Когда исчезли цикады

— Двадцать восемь! Но это не все хорошие новости. Вы, девушка, можете её посетить.

— Правда? Спасибо, доктор Пачеку, — только и смогла бросить она, тут же рванув внутрь.

Вопреки радости встречи, ожидание на душе тянулось как клей со вкусом горелой кукурузы и кислой сахарной ваты. Может, просто на неё так действовали больницы.

«Это же похоже на то, когда мама уставшая приходила домой и падала на диван без сил? — задавала себе вопросы Мари. — Она просто крепко спит, ей нужно немножко отдыха, а когда она проснётся, то пойдёт вместе со мной готовить кексы. А парочку я стащу для Джозефа и Леми».

Ноги сами несли её по крутым ступенькам на четвёртых этаж. Больница в утро была оживлённая, но пахла застывшей смертью — будто это было лишь временное пристанище, где моют, опорожняют и готовят к отправлению в лучший мир. От запаха спирта и хлорки Мари чуть не стошнило.

Ей выдали халат и тапочки — банальные вещи для посещения, призванные сохранить стерильность. Только вот тапочки были порваны, а от халата несло скисшими тряпками. Она вошла в палату, сцепив кулаки до боли, лишь бы не царапать ногу ногтями, и увидела мать. Её лицо было белее стен и холоднее мрамора. Губы Мари кривились и дрожали, а слёзы были готовы вот-вот сорваться.

Так и не сумев до конца побороть эмоции, она села на стул возле кровати. Положила ладонь поверх руки мамы и почувствовала обжигающий холод, словно тело уже остыло и не функционировало.

— Мне просто нужно с тобой поговорить, мам, — проговорила Мари едва слышно, убедившись, что в палате они одни. — Я не знаю, что мне делать без тебя. Дом стал таким пустым и чужим. Доктор говорит, что мне нужно найти отца, но ты бы навряд ли разрешила наведаться к нему. А тёте Аделии я буду только мешать. Она никогда меня не любила. Что мне делать? Как поступить, мам?

Мари посмотрела на лицо, на которое прежде было больно смотреть, и нашла на нём новые морщинки. Как бы она хотела бы заснуть таким же сном и видеть сны вместе с ней. Проведя рукой по длинным русым волосам матери, Мари отметила преждевременную седину, уходящую под одеяло. Скользнув по волосам вниз Мари с ужасом обнаружила на подушке светло-лиловые волосы, обломившиеся, будто от холода. Подхватив их, она почувствовала жжение на ладони, словно держала в руках стекловату.

«Я всегда считал твою мать пауком или змеёй, — в шутку говорил Томас Левек очень давно, когда заплетал косички маленькой Мари. — Ещё до твоего рождения я лично наблюдал, как волосы твоей матери за один месяц сменились с русого на лиловый, и она сбросила их, как старую чешую. После этого я боюсь, как бы она мне голову не откусила».

Почему в памяти всплыла именно эта фраза? Мама что, действительно… обновляется? Как это вообще объяснить?

Всё, что Мари считала необъяснимым, она за несколько месяцев существования клуба, привыкла рассказывать Джозефу и Леми. Один вечно видел в этом что-то мистическое и считал, что старые легенды имеют свойство оживать, если о них долго не вспоминают. Другой, взывал к рациональному мышлению и призывал думать критически, говоря, что любое неизвестное явление, давно объяснила наука. На каждом собрании они освещали одну из забытых легенд Сан-Мартинью-ду-Абрансу и пытались найти ей научное объяснение. Последнее, правда, часто не удавалось.

Эту прядь волос она сложила в платок. Сейчас нужно будет найти мальчиков и показать им. Убрав свёрток в карман джинсового сарафана (который, вопреки возмущению доктора Пачеку, был плотным и доходил до щиколоток), она вышла. Напоследок посмотрев на маму взглядом полным наивной надежды, что та вот-вот проснётся.

Пока позволяло время, Мари предприняла попытку сходить в школу на последние уроки. Она замерла, стоило ей подойти к воротам, и стояла минут двадцать, так и не сумев перешагнуть незримую границу. Она думала, что стыд ей чужд. Но мысли о том, как воспринимали одноклассники её прогулы и опоздания, с каждым разом наслаивались, тянули кандалами и сейчас весили по меньшей мере центнер.

