять на коленях в углу. Ничего даже отдаленно подобного не было в семье Ульяновых. Маленького Ленина за проступки сажали иногда «на черное кресло» в кабинете отца, и в ожидании прощения он в нем засыпал. Это было самое большое наказание. М.А. Ульянова, а на нее падала главная забота по воспитанию детей, держала их в большой дисциплине, но она покоилась главным образом на увещевании, разъяснениях, убеждении. Отсюда не только любовь, но и громадное уважение к ней, которое на всю жизнь осталось у всех детей Ульяновых, и в том числе у Ленина. Он говорил о своей матери: «У нее огромная воля». А воля в его глазах была высшим душевным качеством.

Пушкин писал о семье Лариных:

Они хранили в жизни мирнойПривычки милой старины.

Несмотря на усвоение прогрессивных новшеств, быт семьи Ульяновых тоже был проникнут привычками и обычаями «милой старины». Не было, как в некоторых других семьях, их нигилистического отрицания. В противоположность своей жене отец Ленина был очень религиозен, ходил в церковь и брал туда с собою детей. Только один Саша был освобожден от этой обязанности, когда стал студентом. Критика религии в доме Ульяновых не допускалась. Все большие церковные праздники очень признавались, и к ним готовились. У детей был обычай к таким праздникам или именинам родителей радовать их какими-нибудь «сюрпризами». На Рождество обязательно устраивалась елка, и много лет спустя старшая сестра Ленина не без волнения вспоминала об этих елках и «особенном чувстве тесной дружной семейной спайки, уюте и безоблачном детском счастье», царившем в доме ее родителей во время рождественских праздников. К Пасхе у Ульяновых, как у всех, красили яйца, пекли куличи, делали пасху.

Знаменитое фото Ленина в парике, без усов и бороды. 1917 г.

У Лариных Пушкина:

…на Масленице жирнойВодились русские блины.

Любили и Ульяновы блины с волжскими продуктами – икрой и балыком. Ленин хорошо помнил о блинах на Московской улице в Симбирске. В 1912 г. мать прислала Ленину в Париж икру и балык. Крупская немедленно написала М.А. Ульяновой, что намерена по этому случаю «печь блины», а Ленин, благодаря за посылку («merci!»), добавлял: «Едим теперь эти деликатесы… и вспоминаем Волгу». Симбирск и Волга у него неразрывно связаны.

Чествовались у Ульяновых и установленные православной церковью дни Ангела, 20 июля, в день святого Ильи, праздновались именины отца Ленина, а 1 апреля – особенно торжественно день Ангела его матери. В этот день было две именинницы. Второй была младшая дочь – Мария Ильинична, как ее называли, Маняша.

Где бы потом в эмиграции ни находился Ленин, он никогда не забывал этот день. В 1910 г. он писал М.А. Ульяновой из Парижа: «Дорогая мамочка, поздравляю тебя с днем ангела и с именинницей – и Маняшу тоже. Крепко, крепко обеих обнимаю». Такое же поздравление в марте 1911 г. – «Дорогая мамочка, поздравляю тебя и Маняшу с днем ангела». Не забыт этот день и в 1912 г. – «Дорогая мамочка! Поздравляю тебя и Маняшу с днем ангела, крепко целую и желаю всего лучшего».

Кажется, последнее поздравительное письмо, дошедшее до его матери, отправлено Лениным уже в год начала войны из Кракова (28/III—1914 г.): «Дорогая мамочка! Крепко обнимаю тебя и поздравляю и тебя и Маняшу с днем ангела».