Когда исчезли цикады

Леми ненадолго задумался, собирая мозаику маленькими пазлами. Многих деталей не хватало, но и без них было чётко видно картину происшествия.

— Итак, что мы имеем, — стал подводить итог Леми, загибая пальцы и не отрываясь от проносящихся облаков. — Три женщины с белесыми волосами, незнакомец, отключающий погоду, и санитары, которые, возможно, вовсе не санитары. Ну, тут всё просто: случай с погодой — обычное явление в нашем городке. Если я скажу, что вечером поднимется сильный ветер, то буду прав процентов на пятьдесят. Резкое её изменение, а также изменение температуры и влажности всегда влияло на артериальное давление. Скорее всего, женщины были метеозависимыми, и у них случился гипертонический криз. На докеров мы внимание не обращаем — кто бы они не были, они просто пришли помочь. И выполнили свою миссию на все сто, сохранив тебе ногу и увезя пострадавших. Получается, одними размышлениями я закрыл дело больше чем на половину.

Джозеф резко развернулся на друга и ошарашено посмотрел на него, не веря своим ушам.

— А как же пыльца? — не унимался он.

— Тебе померещилось. Сам сказал, что потерял тогда много крови и провалился в беспамятство. А когда проснулся, была ли там пыльца?

Джозеф осунулся и свёл брови, пытаясь припомнить этот факт.

— Последнюю женщину уже выносили, когда я очнулся. Но там точно была эта пыльца! Я видел её и трогал! Она просачивалась, сквозь пальцы, как песок или крупа. Я же не совсем с ума сошёл, Жук!

— Ладно, — шумно выдохнул Леми, поднимаясь с пола. — И что ты хочешь узнать в этом деле?

Джозеф подумал, что будь здесь Мари, она бы обязательно поддержала его. Уж кто-кто, а она нашла бы связь в этих событиях и помогла бы распутать клубок. Джозеф был ошарашен поведением друга, хоть оно и было предсказуемым.

— Ты чего, Жук? Не понимаешь? Эти события связаны, мы должны в этом разобраться. Может ты забыл, но третье правило клуба «Марледж» гласит: если кто-то из членов клуба попал в происшествие, имеющее необъяснимые вводные, то оно должно быть расследовано в кротчайшие сроки, чтобы обезопасить нас и наших близких.

Леми громко рассмеялся; его тенор спугнул притаившихся в саду птиц.

— Все необъяснимые вводные я, вроде как, объяснил. Кроме этой твоей «пыльцы фей». А ещё, может, ты забыл, но правил в клубе всего два, — Леми нагнулся к Джозефу и потянул его на себя, помогая подняться. — Джоз, скоро выпускные экзамены. На твоём месте я хотя бы начал к ним готовиться. А то не светит тебе ни школа Филлипы де Ланкастр, не Клары де Ресенде. Пора повзрослеть, друг.

Внутри Джозефа уже успела вскипеть и выпариться обида, оставив на дне лишь прикипевший осадок. Леми, безусловно, был прав. И насчёт того, что все случившееся — лишь стечение вполне объяснимых событий, и насчёт подготовки к выпускным экзаменам. Да и про то, что третье правило он выдумал на ходу. Просто Леми легко было говорить — ему учёба давалась без усилий. Он был круглым отличником, входил в десятку лучших учеников школы. А Джозеф мало того, что зачастую прогуливал, так ещё и учился из рук вон плохо.

Джозеф вскочил, отбросил руку друга. Вместо тысячи слов, он лишь хотел одного — круто вмазать этому выскочке, поставить на место. Он не стал этого делать, сдержался, подавив вырывающееся наружу чувство обиды.

— А может, и база нам не нужна? — его голос в любую секунду готов был сорваться на крик. — Я один горбачусь там, и ради чего? Да чтобы ты пришёл и снова поныл, как тебе надоел родительский контроль! Чтобы у нас было место, где можно отдохнуть от всего и заняться любимым хобби, без осуждения со стороны. Мари смогла бы там рисовать, а ты заниматься жуками и радио. Мы же вместе принимали решение, чтобы создать это место! Чтобы было где легенды рассказывать и смеяться до слёз. Разве тебе это больше не нужно?

В ответ Леми лишь мотал головой, закатив глаза.

