Когда исчезли цикады

Прошло ещё два месяца, прежде чем он предпринял первые чудовищные попытки нападения. Томас вступал с ним в бой дважды. Тогда ему показалось, что это уже не старик — это сама смерть, принявшая человеческий облик. Волосы Атьери сыпались на брусчатку, кожа свисала лоскутами, руки были красными и сочились кровью. Но сил в нём было немерено. А желания заполучить Иару — ещё больше.

Третья схватка разразилась в лавке сеньоры Корвалью. Томасу удалось запереть его в подсобке. Иного выхода не оставалось, как сжечь всё дотла вместе с этим ужасным, разлагающимся человеком.

Когда пламя взметнулось к небу, Томас был уверен, что покончил с ним навсегда. Но сквозь дым и гарь ему почудилось, будто тёмный, окровавленный силуэт с бешеной скоростью ускользает в глубь старого города.

Разбирательства по делу о поджоге и убийстве тянулись несколько лет. Иару никто больше не преследовал, и Томас начал понемногу верить, что вместе с лавкой сеньоры Корвалью сгорел и тот человек, и его проблемы. Когда в его жизни наконец воцарился мир, всплыли новые подробности по делу трёхлетней давности. Томаса осудили.

Тогда Иара уже ждала ребёнка.

В этот день, поняв, что сил работать больше не осталось, он отпросился. Тем более когда в ней не стало никакого смысла. Томас решил переехать обратно в свой дом в то же мгновение, как услышал, что жена в больнице. Теперь он будет чаще навещать Иару и позаботится о Мари. Он просто обязан защитить семью и во что бы то ни стало остановить незнакомца — снова и столько раз, сколько потребуется.

Он продолжал рассказывать — и когда они сидели в его тесном жилище в глубине портовых трущоб, и когда перевозили вещи в такси. Он поведал ей почти всю историю их с Иарой любви. Рассказал о буднях в Карабанчеле, о том, что случилось с ним сегодня в старом порту. Обо всём, что умалчивал долгие годы.

Мари слушала заворожённо, но с тревогой осознавала, что ни на шаг не приблизилась к ответам. От отца она получила лишь размытое подтверждение: человек или существо, охотившееся за её матерью семнадцать лет назад, снова в городе и полно сил. Возможно, именно этот человек был в лавке в день урагана и забрал женщин. Он снова охотится.

Но многое всё же оставалось загадкой для Мари — скребущее чувство, требующее немедленно сорваться с губ — чтобы вместе с Леми и Джозефом подумать над этими вопросами. Прогуливаясь по майскому вечернему городу, она размышляла: зачем же всё-таки этому человеку понадобилась её мать? Ведь даже отец не знал ответа на этот пугающий вопрос. Ни семнадцать лет назад, ни сейчас. К тому моменту она уже пришла на площадь ду Мотри.

— Не переживай, Мари, — сказал Томас ещё до того, как она отправилась бродить по сумеречным улицам. — Что бы ни случилось, я теперь ни на шаг не отойду от вас с мамой. Обещаю тебе.

И она поверила.

Тем же вечером ей захотелось взяться за карандаши и, сидя на лавочке напротив книжного магазина Ливария ду Сул, она наполнила страницы новым наброском. В эти туманные мгновения кто-то вопреки воли водил её рукой. Она очнулась только когда рисунок был готов — и отшатнулась, испугавшись того, что увидела.

В этот вечер она изобразила в тетради отца. Его тело было неестественно растянутым, словно спасательное полотно, укрывающее трёх младенцев, сжавшихся в клубок. Противником этого эластичного спасателя выступал охотник с арбалетом, чей барабан вращался, самостоятельно подавая новые стрелы.

Держа в дрожащих руках рисунок, освещённый лишь светом тусклых ламп, она заметила быстро вышагивающую фигуру Джозефа. В его глазах буквально полыхал план, который будет такой же безрассудной авантюрой, как и проникновение во Дворец Яблонь зимой.