В какой-то момент ноги сами понесли её прочь и разрешили взять передышку лишь на бульваре Пасо. Сидя на лавочке, Мари наблюдала, как мимо неё происходил город. Мысли были пустыми и бесполезными. Они не помогали, не решали проблемы и не навязывали дальнейший путь. Каждую можно было выкинуть. Глубоко в груди теплилась надежда, что кто-то из мальчиков придёт и спасёт её от нестерпимой тяжести этого плена.

Она сидела и думала: «Куда после школы могли пойти мальчики? Станут ли она искать меня и где будут в первую очередь? Наверняка, они придут ко мне домой, что логично. Я бы на месте Леми так и поступила. Но до дома почти час пути. Если пойду, то мы можем разминуться. Ближе всего парк, буквально в километре. А там…»Озарение, будто булавкой, прошило голову.

— Точно! Наш штаб! — воскликнула Мари и поймала на себе удивлённые взгляды прохожих. Она виновато улыбнулась, продолжая рассуждать вслух. Видимо, это помогало. — Джозеф же планировал доделывать его в выходные. Не будь он собой, я бы точно не пошла в домик, зная, что он разобранный. Но это Джозеф. И он использовал бы предыдущие два дня с максимальной эффективностью.

Мари уже быстрым шагом пересекала бульвар Пасо и входила на территорию парка. Солнце к тому времени мягко перекатывалась через самую высшую точку голубой простыни. Как и обещали по радио, температура стала более гостеприимной для жителей Абрансу. Даже ветер застыл величественным каменным изваянием над бесконечным дубовым лесом. Поднявшись по петляющему прогулочному серпантину, она вышла на детскую площадку, пересекла её, обогнула площадь и свернула на узкую аллею, которая заканчивалась там, где начинался лес. Тягуче густой и непроглядно глубокий, от которого тянуло бархатом прелой почвы и липкой сладостью молодых листьев.

Она полной грудью вдохнула, прогоняя остаток болезненных мыслей. Куда теперь? Где в столь большом лесу искать ту самую иголку в виде домика на дереве? Тут сотни тысяч деревьев! Если Мари правильно помнила, то место оставалось абстрактным и существовало лишь в голове Джозефа. И, вероятнее всего, он его надёжно скрыл от посторонних глаз.

Джозеф, вопреки своему утреннему заявлению не стал искать Мари. В лабиринте белых улочек, в этом городе-лестнице, растянувшимся на десятки километров, проще было найти аромат роз посреди протухшего порта, чем кого-либо. Вместо этого он направился прямиком туда, куда, как он чувствовал, она могла прийти — к их будущему убежищу. Даже если бы этого не случилось, он ждал бы её в парке. Но эти длинные рыжие волосы он заметил ещё в начале аллеи.

Мари, услышав тарахтящий и стучащий звук приближающегося скутера, обернулась — и улыбка на её округлом лице засияла ярче прожекторов.

— Что это? — спросила она, увидев на пассажирском сиденье несколько перемотанных скотчем стёкол.

— Это наш террариум, — Джозеф подхватил хлипкую конструкцию, тут же отправляясь в лес. — Просто в разобранном состоянии. В собранном он стоит почти двадцатку, а я добыл его для нас всего за два эскудо. Остальное даст природа.

Мари рассмеялась и двинулась следом, пытаясь разглядеть тропу, которая Джозефу казалась прямой, как дорога от школы домой. Двигаясь по майскому лесу, такому густому и пьянящему, наполненному ароматом хвои и терпкой свежести, она старалась подмечать необычные коряги, поломанные и выкорчеванные деревья и странные муравейники на их пути. Что-то подсказывал и сам Джозеф.

— За валуном, покрытым мхом, поворачиваешь направо, — уверенно вёл он Мари, сквозь колючие заросли папоротника. — Через сто метров нужно пройти между старым ясенем и дубом. Различаешь деревья?

Мари отрицательно покачала головой, уклонившись от едва заметной дрогнувшей паутинки.

— Вот, кстати, и они.

— Их легко будет запомнить, — прокомментировала она, отметив для себя огромную ветвистость дуба и переломленный кверху ясень, из трещины которого сочилась тёмная, почти чёрная смола.

— Дальше не сворачиваешь никуда, пока не упрёшься в ещё один дуб, полностью замшелый и, вероятнее всего, самый древний в лесу. Мне кажется, ему осталось несколько лет и лес поглотит его. А за дубом будет находится наша треуголка со штабом.