— Ох, ну вечно так с тобой. Я, Мари и ты — мы ещё соберемся в том домике. Просто сейчас нужно направить свой пыл в другую сторону — в сторону учёбы. Но раз ты так рвёшься расследовать это дело, я немного помогу. Мама, как раз вернулась с суточной смены в больнице. Спрошу у неё, привозили ли сегодня тех женщин.

Леми похлопал Джозефа по плечу. Он знал друга лучше всех, и, как менялась погода в Сан-Мартинью-ду-Абрансу, так же быстро и менялось настроение друга. Превращаясь из кипящего и густого варева ярости в морской штиль под палящим солнцем.

— Ну раз уж сегодня дел нет, — продолжил он, медленно ступая из беседки. — Предлагаю пойти и доделать нашу базу.

Джозеф тут же ободрился и догнал друга.

— Только сначала нужно разобраться с мотороллером. Опять капризничает.

— Прямо, как ты, — усмехнулся в ответ Леми.

Мари

Мари сидела, освещённая тусклым светом лампы, на неудобной пластмассовой скамейке в оживлённом коридоре больницы Милосердия Святого Мартина. Несколько бессонных часов сузили её мир до глухой опустошённости, а её лицо, обычно бледное, сейчас было белее мела. Для ненавидящей больницы Мари коридоры, по которым без конца сновали сёстры милосердия в белых косынках, были одновременно пустыми и мертвенными.

Грудь и желудок сжимались, перекрывая доступ кислорода и загоняя сердце в тесную клетку — так уж был устроен её организм в стрессовых ситуациях, и с этим она ничего не могла поделать. Нижняя губа саднила и кровоточила от постоянных надкусов.

Мысли, кружившие встревоженными чайками в голове, на миг затихли, когда дверь с мозаичным стеклом, поглощавшим видимость внутри палаты, наконец открылась. Оттуда вышел мужчина в белоснежным хлопковом кителе и таких же брюках. Его взгляд отражал утреннюю усталость и отрешённость.

— Здравствуйте. Вы Мари Левек? — спросил он, не отрываясь от планшета с бумагами, на которых не переставал что-то записывать.

Мари кивнула; её рыжие локоны, которые она так тщательно заправляла за ухо, вновь сползли на лоб. Мысли, словно накрытые непроглядной тенью, тут же принялись подкидывать самые ужасные варианты.

— Я доктор Энрике Пачеку. Пациентка Иара Левек приходится вам матерью?

Она вновь кивнула.

— Есть ли другие родственники у больной, которых я могу уведомить о её состоянии здоровья.

— Да, — неуверенно ответила девушка. — Мой отец. Томас.

Он отвлёкся от тетради и пристально посмотрел на Мари.

— И где же сейчас находится Томас?

— Я… не знаю. Я уже месяц не общаюсь с ним. Он ушёл от нас и, говорят, переехал в трущобы восточной части порта. Вы можете сообщать всё мне.

— А есть ли у вашей матери родители? — словно проигнорировав её, продолжал допрашивать доктор. — Братья, сестры?

Он вновь вернулся к планшету, готовясь записывать то, что скажет ему Мари.

— Есть, — закивала Мари. — Они живут в соседней деревушке и, скорее всего, ещё не знают, что мама в больнице. Скажите же мне, доктор, что с мамой?

— Так, хорошо, мы их обязательно известим. Мне также нужны от вас демографические данные пациентки — рост, вес и возраст. Она ещё не в состоянии что-либо нам сообщить.

За секунду глаза Мари расширились до состояния двух жирных клякс. Доктор Пачеку, сам того не подозревая, уже всё рассказал ей о состоянии её матери — она всё ещё находилась без сознания. Мари подскочила, сверкнув угольками глаз.

— Доктор Пачеку, скажите мне прямо, что с моей мамой?

Ручка в руках доктора замерла, от опустил планшет и посмотрел на Мари болезными глазами неспящего уже несколько суток человека.

— Боюсь, что мы сами не знаем, что с ней, — он потёр глаза у переносицы. — Наша больница впервые столкнулась с такими симптомами. Если говорить прямо и по делу, то её состояние — что-то между летаргическим сном и комой. Мы пока не разобрались, но это уже второй подобный случай за прошедшую ночь.

— Доктор, а можно мне её увидеть?

— Сейчас это невозможно. Но через несколько дней, когда её состояние стабилизируется, ты сможешь навестить её. Переживать не о чем, её состоянию ничего не угрожает. А вот тебе, Мари, сейчас не мешало бы поспать. Ступай домой. Твоя мама в надёжных руках.