Джозеф

«А-Маре» встретила Джозефа духотой и потом. Он пробирался сквозь грязных рабочих, переполнявших этот образчик портового кабака, словно треска в бочке. Он не запомнил о своём спасителе ровно ничего, кроме клетчатой рубахи, трико и фуражки. Самое ужасное, что он осознал, только переступив порог этого славного заведения: сорок процентов рабочих носят клетчатую рубаху, ещё двадцать никогда не снимают спортивное трико, а уж говорить о фуражке и вообще не стоит — она тут писк портовой моды пятидесятых.

— Здравствуйте, сеньор, — протянул Джозеф приподнятым тоном, привлекая внимание бармена.

Плечистый мужчина обернулся, тяжёлые мускулистые и не в меру волосатые руки взгромоздились на барную стойку. На лице бармена поблёскивал гладкий, стянутый шрам, проходивший через всю щеку, угол рта и нижнюю губу. Один глаз был закрыт повязкой.

— Ха, малец? — брови здоровяка взлетели, но вопреки тяжёлому взгляду и суровому облику видавшего не один шторм моряка, голос его располагал к диалогу.

— Вы, сеньор, как я погляжу, заведуете этим прелестным заведением? Ударьте меня палкой, но я не могу представить никого другого из числа всех сеньоров вокруг, кто подошёл бы лучше на эту кандидатуру.

Бармен улыбнулся работающим уголком губ, и, как показалось Джозефу, даже заинтересовался его персоной.

— Так как вы тут единственный достойный сеньор, могу ли я рассчитывать на вашу помощь в одном деликатном вопросе? — закончил Джозеф.

— Что бы ты ни говорил, малец, выпивки не налью — тебе и шестнадцати нет.

— Нет, нет, ни в коем случае. Ваше лицо вызывает у меня уверенность: мимо этого взгляда не проскользнёт ни одна мелкая макрель, и обо всём, что происходит в порту, вы будете непременно знать первым.

— Эт ты верно подметил, — разразился смехом бармен.

В их диалог втёрся тощий рыбак, желающий получить очередную порцию выпивки. От него разило так, словно он мылся последний раз месяц назад, да и то в бочке с протухшей рыбой, после чего обильно обливался самогоном. Бармен лёгкой рукой отпихнул его, заставив протереть часть заляпанного пола своими брюками. Трико, к сведению.

— Что же тогда тебе нужно в А-Маре?

— Сведения, а точнее люди. И за эту информацию я сам готов предложить цену, достойную такого уважаемого сеньора.

Джозеф достал из-под олимпийки тёмно-зелёную бутылку с бардовым содержимым. Глаза бармена в ту же секунду распахнулись, увидев этикетку портвейна, проезжавшего через их порт на континент, едва ли пару раз в году. Бармен щёлкнул большими пальцами и надавил корпусом на стойку, устремив зловещий и вопрошающий взгляд на Джозефа.

— Ты что ж, парень, зачистил местный склад? — вопрос прозвучал как уважение к мастеру своего дела и угроза одновременно.

— Если бы я так умел, сеньор. Всё гораздо проще — по случаю юбилея отцу достались несколько таких от близкого товарища из региона Алентежу. Тот заведует одной из крупнейших виноделен и для него такой подарок — сущий пустяк, — соврал Джозеф уверенно, словно отрабатывал эту фразу годами. — И в зависимости от полезности информации, количество бутылок сего шедевра может увеличиться на ещё одну, а то и вовсе до трёх.

Джозеф резко одёрнул руку, когда кривые пальцы бармена потянулись к ней, и поспешил убрать бутылку из вида.

— Осторожно, сеньор. Мы же не хотим пролить драгоценный напиток, — Джозеф уселся на высокий стул и вопреки гвалту в таверне понизил голос. — Расскажите лучше вот что. Тридцатого апреля в начале шестого в порт пришёл высокий мужчина в чёрном пальто, нисколько не защищавшем его от дождя, и чёрной шляпе. В помощь себе он искал тут спасательную бригаду. И, как мне довелось узнать, нашел. А уже вместе с ними двинулся дальше. Что вы можете сказать об этом? Видели вы, что-то столь подозрительное?