Они прошли за дубом и Мари стала крутить головой, не наблюдая ничего. Тени между деревьями сгустились, становясь непроглядными чернилами. Нет, Джозеф не стал бы с таким шутить. А потом её глаза распахнулись, а брови взлетели выше своих орбит, когда Джозеф рукой указал на место метрах в семи от земли, полностью сокрытое в листве стоящих рядом клёнов, вязов и широколистных каштанов. Домик был почти невидим — лишь смутный контур платформы и угол крыши угадывались в зелёном полумраке.

— Это удивительно! — воскликнула она, прижимая руки к груди. Где-то высоко в кронах прокричала сойка, и звук прокатился эхом по лесу.

— Ну-у, — отвёл взгляд Джозеф, поправляя рюкзак. — Я думаю есть ещё к чему стремится. К следующим выходным я его полностью доделаю и тогда это будет мечта, а не дом. Лестница с другой стороны ствола. Я полезу первым и сброшу тебе верёвку, а ты подвяжешь стёкла.

Пока Джозеф распаковывал стёкла, доставал из рюкзака клей-герметик, Мари поднялась и заворожено встала, оцепенев от вида из окна. Для большего охвата порта и склонов Абрансу Джозеф не поленился убрать мешающие просмотру ветки. Теперь вид был не просто дерзким, а откровенным или даже наглым, словно щёлочка в душевой. Из него можно было наблюдать бесчисленные теснящиеся домики старого района, широкую одинокую больницу, администрацию на площади ду Мотри, и север порта с береговой линией, утыканной рыбацкими домиками. А над всем этим, на горизонте, море сливалось с небом в единую ослепительную полосу.

Прямо перед панорамным окном, начинающимся с высоты тридцати сантиметров и доходя почти до самого ската крыши, лежал круглый, чуть выцветший ковёр. Мари простояла на нём несколько, как ей казалось, быстрых мгновений, а когда повернулась рассказать Джозефу о своей находке, то застала его заканчивающим сбор террариума.

— Вы даже ковёр сюда принесли? — улыбнулась она, поёжившись от своего голоса, прозвучавшего непристойно громко для этой тихой обители.

— Скоро Лемист придёт, — проигнорировал её вопрос Джозеф, сосредоточенно удерживая края стеклянной конструкции. По его щеке скатилась капля пота. — Он сильно беспокоился о тебе эти несколько дней. А учитывая последние события… все мы волновались.

«Он же не мог знать про маму и то, что её подкосила неизвестная летаргия после вечернего урагана»,— подумала Мари.

— О каких событиях ты говоришь? — спросила она, сделав шаг к Джозефу и присев на одной из плотно набитых подушек. От подушки пахнуло старостью.

Табуреток в домике не было. Зато подушек — хоть отбавляй, разных размеров, плотности и расцветки. Был и невменяемого размера круглый низкий стол, заполняющий четверть пространства, тщательно отшлифованный и бережно покрытый лаком. У дальней стены напротив окна было нечто, отдалённо напоминающее диван — два куска поролона на полу, накрытые пёстрым покрывалом и простенький дощатый шкаф. «Они даже шкаф сюда затащили»,— не переставала удивляться Мари. И в нём уже были первые книги: геометрия восьмого класса, потрёпанная большая энциклопедия болезней и «Двадцать тысяч льё под водой». Самое необычное сочетание, пахнущее скукой, пылью и приключениями.

Джозеф отвлёкся от террариума — тот, по всей видимости, был готов — и провёл ладонями по лицу, убирая вьющиеся волосы назад. В его карих глазах застыла непривычная серьёзность.

— Я начну с самого начала. Жук уже слышал эту историю, поэтому пока без него.

И он начал с самого начала. А Мари не перебивала. Лишь периодически вздрагивала — на моменте с падением под скутер, на описании странного незнакомца. И даже ахнула, когда речь зашла про волосы и Ану Софию. В домике становилось душно, хотя сквозь щели в стенах тянул лёгкий ветерок, приносящий запах нагретых сосен. Затем она, медленно, словно совершая что-то запретное, достала свёрток из кармана. Джозеф замотал головой, буквально зная, что в нём. Он чувствовал это глухим, тревожным стуком под рёбрами.

— Знаешь, где я была все эти дни? — её голос дрогнул. — Я была у мамы. В больнице.

Мари развернула свёрток. На ладони лежала прядь серебристых волос, точнее того, что от них осталось, — они раскрошились до состояния той самой пыльцы. Джозеф с ужасом округлил глаза. Тень угрозы плотным коконом облепила их, навсегда сковав прежнюю беззаботность. Угроза перестала быть абстрактной.

