Когда исчезли цикады

Его идеально откалиброванный голос лился так же мягко и размеренно, как сон Дамьена, но в нём не было ни искреннего сожаления, ни тепла.

— Ничего, сеньор Алвиш, — прохрипел Дамьен, судорожно потирая глаза, будто пытаясь стереть с них позор. — Я тоже прошу прощения за столь халатное поведение. Вы уладили все вопросы? Можем ехать?

— Да, прямиком в особняк. Мне не терпится его наконец увидеть, — ответил Алвиш, и в его глазах, поймавших отблеск далёкого фонаря, мелькнуло не терпеливое ожидание, а холодный интерес охотника, приближающегося к логову.

По улице Ревэро они ехали в почти полной тьме. Дорогу освещали лишь редкие, чахлые фонари, а особняк Паласио-ду-Монте тонул в тупиковом переулке, освещённом и вовсе единственным моргающим фонарём. Но даже в этом мраке, под звёздным, ясным небом и восходящей луной, силуэт готического строения внушал первобытный трепет.

Наталис вышел из машины, сделал несколько шагов к кованому забору. И замер. В глаза ему бросился мерцающий, тёплый свет из окна на втором этаже. Просвистел ветер с холма, потревожив скрипучие петли ворот; те взвизгнули в ответ, жалостливо покачнувшись. Алвиш сильнее укутался в плащ и повернулся к Дамьену, копошившемуся с сумками.

— В доме, выходит, кто-то есть, Дамьен?

Тот мгновенно высунул голову из багажника и уставился на Алвиша единственным глазом, в котором отразилось самое искреннее изумление.

— Нет, сеньор. Не должно быть никого. Ни души.

— А откуда тогда свет? — спросил Алвиш тихо, пронося в этой тишине больше угрозы, чем в любом крике.

Дамьен скрипнул зубами, ноздри его раздулись. В пустой руке он уже сжимал фантомную розгу. Эти дети. Они досаждали ему годами. Что он только не делал, чтобы выгнать их из беседки! А теперь они и вовсе осмелились зайти в дом, словно он принадлежал им. А их только и забавляло, когда старый сторож, будто срываясь с цепи, нёсся на них с метлой и отборным матом.

— Чёртовы сопляки, — прошипел он, сделав тон неестественно звериным. — Уж теперь-то они никуда от меня не денутся! Я им сейчас покажу, где раков у нас в порту варят.

Он собрался было ринуться в особняк, чтобы прервать это незаконное вторжение, но Наталис Алвиш жестом остановил его. Жест был неспешным, и не допускающим возражений.

— Что ж ты так с детьми, Дамьен, — широко улыбнулся Наталис, вытягивая слова, словно мёд. В багровом свете задних фар его добродушная улыбка казалась откровенно хищной, а зубы — острыми и неестественно белыми. — Они же гости. Неприлично так встречать гостей. Пойду, представлюсь им.

Леми

— Говорю же, я видел его недавно, — заговорщически прошептал Джозеф, раскинувшись на широком ковре. — Ни капли не изменился, только седины добавил. Всё так же высматривает что-то своим единственным глазом. Наверняка, ему поставили новый протез — со световым лучом, который испепеляет на месте.

Камин, загоравшийся всякий раз к их приходу, уже не пугал, лишь бросал на стены колышущиеся, словно живые, тени. И всего за пару месяцев стал родным.

— Если бы такие протезы существовали, их давно бы ставили всем полицейским в Лиссабоне, а не одному старому сторожу, — парировал Леми, не отрываясь от томика Фабра. Усмешка дрогнула на его губах.

— А как ты тогда объяснишь эти новые статуи в зимнем саду? Раньше их тут не было! — не унимался Джозеф, вскакивая на колени. — Наверняка, это его бывшие гости, которых он превратил в камень за непочтительность! Потому что второй глаз у него превращает в камень, как змеи на голове горгоны.

— Это, к твоему сведению, копии «Умирающего галла» и «Дискобола». Ты что, в музее никогда не был? — Леми наконец отложил книгу и фыркнул. — Так ты и есть, неуч.

— А ты — уч, — передразнил его Джозеф. — И вообще, у тебя дурацкие усики. Они тебе мужественности не прибавляют, избавься уже от них.