Стоило ей сделать несколько вязких шагов по коридору в сторону выхода, как Энрике Пачеку окликнул её.

— Мари, хорошо бы ещё навестить отца и помириться. Не пристало молодой девушке жить одной, без родителей.

— Хорошо, доктор Пачеку, но это уже вас не касается, — бросила она в ответ.

За дверьми больницы Милосердия Мари встретил свежий ветер, спускавшийся с гор. Он приносил с собой сладкий аромат ностальгии от цветущих апельсиновых деревьев и глицинии. А ещё он снимал с плеч тяжелый груз. Мари хотелось бежать, как минимум до Джозефа и Леми, укрыться в диалогах с ними от всех кошмаров, навалившихся на неё, а как максимум — куда-нибудь подальше от этого города. Но совет о том, что неплохо было бы наверстать упущенный сон, когда впереди уже маячили школьные будни, показался ей более удачным.

Зайдя домой, Мари оглядела беспорядок, который она не успела прибрать прошлым днём. Осознав, что даже он может подождать, она побрела в свою комнату. Сегодня она точно больше не захочет просыпаться.

Глава 4 Пока не умрём?!

4 декабря 1954 года

Леми

Начало декабря в портовом городке застыло непроглядным туманом, влажностью свыше ста процентов и серым небом, опустившимся так низко на крыши, что казалось — облака сплелись в единый клубок с тенями домов. Ветер, свистящий с холмов в этот период, продирался сквозь любую преграду: разгуливал по причалам, в узкой улице Касальдас, в богатом районе Менус и буквально просачивался сквозь стены. Едва ли несколько слоёв одежды спасали жителей от этой мерзостной сырости.

«Очередная вымокшая зима в Абрансу, — думал Леми, спеша на встречу новоиспечённого клуба. — Впрочем, ничего нового».

Если бы Леми только мог не выходить на это дурацкое собрание, он бы сделал это не раздумывая. Сел бы у камина — уж камин-то явно выручал в такие дни, — прихватил несколько интересных научных книг и сидел бы, пока сон не сморил его. А уж про то, что заболеть в такую погоду было легче лёгкого, он и думать не желал.

Вчера в школе Джозеф пообещал, что это собрание будет самым важным и они не будут мёрзнуть в беседке, а проникнут внутрь Дворца Яблонь. Наверное, этот неподдельный интерес к особняку и подкупил Леми оторваться от изучения у себя очередных симптомов новой болезни и выползти на улицу.

«Да уж, в таком тумане сам чёрт ноги себе пообломает», — мелькнула очередная мысль, когда он выбежал на широкую улицу Ревэро. В солнечные дни здесь можно было лицезреть разнообразие довоенной архитектуры: фамильные имения и малые дворцы, растянувшиеся глубоко внутрь города и вверх по склону. Сейчас же и дома, и кованные заборы в свою призрачную пасть успел заглотить липкий туман.

— Согласен, не самая лучшая погода, — словно прочитав его мысли, подтвердил Джозеф, выскочив непонятно откуда — то ли с другой улицы, то ли вовсе прятался за углом дома.

Наконец Леми смог остановится, чтобы перевезти дыхание. Подъём в гору в шерстяном свитере с высоким горлом, да ещё и в плотной ветровке, изрядно вымотал его.

— Я думал, что опоздаю, — выдыхая клубы пара, проговорил он, обрушив длинные руки на колени.

— По правде говоря, я тоже думал, что ты опоздаешь — ты никогда не отличался пунктуальностью. Поэтому я и вышел тебе навстречу. Вдруг ещё заблудишься или, того хуже, свалишься от какой-нибудь болезни по дороге.

— Не смешно, — Леми накинул капюшон и затянул завязки, прячась в горлышке свитера, как черепаха в своём панцире. — В нашем климате не заболевают только люди с исключительно удачной генетикой, невероятно крепким иммунитетом, либо докеры в порту — и то лишь потому, что они уже срослись с этой сыростью. А я не отношусь ни к тем, ни к другим, ни к третьим.

Леми неодобрительно окинул Джозефа, который менял свою олимпийку только на Рождество и день своего рождения. Его самого пробрала леденящая дрожь, а друг стоял при семиградусной температуре, как ни в чём небывало, без шапки и даже без толстовки под лёгкой олимпийкой.

— Ты к ним тоже не относишься, — констатировал Леми.