— Эти волосы — мамины, — тихо заключила Мари, и её голос прозвучал плоско, будто выгорел дотла. — Врачи лишь разводят руками. Говорят, истинная летаргия. Я видела её… цветом она напоминает перламутр.

Джозеф не знал, что сказать. Слова застыли комом в горле. Сейчас всё было по-настоящему. Если Леми до сих пор не верил ему, то Мари он обязательно поверит. Не могли же они вместе сойти с ума. Джозеф так же не знал, что делать. Руки безвольно повисли вдоль тела. Неизвестная болезнь коснулась миссис Левек. И его сестры. Пора было бы начать расследование, выяснить, что к чему, разоблачив очередную легенду. Но цепкий, непроглядный страх поднимался от пяток к макушке, сковывая саму волю.

«Марледж» был бравадой. Они ни разу не натыкались на настоящие тайны, цена которым — жизни. Они собирались, чтобы поддерживать друг друга, рисовать и изучать жуков. Если бы сейчас кто-то из его друзей предложил переименоваться в вариант с жуколовами, Джозеф согласился бы, не раздумывая.

Мари свернула платок и подняла на него глаза. Она изо всех сил попыталась улыбнуться. Улыбка вышла вымученной, а губы дрожали, готовые сорваться в истерике.

— Получается, у нас первое дело? — проговорила она прерывисто, не переставая улыбаться. Из её глаз ручьём полились слёзы. — Мне так страшно, Джозеф.

Мари плакала редко. Стоически выдерживала напасти судьбы, которых было слишком много на слишком маленькую её. За годы без отца она научилась быть жёсткой и решительной. И сейчас, в объятиях Джозефа, она жёстко и решительно ревела: в этот миг плотина, сдерживающая её чувства, с гулким треском обрушилась.

Джозеф жмурился, вслушиваясь в настойчивый шелест листвы снаружи.

«Жук, ты нам нужен. Прямо сейчас. Ты нужен Мари».

Леми появился тихо и внезапно, словно услышав немую мольбу. Его худая фигура застыла в проёме двери. Первое, что он увидел, — Джозефа и Мари, сидящих вплотную в объятиях друг друга. Волна слепой, иррациональной злости накатила и оглушила его. Леми отбросил эту вспышку прочь и холодным, критичным взглядом оценил ситуацию. Это было не то, о чём он подумал. А о чём он вообще подумал? «Они тут обжимаются, пока меня нет?»В следующее мгновение пришло осознание: Мари плакала. Настоящими, тяжёлыми слезами.

— Мари, он снова обещал тебя убить за то, что ты узнала правду про волшебную пыльцу? — отшутился Леми, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Шутка утонула в затихающих всхлипах. Джозеф осторожно выпустил Мари из объятий.

— Мы ждали тебя, Жук. Нам нужно решить, что делать дальше.

Влажные сумерки медленно накрывали их убежище и лес. Деревья покачивались, встревоженные поднявшимся ветром, и хлёсткие удары веток били в стены домика. Мари, успокоившись, ещё раз показала свёрток и рассказала Леми о состоянии матери.

— Джозеф рассказал о трёх женщинах из бутика, которых забрали в больницу, — начал Леми, поглаживая едва заметные усики над губой. — Добавляем твою маму. Итого — четыре женщины в возрасте до сорока. Но вот что интересно. Моя мама дежурила в тот день. Она сказала, что за сутки поступили лишь две женщины. Одна — миссис Левек, как я понял уже после рассказа Мари. Другая… женщина преклонных лет, настолько старая, что её чуть не отправили прямиком в морг. У всех был один и тот же диагноз — летаргия.

— Получается… те три женщины? — подскочил Джозеф, не успев принять горизонтальное положение на диване.

— Именно, — подтвердил Леми, будто прочитав его мысли. — Их не привозили. Их просто… нет.

— Но я же видел, как их забирали!

— Видел. Только ты не видел кареты скорой помощи. И ты не уверен, что это вообще были санитары.

— Это, скорее всего, были спасатели, дежурившие в порту.

Мари всё это время молчала, лишь вскользь слушая размышления мальчиков. Они обсуждали возможные ниточки, перебивали друг друга, сжимали в кулаках бессилие от того, что время, как пыльца, утекает сквозь пальцы. В груди у неё разливалось странное, терпкое тепло — от осознания, что от неё и её беды не отвернулись. Наконец, она не одна. И тут в памяти вновь, словно застрявшее стекло, всплыли слова отца о том, как мама сменила волосы. Это же тоже… ниточка?