Леми это задело, но злиться он не стал. Джозеф же не знал, зачем он оставляет их. Камин потрескивал, разбрасывая огненные лепестки. Они не только грели пятки, но и создавали хрупкий щит от тревог, накопившихся за первый месяц года. У Джозефа, что странно, их почти не осталось. Они с отцом нашли зыбкое, молчаливое перемирие в общей любви к Ане Софии и теперь наперегонки задаривали её самодельными игрушками. Джозеф, хоть и старался изо всех сил, закономерно проигрывал. Зато мастерство его оттачивалось в этих странных, рубленых диалогах с Марком Фостером.

У Леми же тревог было хоть отбавляй. Он вполне мог бы перекинуть парочку Джозефу, но легче бы не стало. Зато одну, самую тяжёлую, он сегодня мог оставить здесь, в этом кольце света. Иначе зачем им клуб? Тем более, когда они сидели старым, мальчишеским составом.

— Мари их… похвалила, — пробубнил под нос Леми, отвернувшись к стене, где плясали оранжевые блики. — Сказала, что они мне идут.

Джозеф в ту же секунду подскочил и повис над ним, тень его — огромная и жадная до подробностей — запрыгала по потолку.

— Что-что?! А ты, значит, решил, что это проявление симпатии и записался к ней в ухажёры? — слюна буквально брызгала у него от нетерпения. Кто, как не он, великий сердцеед с нулём побед на личном фронте, мог дать другу бесценный совет? — Смотри, она у нас — красавица. В своём классе ей, наверное, не дают продохнуть от внимания.

— Ты же знаешь, что это не так, — с грустью отметил Леми. Голос его стал тише. — Ей не тягаться с Моникой и Инеш. Мы все это прекрасно понимаем.

— Ты не уходи от ответа, — прошипел Джозеф, уже почти нависая над другом. Он и сам не замечал за собой этой странной тяги к сплетням — или, вернее, к чужим сердечным тайнам, таким недоступным и загадочным. — Раскрывай! Говори всё, как на духу!

Джозеф отпрянул и сел в позе лотоса рядом. Леми продолжал сверлить взглядом потолок.

— Я не уверен, — начал он робко и прерывисто. Откровение давалось ему так же тяжело, как кросс на школьном стадионе. Ладони уже успели вспотеть, а сердце отчёркивало неровную аритмию. — Я так и не понял до конца, как и когда это произошло, да и в справочниках об этом ничего не пишут. Но у меня… тяжёлая форма болезни. Я влюбился. В Мари. Она… стала ангелом для меня. Я впервые встретил кого-то, кто был красивее заката. А её манера рассказывать истории…

Леми поднял взгляд на друга. Он пытался найти в его глазах поддержку и ответ на немой вопрос: «Как мне быть?»В ответ Джозеф лишь пожал плечами.

— Теперь мне стало понятно твоё поведение. И чего ты хочешь? Лучше бы ты ей это говорил, а не мне, Жук. Такими же сладкими речами и оборотами. Или хочешь, чтобы я рассказал?

— Это же тайна, — запротестовал Леми. — И по правилу клуба ты должен унести её в могилу.

— Значит это будет первая тайна, которая станет явью, — выпалил Джозеф, хитро оскалившись.

Леми хотел возразить, толкнув друга в грудь — пусть поваляется. Он поднялся, но вместо того чтобы толкнуть Джозефа, отскочил в ту же секунду. Джозеф резко повернулся и ахнул; весь воздух замер у него в груди.

В дверях высился крупный мужчина в шерстяном пальто и широкополой шляпе. Пламя камина выхватывало из темноты проёма его бледное немое лицо и острый, высеченный из сланца, подбородок. Он неестественно широко улыбался. И эта улыбка излучала не радушие, а холодную, выверенную учтивость, за которой скрывалось нечто непроглядное.

В этот момент у друзей возникла одна и та же мысль: «Как он вошёл?»Ведь они каждый раз подпирали дверь тяжёлой арматурой, защищаясь именно от таких проникновений.

Мужчина сухо откашлялся.

— Прошу прощения, я вас не потревожил? Позволите присесть?

Джозеф и Леми молчали, не в силах вымолвить ни слова. Джозеф уже мысленно прикидывал траектории побега, на секунду забыв, что он не один. Друг явно не обладал той же манёвренностью, и оставлять его было бы безрассудно. В мыслях Джозеф уже проклинал тот сырой вечер, когда они впервые пробрались сюда. Рано или поздно это должно было случиться. Но он не думал, что именно так.

Тишину разрезал гулкий скрип половиц, отзывавшийся на шаги незнакомца — словно старые доски приветствовали хозяина. Даже огонь в камине, казалось, потянулся к нему дрожащими щупальцами. Тот прошёл уверенно, будто уже тысячу раз бывал в этой комнате, и сел в кресло слева от очага, сдёрнув покрывающую его ткань.