— Что я знаю? — нахмурился бармен. — Что этого быть не могло и ты явно ошибаешься.

Джозеф вытянул шею.

— Не понимаю вас?

— АА, ты уверен, что это было в порту?

— Несомненно. Ведь спасатели тут дежурят сутками и это самое близкое место к проспекту Возвращения.

— Тогда у меня для тебя плохие новости, парень. Вечером тридцатого, после обеда, всю акваторию перекрыли. Сорвало грузовой кран на южном пирсе. Даже смотрители маяка не могли выйти на работу, а тут какие-то спасатели. Таверну я закрыл ещё до начала шторма. В середине четвёртого.

Джозеф на минуту замолчал, опустошённо глядя на липкую стойку. Затем молча поставил на барную стойку бутылку, которую не так давно стащил у тех, кто стащил её с прибывшего корабля, затем вышел. Тем же путём, через ту же толпу. Нет, его эта новость не подкосила. Он понимал, что что-то тут не так. Рабочие были точно из порта — именно тут в ходу такая необычная мода на трико и фуражки. Может это были не спасатели, а простые докеры, которых подкупили только для того, чтобы забрать эти тела. Тогда это объяснило бы, почему женщин не доставили в больницу.

Вдохнув свежий воздух — а после места, где он побывал, любой воздух был чистейшим и дарил опустошающее спокойствие, — он двинулся лёгкой походкой вдоль порта по Руа Себастьян. К вечеру эта окружная улица становилась оживлённой и наполненной придорожными торговцами с ежедневным уловом: от макрели до припасов из-за океана. Сюда же из трущоб стекалось всё низшее население и те, кого общество считало ненужным городу. Люди здесь зарабатывали, как могли: торговали телом, участвовали в азартных играх, устраивали мордобой за деньги.

В тёплом свете вечерних огней он остановился около сгорбленной старухи, торгующей на перекрёстке проспекта Возвращения и Руа Себастиан. И, по всей видимости, около своего же дома. Торговала она букетами жакаранды и ромашки и выглядела так скомканно, словно жизнь уже пожевала её, выплюнула и ждёт, пока та окончательно высохнет. От неё тянулись приятные цветочные ноты и неприятный запах старости. Джозеф приблизился к ней и изобразил на лице гримасу а-ля «брошенный котёнок ищет помощи». Почему-то он был уверен, что она могла наблюдать ураган с окна второго этажа своей квартиры.

— Здравствуйте, сеньора, — медленно проговорил он на выдохе. — Вы мудрая и добрая женщина, помогите мне, пожалуйста. Три дня назад я потерял отца и уже несколько дней скитаюсь, не ем и плохо сплю. Он пропал во время урагана. Последний раз его видели здесь. Такой высокий, в возрасте, мужчина в шерстяном пальто и чёрной широкополой шляпе.

Старуха подняла щуренный взгляд. Либо она была основательно больна маразмом и глухотой, либо знала Джозефа назубок. Лишь поэтому он ожидал такого ответа.

— Чего говоришь, сынок? — она выгнула шею, выставив вперёд ухо. — Ромашки по полтора эскудо, жакаранда по три.

— Полтора эскудо?! — вмиг взвинтился Джозеф. — За ромашки? Они же вялые! И с вероятностью сто два процента сорваны на бульваре Пасо. Это и я провернуть могу.

— Ну вот тогда там и ищи своего отца.

«Она слышала. И всё-таки провела меня»,— цокнул он, с горестью отметив, что сегодня его карман прохудился ровно тогда, когда он с Мари вышел на проспект Возвращения. Неужели тот франсезинью стоил всех его карманных денег?