— Ребят, мне нужно найти своего отца, — выпалила она, сама не зная, у кого одолжила уверенность. — Он может что-то знать. Он что-то говорил… о волосах.

Джозеф встрепенулся. В его голове щёлкнул переключатель, будто вставили наконец недостающую шестерёнку. Механизм закрутился в нужном русле.

— Отлично! Значит решено, мы делимся, — заключил он, и в его голосе вновь зазвучали знакомые Леми и Мари нотки лидера-заводилы. — У нас мало времени. Моя зацепка — события 1948 года. Пожар у церкви и… смерть мамы.

Он на мгновение замолчал, почувствовав, как в горле снова застревает ком. Помощи от отца он просить не будет. В этот раз он должен сделать всё сам.

— Я спущусь в порт, начну оттуда. Попробую найти тех докеров.

На Леми он посмотрел вопросительно. Тот кивнул, уже понимая.

— Книги, архивы, газеты, — сказал Леми, и в его голосе прозвучала твёрдая, почти профессиональная решимость. — Я проверю всё, что есть в библиотеке и в отцовском кабинете. Любые упоминания о вспышках необычной летаргии, о подобных катастрофах, связанных со смертями женщин. Ну и конечно же обращусь к энтомологии, касаемо этих мотыльков.

В домике повисла тишина, нарушаемая лишь настойчивым шёпотом леса за стенами. План был шатким, как мостки в порту во время шторма, но это был ихплан.

Стоило им начать собираться, как снаружи, совсем близко, раздался резкий, сухой щелчок — будто лопнула большая сухая ветка. Но падения не последовало. Трое друзей замерли, уставившись в окно.

В закатных лучах солнца, из стелившегося по подножью леса полумрака, донёсся тихий, едва уловимый шелест. Невесомое скольжение, похожее на трение тончайшей бумаги. И на мгновение всем троим показалось, что в этом свете проплыла тень от огромных, прозрачных крыльев.

Глава 6 А.Н.

6 февраля 1955 года

Проржавевший и прогнивший порт в понедельник был, как всегда, переполнен. Крики чаек сливались с грохотом портовых рабочих, загружавших торговые суда. Глухо стучали борта лодок о сваи и потемневшие деревянные настилы, слабые волны с упорством разбивались о причал. Рядом, в здании пассажирского вокзала, царила своя какофония — гул сотен голосов, свистки портовых смотрителей, рёв сирен отбывающих паромов. Это были главные морские ворота города — шумные, пропахшие солью и угольным дымом. Крики прибывающих и, в основном, отбывающих из захолустного Абрансу людей, было невозможно перебить ничем. Казалось, сам воздух здесь вибрировал от постоянного, усталого движения.

Высокий, стройный мужчина вышел на палубу пассажирского парома «Боа Эшперанса» и глубоко вдохнул. Можно ли было назвать привычным этот густой коктейль из запахов? Гнилостная тина на рыбацких сетях, вонь свежей и тухлой рыбы, и поверх всего — едкий, отвратный шлейф дешёвых духов и пота, витавший над толпой у сходней. Но вопреки всему его тонкие губы скривились в изящной, широкой улыбке. Он завел длинные, тёмные, с проседью волосы назад и накинул широкополую шляпу, чернотой своей поглощавшую свет. Порыв ветра на секунду отогнал полы плаща, обнажив неровный шрам на левой кисти, уходящий под рубашку, — будто след от старого ожога, стянутый, как пергамент. С досадой отметил, что одет не по погоде: холод с примесью сырости пронизал его тонкий твидовый костюм и шелковую подкладку плаща.

На причале он не сразу заметил встречавшего. В письме было сказано, что искать следует человека в поношенном и выгоревшем сером костюме, с повязкой на лице, закрывавшей один глаз. Когда он наконец выцепил этот образ из толпы, мысленно добавил детали: невысокий, сухопарый, с осанкой бывшего солдата или моряка, и седой — будто помнил Абрансу ещё в его светлые, довоенные годы. Мужчина жестом, точным и властным, подозвал седого. Тот встрепенулся и быстро засеменил к сходням, всем видом показывая, что понял: перед ним именно тот, кого велено встретить.