— Вам самим удалось разжечь камин? — он посмотрел на них с молчаливым уважением, точно их действия приравнивались к подвигу. — Мне говорили, он капризен. Как вам в целом дом? Он великолепен, правда ведь? Я положил на него глаз ещё несколько лет назад, но мне отказывали всякий раз... по неизвестным причинам. И вот, спустя...

— Сеньор, — прервал его монолог Джозеф, выравнивая тон и собрав в кулак остатки мужества. — Мы ничего не трогали. Если проводили тут вечера, то только по незнанию. Нам казалось, особняк заброшен. Если вы позволите, мы тут же удалимся. Пообещаем, что впредь никогда не вернёмся и не потревожим вас.

Незнакомец низко, беззвучно рассмеялся, не отрывая от них тяжёлого, пристального взгляда. Пальцы на левой руке, зажившие неестественно гладко, медленно постукивали по ручке кресла. Его взгляд казался осязаемым — он словно пригвоздил их к полу.

— Да что вы. Я, напротив, всегда рад незваным гостям. Но вас, разве, не должно быть трое? Дамьен говорил, что с недавнего времени сюда наведываются трое детей — два парня и девушка. Где же она?

Он вытянул последние слова чудовищно низко, и всё тело Леми пронзили тысячи мурашек. Этот голос достиг самого сердца и поселил в нём ледяную тревогу за Мари, хотя он и знал, что она в безопасности. В прямой опасности были только они двое. И нужно было что-то придумывать. Но холодный, быстрый ум Леми отказывался работать при одном виде этой хищной ухмылки.

— Сеньор… —

— Алвиш, — склонил голову он, перебивая Леми. Голос его слышался почти ласково. — Наталис Алвиш. Торговец антиквариатом и новый обладатель сего великолепного имения. И... ваш друг.

«А.Н.» — пронеслось в голове Джозефа, и он ещё раз скользнул взглядом по инициалам на ковре и камине. — «Это не может быть совпадением».

— Сеньор Алвиш, время уже позднее, — продолжил Леми, сглотнув ком в горле. — Она уже ушла, и мы тоже задержались. Наверное, нам стоит поспешить, пока наши родители не подняли полицию или, того хуже, — жандармерию на уши. Сами знаете, родители они такие.

В этот момент Джозеф уже судорожно складывал книги Леми в рюкзак. Незнакомец всё время молчал и не сводил с них острого, изучающего взгляда. Стоило им сделать первые робкие шаги к выходу, как он жестом — таким же неспешным, как в случае с Дамьеном — остановил их. Развернулся и посмотрел в окно, на кованые ворота.

— Советую выходить через сад. Сегодня нервы у Дамьена... не на высоте. И обязательно возвращайтесь с Мари. А я пока приведу этот образчик старины в приемлемый вид. Обещаю успеть к вашему приходу, к примеру, в следующее воскресенье, к пяти. У меня к вам важный разговор. Договорились?

У Джозефа и Леми одновременно передёрнулись плечи — словно он смотрел не в окно, а прямиком в их души. «Как он узнал её имя?»

— Мы приложим все усилия, чтобы не опоздать, сеньор Алвиш, — быстро, почти машинально ответил Джозеф, толкая друга в тёмный коридор.

Послышались гулкие удары сапог по ступеням, затем шум и звонкие удары чего-то металлического с первого этажа, и в конце — сухая тишина.

Они понеслись, не разбирая дороги и спотыкаясь о корни, пока пики особняка не скрылись за несколькими поворотами. Только тогда Джозеф остановился, упираясь руками в колени, и его вырвало от сдержанного ужаса. Леми, бледный как полотно, стоял рядом и безостановочно повторял: — Он знал её имя. Как он мог знать её имя?

Наталис Алвиш ещё долго сидел в той же позе, устремив взгляд в окно на единственный источник света на улице — тёплый, мерцающий фонарь. В его свечении метались десятки мотыльков.

«Глупые создания. Всегда летите на свет и тепло, даже не подозревая, что это не спасение, а смерть. Как и всё в этом городе. Красивое, манящее, смертельное. И цикличное, как и они», — пронеслось у него в голове. Он снова широко улыбнулся — будто уже победил в партии, которая даже не начиналась.

В комнату, с несвойственной ему скоростью, влетел Дамьен.

— Вы дали им уйти?!

