Когда исчезли цикады

Раздался звонок. Леми хлопнул по крышке стола так сильно, что сеньора Бетания, подпрыгнула и разразилась криками, что в библиотеке не принято шуметь. Но ни Джозеф, ни Леми этого не слышали — они уже без оглядки неслись на урок.

Мари

Этим утром Мари не испытывала стыда. Стыд вообще был ей чужд, даже если она проспала почти сутки. Она не пошла в школу — нахождение в ней было ей безразлично, ровно как и новость, что Моника и Инеш нашли себе очередную «подругу», а Эльзу отправили на скамейку запасных. Теперь и та вдруг вспомнила о существовании Мари. Но для Мари Эльза уже навсегда осталась предательницей. А ещё её сон длился так долго, что любой житель Абрансу, да и не только, счёл бы его вызовом всему обществу. Зато она выспалась. И уже к девяти была у больницы, чтобы проведать маму. Казалось, сейчас всё остальное вокруг поблёкло и утратило всякий смысл.

Доктор Энрике Пачеку как раз выходил с суточной смены, когда наткнулся на застывшую в дверях Мари. Без халата он выглядел куда солиднее, хоть и немного нелепо: бежевый потёртый плащ, кожаный чемоданчик под мышкой и кепка а-ля провинциальный таксист. Лицо его было изрезано морщинами, как море в шторм, но сегодня казалось посвежевшим — видимо, ночная смена была не самой трудоёмкой, и он успел отоспаться. Удивительно, но врачам за это ещё и платили.

Мари вышла ему навстречу, от волнения накручивая на палец локон рыжих волос. Он в ответ смерил её взглядом так, словно в свои пятьдесят стал предательски забывать лица.

— Здравствуйте, доктор.

— Доброго утра, девушка. Вам что-то подсказать?

— Я Мари Левек, дочь вашей пациентки Иары Левек. Хотела узнать, как обстоят дела у мамы.

— Да… Мари. Припоминаю, — его взгляд сменился на неодобрительный, даже осуждающий. — Вы хотите слечь в больницу вместе со своей матерью? Какой сарафан, когда на улице двенадцать градусов и жуть как ветрено?

— У меня с собой куртка в сумке, — оправдывалась Мари. — И у меня… разгоряченное тело. Лучше скажите, как у мамы самочувствие?

— Ха, разгоряченное. Каждый второй пациент твердит мне эти небылицы. А потом пневмония, воспаление лёгкий, цистит.

В этом был весь Энрике Пачеку — рассеянный и забывчивый, не устающий давать советы и пропускающий всё мимо ушей.

Разгоряченная Мари уже закипала.

— Доктор, ответьте же! — прервала она его.

— Ох, да, ваша мама. За целый день столько всего проходит, что не успеваешь поспевать. Вы уж извините, Мари. Пульс и дыхание у Иары Левек замедлены до минимума, но при этом зрачки реагируют на свет. Как я уже говорил, это состояние истинной летаргии. Мы склонны предположить на двадцать восемь процентов, что на данном этапе её жизнь в безопасности.

— Сколько, простите, процентов? — воскликнула ошарашенная Мари, сверкнув непроглядными пучинами глаз.

— Двадцать восемь! Но это не все хорошие новости. Вы, девушка, можете её посетить.

— Правда? Спасибо, доктор Пачеку, — только и смогла бросить она, тут же рванув внутрь.

Вопреки радости встречи, ожидание на душе тянулось как клей со вкусом горелой кукурузы и кислой сахарной ваты. Может, просто на неё так действовали больницы.

«Это же похоже на то, когда мама уставшая приходила домой и падала на диван без сил? — задавала себе вопросы Мари. — Она просто крепко спит, ей нужно немножко отдыха, а когда она проснётся, то пойдёт вместе со мной готовить кексы. А парочку я стащу для Джозефа и Леми».

Ноги сами несли её по крутым ступенькам на четвёртых этаж. Больница в утро была оживлённая, но пахла застывшей смертью — будто это было лишь временное пристанище, где моют, опорожняют и готовят к отправлению в лучший мир. От запаха спирта и хлорки Мари чуть не стошнило.

Ей выдали халат и тапочки — банальные вещи для посещения, призванные сохранить стерильность. Только вот тапочки были порваны, а от халата несло скисшими тряпками. Она вошла в палату, сцепив кулаки до боли, лишь бы не царапать ногу ногтями, и увидела мать. Её лицо было белее стен и холоднее мрамора. Губы Мари кривились и дрожали, а слёзы были готовы вот-вот сорваться.

Так и не сумев до конца побороть эмоции, она села на стул возле кровати. Положила ладонь поверх руки мамы и почувствовала обжигающий холод, словно тело уже остыло и не функционировало.