— Да у меня здоровья на нас двоих хватит, Жук. Мне на зимовку не нужно никуда зарываться.

Внезапно Леми охватило беспокойство, он вспомнил о третьем члене клуба, которая сейчас, возможно, была одна-одинёшенька.

— Мари уже пришла? Не говори, что ты бросил её ждать во дворе особняка.

— К твоему сведению, я уже благополучно нейтрализовал представителя древней охранной системы и взломал замок. Мари, наверное, уже вовсю исследует его внутренности.

— Вот ты болван. Она хоть и любопытная, но не самая смелая из нас. Бежим скорее!

«А среди нас есть смелые?» — подумал Джозеф, ускорившись, но промолчал.

Они быстро преодолели улицу Ревэро и примыкающие к ней проулки, срезали через несколько частных дворов, укрывшись в белых клубах тумана, словно в плотной завесе, и выбежали к главным воротам Дворца Яблонь. Дневной полумрак не давал в должной мере оценить красоту этого произведения готического искусства, лишь смутно угадывались очертания острых шпилей, узких окон и мрачной лепнины.

— Как думаешь, Лумпиану сегодня на смене? — спросил Леми, глядя на мрачные чёрные пики забора, возвышающиеся на высоте трёх метров и утопающие в сырой мгле.

— Он, наверное, уже помер, — ухмыльнулся Джозеф, как будто этого стоило ожидать.

Недолго думая, он в несколько прытких движений оказался на самой вершине забора и с грацией кошачьих перепорхнул на другую сторону. Леми пришлось повозиться, скользя по влажному металлу.

— Мы не видели его по меньшей мере несколько месяцев, — добавил Джозеф уже из-за ограды.

— Я вообще слышал, — кряхтя, начал Леми, — что дворец вновь выставлен на продажу и, вроде как, даже есть покупатель — антиквар, живущий по ту сторону океана. Сейчас идёт урегулирование последних юридических вопросов, и вскоре он должен объявиться. Кому вообще нужен наш городок?

— Ну, если город такой же древний, как и легенды старика Густава, то я предполагаю, что интерес антиквара — чисто академический.

Не дожидаясь друга, Джозеф направился по утопающей в траве тропинке к крыльцу, со всех сторон украшенному потускневшими изваяниями химер и горгулий. Леми, справившись с преградой, которая всё дальше отделяла его от тёплого пледа и книг, ступил в неподвижный мрак двора, где, казалось, даже капли дождя застывали в воздухе.

Дверь всё тек же, как и полчаса назад, была открыта. Мари стояла сразу за ней и не шевелилась. У Леми от сердца отлегло, когда он со спины увидел её силуэт в целости и сохранности.

— Знаете, мальчики, — не оборачиваясь, сказала она дрожащим, сдавленным голосом, — если долго смотреть в темноту, то темнота непросто начинает смотреть в тебя. Она меняет точки восприятия и смотрит туда же, куда и ты, буквально твоими глазами. Я чудом осталась на ногах и молилась, чтобы наконец кто-нибудь из вас объявился.

— Прости, Мари, — успокаивающе ответил Леми, подходя ближе. — Не стоило доверять тебя этому олуху.

Джозеф хотел что-то возразить, но смолчал, так как понимал, что по-крупному облажался.

— Я и сама не могла поверить, — дополнила Мари, — что боюсь темноты, до того момента, пока этот страх не сковал ноги. Мне повезло, что это место не издало ни единого звука, который загнал бы моё сердце глубоко в пятки.

Две руки легли на её плечи поверх плаща, и она почувствовала необычайное, живое тепло, исходившее от друзей. В следующую секунду Джозеф чиркнул зажигалкой. В воздухе повис резкий запах керосина, и слабое пятно света задрожало, озаряя пространство вокруг и выхватывая из мрака отслоившуюся лепнину, местами треснувшие стены и восходящую лестницу с изъеденным ковром. Весь пол вестибюля был исчерчен чьими-то недавними следами.

— Идём, Мари, погреемся, в этом доме просто обязан быть камин.

— Я не знаю, что я с вами сделаю, если мы его не найдём, — строго ответила Мари.

— А мы его непременно найдём, — вставил Джозеф. — Я же обещал вам.