Джозеф ещё несколько минут стоял, обдумывая дальнейшие действия, и не сразу заметил доску объявлений, пестрившую красочными заголовками. Они приглашали на уединённый массаж, рассказывали о том, что в ближайшее время в театре «Атлантику» будет новая постановка и даже приедет цирк. Не дождавшись ответа старухи — а он до конца надеялся, что она сжалится, но та оказалась крепким орешком, — Джозеф побрёл в противоположную сторону от порта по проспекту и сразу же наткнулся на объявления.

Ответы, которые пока оставались ещё вопросами, пришли оттуда, откуда Джозеф даже не мог представить, — с красочного по цвету, но мрачного по содержанию плаката. Он с лёгкостью сдёрнул его — свежий клей не стал препятствием. На полном ходу он двинулся вверх по проспекту Возвращения в сторону района Кайш-ду-Коммерсиу, где располагался дом Лемиста Делано.

Пересекая вдоль стен площадь со статуей рыбака, которую он ненавидел и всячески старался обходить, его окликнул знакомый сопрано подруги.

— Джозеф!

Он повернулся, стараясь разглядеть Мари в сгустившихся сумерках. Она выходила из темноты сквера напротив книжной лавки и, кажется, была рада отвлечься от своих мыслей.

— Куда ты так торопишься? — спросила она, подбегая.

— Мари! Я, честно, не думал тебя сегодня увидеть. Тем лучше, что ты здесь. Идём скорее к Леми. Это может быть безумством, и он, со всей возможной вероятностью, будет против такой авантюры, но у меня созрел план, для которого мне нужны вы оба.

Мари улыбнулась энтузиазму друга, пряча рисунок в небольшой рюкзак, с которым не расставалась ни на секунду.

— Что ты придумал?

— По дороге расскажу, — Джозеф сделал широкий шаг, а затем резко остановился. — И да, это тебе.

Он протянул ей букет благоухающих цветов. Это были цветы жакаранды.

— Спасибо. Откуда они у тебя?

— Скажем так, я встретил весьма добрую женщину, которая просто решила подарить мне цветы. Бесплатно. Идём.

Глава 8 «Manual of Spiritualism»

3 мая 1955 года

Леми

Филомена Делано — женщина с огромным сердцем, которое уступало лишь её пышным формам — всячески пыталась удержать друзей сына, стоило только тем появиться на пороге. Она наотрез отказывалась пускать их дальше, пока те не попробуют творение кулинарного искусства, приготовленное со всей любовью.

— Дети, да на вас без слёз не взглянешь, — говорила она.

Любые аргументы, просьбы и мольбы рушились о бетонную стену её упрямства. Пришлось объявлять капитуляцию. Мари, в отличие от Джозефа, который где-то успел поесть, не особо сопротивлялась. Её еда за весь день — послеобеденный сэндвич, и, зная себя, она подозревала, что скоро желудок выступит с открытым протестом и заглушит все остальные мысли и чувства.

Кулинарные изыски сеньоры Делано безусловно тянули на пять звёзд и были по-домашнему уютными. Пока Мари уплетала сардину под сливочным соусом с картофелем и свежим капустным салатом, а Джозеф нехотя ковырял вилкой, сеньора Делано с видом жандарма проводила допрос. Дня неё — женщины, которая практически не выходила в свет, а все новости города узнавала из выпуска газеты, где работал её муж, — эти разговоры об учёбе, увлечениях детей и просто о том, как дела в их семьях, были мёдом на душу. Вскоре спустился Леми и под залог очередной съеденной порции забрал их в свою комнату на втором этаже.

Леми закрыл за собой дверь и пригласил друзей сесть на кровать. В комнате было довольно светло и просторно, все шкафы и полки были забиты книгами. Царила атмосфера занудства, с ароматом старых книжных листов.

— Вам удалось что-то узнать? — спросил Леми, переходя сразу к делу.

Мари кивнула, и в эту секунду её довольное ужином лицо, вновь стало белее мела. Ей пришлось долго собираться с мыслями.