— Мне просто нужно с тобой поговорить, мам, — проговорила Мари едва слышно, убедившись, что в палате они одни. — Я не знаю, что мне делать без тебя. Дом стал таким пустым и чужим. Доктор говорит, что мне нужно найти отца, но ты бы навряд ли разрешила наведаться к нему. А тёте Аделии я буду только мешать. Она никогда меня не любила. Что мне делать? Как поступить, мам?

Мари посмотрела на лицо, на которое прежде было больно смотреть, и нашла на нём новые морщинки. Как бы она хотела бы заснуть таким же сном и видеть сны вместе с ней. Проведя рукой по длинным русым волосам матери, Мари отметила преждевременную седину, уходящую под одеяло. Скользнув по волосам вниз Мари с ужасом обнаружила на подушке светло-лиловые волосы, обломившиеся, будто от холода. Подхватив их, она почувствовала жжение на ладони, словно держала в руках стекловату.

«Я всегда считал твою мать пауком или змеёй, — в шутку говорил Томас Левек очень давно, когда заплетал косички маленькой Мари. — Ещё до твоего рождения я лично наблюдал, как волосы твоей матери за один месяц сменились с русого на лиловый, и она сбросила их, как старую чешую. После этого я боюсь, как бы она мне голову не откусила».

Почему в памяти всплыла именно эта фраза? Мама что, действительно… обновляется? Как это вообще объяснить?

Всё, что Мари считала необъяснимым, она за несколько месяцев существования клуба, привыкла рассказывать Джозефу и Леми. Один вечно видел в этом что-то мистическое и считал, что старые легенды имеют свойство оживать, если о них долго не вспоминают. Другой, взывал к рациональному мышлению и призывал думать критически, говоря, что любое неизвестное явление, давно объяснила наука. На каждом собрании они освещали одну из забытых легенд Сан-Мартинью-ду-Абрансу и пытались найти ей научное объяснение. Последнее, правда, часто не удавалось.

Эту прядь волос она сложила в платок. Сейчас нужно будет найти мальчиков и показать им. Убрав свёрток в карман джинсового сарафана (который, вопреки возмущению доктора Пачеку, был плотным и доходил до щиколоток), она вышла. Напоследок посмотрев на маму взглядом полным наивной надежды, что та вот-вот проснётся.

Пока позволяло время, Мари предприняла попытку сходить в школу на последние уроки. Она замерла, стоило ей подойти к воротам, и стояла минут двадцать, так и не сумев перешагнуть незримую границу. Она думала, что стыд ей чужд. Но мысли о том, как воспринимали одноклассники её прогулы и опоздания, с каждым разом наслаивались, тянули кандалами и сейчас весили по меньшей мере центнер.

В какой-то момент ноги сами понесли её прочь и разрешили взять передышку лишь на бульваре Пасо. Сидя на лавочке, Мари наблюдала, как мимо неё происходил город. Мысли были пустыми и бесполезными. Они не помогали, не решали проблемы и не навязывали дальнейший путь. Каждую можно было выкинуть. Глубоко в груди теплилась надежда, что кто-то из мальчиков придёт и спасёт её от нестерпимой тяжести этого плена.

Она сидела и думала: «Куда после школы могли пойти мальчики? Станут ли она искать меня и где будут в первую очередь? Наверняка, они придут ко мне домой, что логично. Я бы на месте Леми так и поступила. Но до дома почти час пути. Если пойду, то мы можем разминуться. Ближе всего парк, буквально в километре. А там…» Озарение, будто булавкой, прошило голову.

— Точно! Наш штаб! — воскликнула Мари и поймала на себе удивлённые взгляды прохожих. Она виновато улыбнулась, продолжая рассуждать вслух. Видимо, это помогало. — Джозеф же планировал доделывать его в выходные. Не будь он собой, я бы точно не пошла в домик, зная, что он разобранный. Но это Джозеф. И он использовал бы предыдущие два дня с максимальной эффективностью.

Мари уже быстрым шагом пересекала бульвар Пасо и входила на территорию парка. Солнце к тому времени мягко перекатывалась через самую высшую точку голубой простыни. Как и обещали по радио, температура стала более гостеприимной для жителей Абрансу. Даже ветер застыл величественным каменным изваянием над бесконечным дубовым лесом. Поднявшись по петляющему прогулочному серпантину, она вышла на детскую площадку, пересекла её, обогнула площадь и свернула на узкую аллею, которая заканчивалась там, где начинался лес. Тягуче густой и непроглядно глубокий, от которого тянуло бархатом прелой почвы и липкой сладостью молодых листьев.