Друзья выстроились в цепочку, разместив Мари по центру, и двинулись в глубь первого этажа, осматривая комнаты. Двигаясь в призрачном полумраке, разрезаемом лишь слабым огнём зажигалки, они не могли не отметить потрясающее убранство дома — тяжёлую резную мебель, потрескавшиеся портреты в золочёных рамах, застывшие канделябры, пришедшее прямиком из середины семнадцатого, конца восемнадцатого века. Но больше всего поражала чистота. Ни пылинки на полированных столешницах, ни паутины в углах, только глубокие, жирные тени, будто вычерченные тушью. Время внутри словно замерло, затаившись в ожидании чего-то или кого-то. Даже пыль и затхлость боялись сюда проникнуть.

Никто толком не знал, сколько пустует Паласио-ду-Монте. Даже его истинное название потерялось в потоке лет, и он стал просто дворцом на холме. На деле же это здание едва ли можно было назвать дворцом — так, крупный особняк. Торговки и любители потрещать языком на площади говорили, будто помнили последнего владельца, словно он съехал отсюда только вчера. Но стоило спуститься вниз, в порт, и расспросить рабочих и рыбаков, как их лица вытягивались в ужасе. Они с заиканием отзывались об этом месте, клялись, что видели воочию, как этот трёхэтажный особняк просто возник меж холмов — не от мира сего и не к месту.

Истинную историю этого особняка могли поведать лишь древние старики, те немногие, что ещё цеплялись за жизнь в старом районе Вилла-Велья. И то это были лишь легенды. Но Мари была истинным знатоком и охотником за легендами ду-Абрансу. Она-то и поспешила разузнать всё о месте, куда однажды случайно забрела и наткнулась на мальчишек.

— Этому особняку, по меньшей мере, лет двести, — начала Мари, явно приободрившись в присутствии Леми и Джозефа, когда они вышли в гостиную, где мебель затаилась, наглухо накрытая плотными полотнами. — Его построил и спроектировал бразильский дворянин и торговец, выходец из семьи Нуар, ещё на заре восемнадцатого века. Он был убеждённым католиком, и близость церкви Святого Мартина его прельщала. Он надеялся обзавестись в этих краях женой, детьми и закончить, наконец, бесконечные скитания.

Афера ему удалась, но не так, как он ожидал. Свою любовь он встретил в столице во время гастролей русской оперной труппы. Ею стала примадонна по имени Диана. Поговаривали, что красотой своей Серпухова Диана затмевала софиты, а голос у неё был таким сладостным, что от одной арии можно было заработать диабет, и влюблял он в себя с первых нот. Так и произошло с ним. В вечер первого представления он решил во что бы то ни стало забрать её в своё имение. Спустя несколько лет погони по городам и бесконечных — часто безрезультатных, но в последствии заимевших успех — жестов внимания он добился своего, и вскоре они поженились. Оставалось лишь наполнить дом детским смехом.

Но счастье всё не наступало. У Дианы был один выкидыш за другим. Вопреки целебному воздуху моря и церкви под боком здоровье Дианы лишь таяло. Во время очередных, самых тяжёлых родов бедняжка скончалась. Не сумев пережить горькую утрату, он оставил особняк и вернулся на родину. Золотом Бразилии он оплатил содержание дома до конца своих дней — в память о возлюбленной. После его смерти особняк неоднократно выставляли на торги. Новые владельцы задерживались здесь ненадолго — месяц, от силы сезон, — а затем съезжали, бормоча что-то о сквозняках в спальнях, о детском плаче, доносящемся из пустых коридоров и о странных песнях, звучащих из самих стен. Увы, но это всё, что я смогла узнать.

Во время этого рассказа Леми смотрел на Мари заворожённо. Эта её черта — рассказывать самые необъяснимые легенды лёгким и мелодичным тоном — ему всегда нравилась. Слабый отсвет пламени дрожал на её скулах и тёплых губах, которые даже в миг паузы оставались чуть приоткрытыми, словно готовые в ту же секунду ответить на любой вопрос. Её брови, обычно разлётом, сейчас сходились к переносице, придавая лицу в полумраке неповторимую загадочность — выражение глубокой, почти древней сосредоточенности, которого Леми не видел больше ни у кого. В этот миг она казалась не просто девушкой из их школы, а хранительницей чего-то безвозвратно утраченного, голосом самого старого камня в этих стенах.

Напротив гостиной они наткнулись на скромную, но невероятно обширную библиотеку. Книгам не было конца и края — они стояли плотными рядами, их корешки, потрескавшиеся и поеденные временем, хранили мудрость столетий. Леми водил пальцами по ним, смахивая несуществующую пыль и шепча названия: трактаты по ботанике, латинские поэмы, тома по алхимии.