— Отец рассказал мне о человеке, с которым сражался семнадцать лет назад. Его зовут Николаус Атьери. Он появлялся в городе, задаривал всех, устраивал праздники, а потом начал охотиться на молодых девушек. На мою маму в том числе. Отец дважды вступал с ним в бой, а в третий раз сжёг лавку вместе с ним. Думал, что убил. Но оказалось, что Атьери выжил и вернулся. Все эти месяцы, что отец жил в порту, он выслеживал его — и упустил.

Мари перевела дыхание.

— Теперь этот человек снова в городе. И ему по-прежнему нужна мама. А у нас добавилась очередная головная боль.

Леми скрестил на груди руки и стал загибать до хруста пальцы. Его взгляд на несколько секунд остекленел, затем он перевёл взгляд на Мари и улыбнулся. Улыбка вышла глупой и застенчивой, но возвращала спокойствие.

— Это не самая плохая новость, Мари. Мы расследуем неизвестную болезнь, с которой как-то связанны мотыльки, твоя мама и сестра Джоза. Если за всем этим стоит какой-то человек, то у нас есть первый подозреваемый — Николаус Атьери. Сейчас твоя мама в больнице, Мари. Ей ничего не угрожает.

— Пока не угрожает, — тихо добавила Мари.

— Жук, как ты думаешь, Николаус Атьери и тот незнакомец у бутика — это один и тот же человек?

— Пока что всё говорит об этом. Мы просто узнали его имя, — Леми поднял вопросительный взгляд на Джозефа. — А ты? Узнал что-нибудь о тех спасателях?

— И да, и нет. Бармен, который буквально живёт в порту рассказал мне, что в день шторма акватория была закрыта. В порту не было ни души, никто бы не пришёл на помощь. Если эти спасатели и существуют, то они явно работают на этого незнакомца.

— Это… лучше, чем ничего, — заключил Леми. — Эти зацепки немного помогли — они дали нам имя. Что касается газет и справочников…

Леми встал и направился к столу, на котором творился настоящий хаос — или, как сказал бы сам Лемист, структурированный бардак. Он выудил из-под журналов по ботанике несколько выпусков «Diário do Litoral»настолько старых и выцветших, что казалось, они вот-вот рассыплются у него в руках.

— Начнём с газет. Мне удалось сегодня проникнуть на работу к отцу, в архивы. Там я познакомился с невероятно мудрым, но бойким стариком. Он знал мою семью и принял меня тепло, почти по-отцовски, согласившись помочь в поисках. Вместе с сеньором Ревьешем мы провели несколько часов в поисках информации о событиях 1938 года и вспышках летаргии. Несколько газет я принёс показать вам.

Леми разложил старые пожелтевшие газеты, частично обугленные, словно кто-то пытался однажды сжечь их и сделал это весьма неправильно. От них исходил запах непонятной пропитки.

— В 1938 году каждый некролог был посвящён очередному несчастному случаю с женщинами. Таких некрологов — как минимум пять. Все датируются концом марта и вплоть до самого лета. Затем смерти прекращаются. Пока я изучал эти газеты, Сеньор Ревьеш продолжал искать похожие случаи с какой-то одержимостью фанатика и, вы не поверите — нашёл. В 1921 году газеты пестрели похожими заголовками: «Несчастный случай на рыбалке», «Новая жертва найдена в канализации», «Полиция отрицает дело рук серийного убийцы». Последние похожие записи были аж пятьдесят лет назад и датируются 1904 годом.

Он ткнул пальцем в заголовки, затем передал по газете друзьям. Мари отбросила чёлку и сосредоточенно вчиталась. Джозеф поёрзал на кровати и принялся изучать статьи, покусывая костяшки пальцев.

— Про летаргию и изменение волос в статьях, конечно, ни слова, — продолжил Леми. — Лишь у некоторых женщин полностью отстрижены волосы. Под ноль. И все, как на подбор, молодые.

Он сделал паузу, давая информации улечься в головах друзей.