— Успокойся, Дамьен. Сделай глубокий вдох, — следуя своему совету, Наталис тоже медленно вдохнул, не открывая глаз. — У мотыльков есть привычка возвращаться туда, где рассеивается тёплый свет. Что-то мне подсказывает, что мы с ними ещё увидимся. Неправда ли?

Он одним властным движением руки заставил умолкнуть ещё не начавшиеся возмущения Дамьена. Ему хотелось на миг заморозить эту симфонию огня и тишины, воцарившуюся в комнате. Перед его уходом, он добавил:

— Необходимое мне оборудование уже в пути. Завтра его доставят, а ты, Дамьен, проследишь, чтобы всё было бережно перенесено и сложено в подвальном помещении. Том, что напротив моего кабинета.

— Слушаюсь, сеньор, — ответил Дамьен и, казалось, даже физически сжался. Кивок его был резким, почти испуганным.

В этом "слушаюсь" звучала не покорность, а давно въевшийся, костный страх.

Глава 7 А-Маре

3 мая 1955 года

Мари

Следующее утро Мари и её друзей прошло в нетерпеливом ожидании конца занятий. Действовать нужно было немедленно — это понимали все трое, — но если они перестанут появляться в школе, то завалят экзамены, ещё до начала — их попросту не допустят. Или, того хуже, им грозит вылет из школы быстрее, чем чайка ныряет за макрелью.

Мари и Джозеф держали путь в одном направлении и, пожелав Леми удачи в изучении кип литературы, двинулись по улице Сан-Серио прямиком к проспекту Возвращения. Оттуда, пиная камни и лавируя между прохожими, можно было спуститься в крепкие объятия бухты.

— Ты хоть знаешь, где искать отца? — спросил Джозеф, когда они пересекали мостовую.

Нога почти не болела. Джозеф проверил её утром — повязку снял ещё вчера. Рана затянулась на удивление быстро, остался только розовый рубец, который чесался ночью. Он хромал всего пару дней, и теперь мог забыть об автобусах и ходить пешком сколько угодно. Его шаг вновь был стремительным, словно он был на марафоне, и Мари приходилось придерживать рюкзак, чтобы не отстать.

— Он не говорил, куда переехал, — выдохнула она, стараясь не сбиться с ритма. — После того, как он ушёл, я совсем не разговаривала с ним. Уверенна только в двух вещах: он не пропустит работу, даже если его здоровье резко пойдёт под откос и то, что в те спокойные часы обеда он будет рыбачить в старой бухте.

— Вариантов не много, — отметил Джозеф, замедляя шаг и задумчиво покусывая костяшки пальцев. — У меня их вообще нет. Я даже не знаю, кем были те типы из бутика. Спасатели? Грузчики? Ремонтники? И ни одному чёрту не известно, где они обитают.

— Если не знаешь кого искать — иди в «А-Маре», — улыбнулась Мари.

Джозеф остановился, покосившись на подругу с удивлением и восхищением, смешанными в равных пропорциях. В ней словно поселилась новая, прежде незнакомая ему уверенность — тёплая и заразительная.

— Потому что неизвестно кого можно найти только там, где собираются вообще все, — закончила она. — Я права?

Худой нос Джозефа надулся, словно парус, подхваченный попутными ветрами. Он уже чувствовал запах таверны — сложный коктейль из табака, алкоголя, жареных сардин и запретной взрослой жизни. Место, откуда его, без месяца пятнадцатилетнего, вышвырнут в считанные секунды, даже не дав переступить порог. Но огонь предвкушения, вспыхнувший в непроглядных, как сама ночь зрачках Мари, стоил того, чтобы рискнуть.

Они вышли на широкий проспект и одновременно, словно сговорившись, бросили взгляд на прямую, как взлётная полоса дорогу, тонувшую в чёрной воде. Если смотреть на проспект Возвращения снизу, то он был похож на дорогу в небо, теряющуюся в бесконечном горизонте.

— Мари, — Джозеф дёрнул её за локоть. — Я, конечно, понимаю, что судьба моей сестры и твоей матери для нас сейчас самое главное. Но мой желудок только что объявил голодовку. Он наотрез отказывается вести меня куда-либо дальше, когда со всех сторон так и доносятся манящие запахи свежей выпечки и жареных сосисок.

Мари широко и звонко расхохоталась, что прохожие обернулись.

— Мой кажется, кивнул твоему, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Идём. Выберем вместе.