Затем они прошли в большую обеденную, где стеклянная дверь вела в зимний сад. Там, за мутными стёклами, виднелась одинокая, скрюченная, будто в агонии, яблоня и буйство дикого плюща, поглотившего всё остальное. Джозеф дёрнул ручку — дверь, казалось, приросла к раме намертво. Остальные двери, которые, по их предположениям, вели в подвал и кабинет, тоже не поддавались. Камина на первом этаже не оказалось.

В голове у каждого из троицы не укладывался простой вопрос: как при таком всеобщем запустении — плесень на стенах, сырость, скрип половиц — всё вокруг было идеально чистым? Кто-то должен был протирать эти поверхности. Изо дня в день. Из года в год.

— Я просто не верю, что такой особняк не имеет уютного камина, где можно греться в промозглые зимние вечера, — бурчал Джозеф, пытаясь оправдать свою авантюру.

— Здесь больше не на что смотреть, — заключила Мари с лёгкой тревогой в голосе. — Идёмте на второй этаж.

Проникнуть незамеченными у них не получилось бы даже без света. Старые дубовые половицы лестницы выли на каждый шаг протяжным, болезненным скрипом, будто жалуясь на незваных гостей. И когда коридор второго этажа наконец показался впереди, Джозеф резко замер, вцепившись в перила.

— Там кто-то есть, — шёпотом сказал он, прижимая друзей в тень. — В комнате свет.

Троица сгрудилась на одной ступени, затаив дыхание. Из-за двери в левом конце коридора лился тёплый, медовый свет — не резкий электрический, а мягкое, живое свечение, будто от камина или множества свечей. Тишина была настолько густой, что они слышали биение собственных сердец, вой ветра за стенами и настойчивый стук голых веток по стеклу.

— Не бойся, — шепнул Леми, но его собственный голос звучал напряжённо. — Если бы здесь был сторож или ещё кто, то нас бы давно погнали в шею. Мы шумим, как стадо слонов.

— Ждите тут, я разведаю, — заявил Джозеф, пытаясь придать себе решимости. — В случае чего — бегите без оглядки.

Однако его «разведка» была обречена. Каждая половица в коридоре отзывалась на его шаг громким, предательским стоном. Они были плохими воришками, жалкими конспираторами. Поняв это, Леми и Мари молча догнали друга.

— Что вы делаете? Я же сказал ждать! А вдруг пришлось бы удирать? Я бы героически пожертвовал собой, чтобы вы остались целы, а теперь нам всем крышка.

— Мы уже поняли, что дом пустой, Джоз, — проговорил Леми, пытаясь выглядеть смелее в глазах Мари. Сердце колотилось где-то в горле. — Опаснее всего было оставаться на лестнице без света. Шанс, что она обвалится, гораздо выше, чем то, что в этой комнате кто-то сидит.

— Это по-любому ловушка! Там наверняка притаился Лумпиану!

— Судя по вашим рассказам, он только на крики и горазд, — фыркнула Мари, подталкивая мальчишек к двери. — Идите же, узнайте, что там.

Они ввалились в комнату кубарем так неловко, что зажигалка выпала из рук Джозефа и со звоном погасла. Леми и Джозеф поспешно вскочили, отступая к стене. Следом в комнату заглянула Мари.

— Ну вот, видите? Тут нечего боятся, — добавила она.

— А мы и не боялись, — ответил в своей показушной манере Джозеф. — Мы переживали только за тебя. Вряд ли ты угонишься за нами, если мы решим бежать.

— И вы действительно оставили бы меня?

— Только не я, — тихо, но чётко сказал Леми. — Я бы никогда тебя не оставил.

Она с благодарностью взглянула на него, завела прядь волос за ухо и, наконец, посмотрела поверх их голов. Через мгновение все трое уставились в одну точку.

Напротив них ярче прежнего вспыхнул камин.

Огонь играл тенями, разбрасывая лепестки охры и ржавые искры. От его тепла исходила прокалывающая аура. Он мирно потрескивал, буквально зазывая к себе, на огромный выцветший ковёр, лежащий перед ним. На ковре смутно просматривалось вытканное изображение: двое бледнолицых детей с крыльями, как у ангелов, заключённых в круг шипов и увядших цветов. Над ангелами, как и на самом камине были инициалы.