— Сеньор Наталис Алвиш? — просипел старик, учтиво склонив голову. Голос его был хриплым, испорченный годами и зависимостью от табака, — Добро пожаловать. Меня зовут Дамьен Сивер. Я сторож и домоправитель Паласио-ду-Монте. И с этого момента — к вашим услугам.

Наталис Алвиш на секунду свёл брови, а затем его лицо смягчилось, вновь распахнувшись той же добродушной улыбкой.

— Доброго утра, Дамьен, — ответил он голосом мягким, бархатным, с едва уловимым трансатлантическим акцентом. — Буду очень признателен, если ты примешь мои сумки. Они в багажном отсеке.

Несколько тяжеленных кожаных чемоданов не сломили ровную, почти вымученную осанку седого старика. Он юрко скользнул мимо высокого мужчины, бросив на него беглый, но цепкий взгляд своего единственного глаза: неестественно бледная кожа, строгие, будто высеченные черты лица, длинный, чуть вытянутый подбородок. Алвиш же, ровно как и несколько минут назад, созерцал порт — не с любопытством приезжего, а с вниманием человека, вглядывающегося в черты старого друга, которого уже с трудом узнаёт спустя много лет.

— Сеньор Алвиш, прошу за мной, — склонил голову Дамьен, вытянув руку в сторону здания вокзала.

Наталис запахнул тонкий шерстяной плащ поверх костюма, который, казалось, никогда не знал морщин и пыли, и сошёл по дрожащим сходням на причал. Походка его была лёгкой, почти бесшумной. Он двигался за стариком, щурясь и скользя взглядом по лицам в порту — рыбакам, торговкам, матросам и их семьям, — словно выискивал в них незначительные, но важные детали. Кроме усталости, обречённости и апатии он не видел ничего. Будто на этом вокзале встречали не живых людей, а собственную, давно ожидаемую погибель.

Они протиснулись через толпу и вышли к округлому, новенькому «Доджу», который неестественно ярким пятном сиял на фоне грязного городского камня.

Пока они ехали через проспект и дальше по серпантину, ведущему от порта вверх, Алвиш молчал, уставившись в окно. В его тёмных глазах отражались серые облака и редкие проблески солнца, которое посещало этот город, быть может, пару раз за весь февраль. Он смотрел на людей с каким-то отстранённым, почти клиническим отчаянием, сам не зная, что ищет в этих замкнутых, понурых фигурах.

Первой остановкой была нотариальная контора Синесторио. Наталис Алвиш достал из жилетного кармана круглые золотые часы на цепочке и сверил время. Ровно одиннадцать утра. Контора уже должна быть открыта.

— Дамьен, подожди меня в машине, — сказал он, потянувшись к шляпе, покоившейся на соседнем сиденье. Его пальцы на миг замерли, когда в тусклом свете салона он нащупал что-то шелковистое. С ужасом, мгновенно растворённым в ледяном спокойствии, он отметил, что в подкладке шляпы лежала прядь длинных волос. Его волос.

«Слишком рано, — возникла мысль.— Я же всё просчитал, у меня есть время».

Не подавая вида, он поспешил натянуть шляпу обратно.

— Я схожу к сеньору Синесторио, чтобы уладить последние формальности касательно покупки этого произведения антикварного искусства.

С возрастом организм Дамьена слабел, и как бы он ни сопротивлялся, солнце, греющее салон сквозь лобовое стекло, убаюкивало его и вгоняло в дрёму. Старики зачастую без видимой причины засыпают в любом, даже самом неподходящем месте. Это было позволительно в годы, когда особняком никто не владел, когда в сторожку заходила лишь его покойная жена, приносившая обед. Теперь он стал кем-то большим, чем сторож, и такой дневной сон казался ему непростительным провалом.

Наталис Алвиш коротко постучал костяшками пальцев в стекло водительской двери, когда вышел из конторы. Затем обошёл машину и уселся на заднее сиденье. Дамьен подпрыгнул и не сразу сообразил, что происходит. Его частые извинения походили на скорую мольбу о прощении. На город к этому моменту уже спустились густые, почти физически ощутимые сумерки, втягивавшие в себя краски. Вопреки всему, Наталис Алвиш не выказал ни капли недовольства.

— Ох, прошу меня извинить, Дамьен, — начал Алвиш, стягивая шляпу и проводя пальцами по крохотной проталине в волосах. — У сеньора Синесторио контора является его же домом, а там… Ты бы только видел. У этого славного господина полная коллекция европейского оружия времён Великой войны. Мы разговорились, и я совсем потерял счёт времени.