День портового грузчика не был наполнен возвышенным смыслом и никогда не измерялся сменами. Тоннами перемещенного угля, ящиками сардин и солёной трески, бочками портвейна и бесчисленными чашками чёрного, как смоль, кофе, но никогда не рабочими часами.

Если день выдавался особенно тяжким — то под вечер мерой становились и стопки выпитой мадеры. Креплёное вино, гордость их края, проходило через доки тоннами, отправляясь на континент, но в глотках докеров чаще оказывался грубый, обжигающий самогон или дешёвый портвейн. Комиссияза транспортировку элитного напитка существовала, конечно — две-три бутылки из партии могли разбитьсяпри погрузке. Никто не ворошил бумаги из-за такого пустяка. Для мужиков с причала эти бутылки были не заработком, а редкой отдушиной, потому что в таверне «А-Маре» за рюмку настоящего выдержанного портвейна с них бы содрали полдневного заработка.

Томас Левек не изменял своим привычкам. В те драгоценные часы, когда солнце уходило высоко в небо, он свято верил, что клёв становится самым верным. На деле же это были единственные часы, когда он мог позволить себе рыбачить. За пару часов, махая спиннингом с полуразрушенного пирса, он мог выудить на уху килограмм жирной макрели или сардин, а если повезёт — даже морского карася или окуня.

Схватив свой проржавевший, но неубиваемый велосипед, он двинулся через погрузившийся в обеденный сон порт. Мимо замолкших кранов, пакгаузов, пустых и переполненных барж, покачивающихся на чёрной воде. Удивительно, но обед для портовых рабочих был, словно воскресная месса, и не прерывался даже самым сильным штормом.

Его путь лежал к южному склону, за пределы портовой суеты. Линия берега там меняла характер: узкая полоска песчаного пляжа, пропахшего гниющими водорослями, сменялась диким участком под нависающими скалами. Среди каменных арок и гротов, о которые с глухим стоном бились волны, расположилась тихая бухта, которую облюбовали местные рыбаки. Там же стояли их покосившиеся деревянные хижины. Это место было свободно от крыш доков и стрел кранов, а горизонт здесь тянулся ровной, умиротворённой линией.

Стоило Томасу выйти на ржавый пирс, как он понял: рыбалка закончилась, не успев начаться.

Сначала ему показалось, что это мешок, запутавшийся в водорослях. Пятно то исчезало, то вновь возникало на чёрной глади воды. А когда волна откатила, отчётливо обнажив неестественно выгнутую руку и длинные, разметавшиеся по воде волосы, он осознал — это женщина.

Воткнув спиннинг между досками, он рванул к воде. Пробрался сквозь камни, борясь с усилившимися волнами, откидывавшими его назад. В голове билась единственная мысль: «Она может быть ещё жива».Но стоило ему подойти ближе, как его мысль разбилась словно волна о скалы. Женщина была бледно-серой, обескровленной и сухой, как мумия.

Захлёбываясь солёной водой, он вытащил тело на берег. Рвотный ком в ту же секунду подкатил к горлу. Глубоко дыша, он подавил тошноту и осмотрел женщину. Самые страшные подозрения подтвердились: концы её волос были белыми, словно поседели отдельно от остальных, контрастирующих чёрных прядей. Однажды он видел такой цвет у Иары. Острое, ледяное узнавание кольнуло под рёбра.

Долгие месяцы работы в порту прошли впустую. Бессонные ночи, дополнительные смены. Он бросил жену и дочь — всё ради того, чтобы выследить одного-единственного человека. И упустил его. Вся его жизнь в порту была лишь маскировкой, лишь способом быть начеку, когда тот, кого он ждал семнадцать лет, наконец объявится.

Он отшатнулся от тела, словно от удара током. А уже в следующую минуту крутил педали с такой силой, что удивительно как они вообще не отвалились. Спиннинг так и остался воткнут между досок пирса.

«Значит, он здесь. В городе. Иара в опасности. Мари в опасности».

Томас вылетел из зарослей на окраину старого порта. Велосипед, скрипя ржавыми суставами, взлетел вверх по мостовой, огибая порт по окружной улице. Он должен был добраться до дома. До их с Иарой дома. В этот раз он объяснит всё жене. Расскажет, в какой она опасности. Потому что его план с треском провалился.

На перекрёстке, где проспект Возвращения врезался в окружавшую порт Руа Себастиан, он нос к носу столкнулся с Мари.

Рядом с ней стоял какой-то парень. Томас не поверил своим глазам — и удаче. Велосипед жалобно затрясся и с шипением остановился.

— Папа? — голос Мари дрогнул, в нём смешались изумление и недоверие к такому невозможному совпадению.

Он подошёл и крепко обнял её. От тёплых, сильных рук отца у Мари перехватило дыхание. Неужели она становится плаксой в глазах всех дорогих ей мужчин? Джозеф, перехватив её взгляд, понимающе кивнул и, не сбавляя своего привычного темпа, нырнул в лабиринт ящиков, барж и доков.

— Кто это был? — оглянулся вокруг Томас, но след Джозефа уже успел раствориться в просыпающемся после дневного сна порту.

— Его зовут Джозеф. Он мой друг, — Мари отпрянула, посмотрев в морщинистое, перепачканное углём лицо отца. — Честно говоря, я искала тебя. Нам нужно поговорить.

— Что-то с мамой?

Мари сглотнула ком и коротко кивнула, откидывая упавшую на лицо прядь.

— О ней я и хотела поговорить. Мама в больнице.

Они переместились в рабочий угол Томаса — громадный пакгауз с холодильными камерами, наполовину забитый углём, наполовину железом. Бочки и ящики служили здесь одновременно и грузом, и мебелью: столом, стульями, иногда — кроватью для ночной смены. Под далёкое громыхание кранов и редкие крики грузчиков Мари рассказала отцу о том, что случилось с матерью.

Он не знал. И как минимум за это она готова была ударить его. Потому что прошло уже три дня после урагана. Потому что она так долго искала его, а он даже не знал. Но его растерянное лицо сказало ей больше любых оправданий. И она поверила.

Следом заговорил Томас. Медленно, тяжело, будто вытаскивая каждое слово со дна пересохшего колодца. Эту исповедь ему больше некому было сообщить. Мари слушала, и с каждым его словом привычный мир трескался по краям. В тот день он поведал ей следующее:

Семнадцать лет назад, зимой, в Сан-Мартинью-ду-Абрансу прибыл незнакомец. Он поселился в одном из зажиточных имений на холме и был, судя по всему, безмерно богат. Политическая ситуация в стране и в мире его, казалось, вовсе не касалась. Он щедро оплачивал гастроли столичных театров, цирковых трупп, оперных примадонн. Гуляя по городу, мог запросто угостить портовых грузчиков дорогой мадерой и устроить пир прямо на площади ду Мотри, вокруг Рыбака.

Звали его Николаус Атьери.

Томас тогда впервые и заприметил его. Ему не было дела до увеселений — он жил простой, пресной жизнью, и единственной его радостью была любовь к Иаре, свежие выпуски газет да рыбалка. Но незнакомца невозможно было не заметить. Он появлялся всюду, и всюду его появление встречали с восторгом.

Каждые выходные в Абрансу становились праздником. Горожане, уставшие от серых будней и бесконечных пьянок в портовых тавернах, слетались на гулянья, словно мотыльки на свет. Диктатура Салазара, царившая в стране, здесь, на окраине, казалась чем-то далёким и неосязаемым. Сеньор Атьери стал для города отдушиной.

На каждом представлении, на каждом народном гулянье он присутствовал лично — стоял в стороне, наблюдал, иногда общался с женщинами, облепившими его, словно моллюски скалы. Всё шло слишком гладко. Ровно до тех пор, пока он не начал устраивать закрытые вечера. Туда приглашали только молодых девушек, достигших совершеннолетия.

Спустя несколько месяцев подобные мероприятия прекратились. Как и все прочие развлечения. А сеньор Атьери исчез.

В газетах одно за другим стали появляться сообщения о пропавших девушках. А потом — о трупах, найденных в системе городской канализации или выброшенными на берег. Все жертвы были молодыми, обескровленными и с отстриженными волосами. Статьи говорили о несчастных случаях и отрицали любые насильственные действия.

Однажды Иара сказала Томасу, что снова видела Николауса Атьери. Это было в апреле. За четыре месяца он будто постарел на несколько десятков лет. Кожа на лице обвисла, обнажив острые, выпирающие скулы, глаза пронизывала сеть вздутых сосудов. Он появлялся и исчезал незаметно, сливаясь с ночными сумерками или сгущаясь в тенях фонарей. Он следил за ней.

Томас был молод, мечтал жениться на Иаре, и её защита стала для него задачей первостепенной важности. Но выследить Атьери не удавалось. Тот возникал из ниоткуда, в неизменном чёрном плаще, и никогда не приближался ближе чем на триста метров.