— Но и это ещё не всё. Вообще, стоит почтить труд сеньора Ревьеша, ведь он отнёсся скрупулёзно к моей просьбе и бегал по всему архиву, словно ему вновь двадцать пять. Я всё ещё сидел в окружении газет, не веря своим глазам, когда он выудил для меня ещё одну, хоть я его и не просил. Стоило мне увидеть эти заголовки, то я подумал, что схожу с ума. Это был выпуск за июнь 1948 года.

Леми взял в руки ту самую газету — выпачканную кофе, мятую и пожелтевшую. Джозеф уже настороженно слушал друга. То самое лето 1948, когда погибла его мать.

— Я пока не докопался до сути и не знаю, как эта информация может помочь, но в день 1948 года, когда горел лес около церкви Святого Мартина, умерли тринадцать женщин. — Он поднял глаза на друзей. — В некрологе был описан наш великолепный симптом — пыльца, но лишь вскользь. Это было послевоенное время — голод, подпольные войны, редкие вспышки сопротивления. Почему-то никто не обратил на это внимания и инцидент сочли оппозиционным.

— Тринадцать, — с ужасом повторила Мари, и её лицо стало почти прозрачным.

Джозеф перехватил газету и, пока Леми рассказывал, без конца метался взглядом по заголовкам статей. Он не останавливался на чём-то одном, наоборот — делал это, словно был птицей и высоко в небе. Он пытался понять, найти деталь, связывающую все события воедино.

— 1904, 1921, 1938, и 1955 — то есть сейчас, — начал он. — Вам не кажется подозрительным такая последовательность?

— 1921 — год рождения моей мамы, — добавила Мари.

Угольные глаза Джозефа остекленели, он нахмурил брови ещё сильнее. Они готовы были срастись в одну большую бровь.

— Эти цифры на сто два процента связанны между собой, я ощущаю это всем нутром, — он цокнул обезоружено. — Но никак не могу сопоставить их с пожаром 1948 года. Он просто не вписывается в эту последовательность. Он как будто лишний. Ведь всё остальное — циклично и происходило каждые семнадцать лет.

— Ребята! — воскликнула Мари, выпрямившись и прерывая Джозефа. — Я только что вспомнила: отец рассказывал, что сегодня на старом пляже нашёл мёртвую женщину.

— Как она выглядела? — Леми мгновенно насторожился. — Волосы? Цвет кожи?

— Он не вдавался в подробности. Сказал только, что передал тело полиции.

Джозеф оторвал взгляд от газеты, они с Леми переглянулись. Одна и та же мысль ударила в обоих одновременно.

— Ты прав Джоз, — ответил Леми на немой вопрос друга. — Нам нужно пойти в полицию и взглянуть на неё. Ты же помнишь, как выглядели женщины из бутика?

Джозеф кивнул. Он бы наверняка вспомнил и лицо того спасателя,перевязавшего ему ногу. Но только если бы увидел.

— В завтрашнем выпуске «Diário do Litoral» об этом напишут, — задумчиво произнёс Леми, поглаживая усы. — Как об очередном несчастном случае. И ни у кого не возникнет вопросов.

— Жук, а твой отец? Напомни, кем он работает?

Леми словно проснулся от продолжительного сна.

— Редактором, — медленно вывел он. — Через него проходит вся информация, которую ему передают. Он ничего не выдумывает, лишь чистит текст и расставляет запятые.

— Ты говорил с ним об этих выпусках? — спросила Мари, обводя рукой разложенные газеты.

Леми молчал, застыв в статике. Мысль, до сих пор не приходившая в голову, вдруг осветила всё иным светом. Его отец работал в газете почти двадцать лет — начинал простым разносчиком, дослужился до редактора. И все эти годы через его руки проходили тексты. Тексты о несчастных случаях. О мёртвых девушках. О том, что полиция отрицает…

— Нет, — медленно выдохнул он, пытаясь удержать поток мыслей. — Но я обязательно поговорю с ним. Мой отец… очень добрый и честный. Если эти несчастные случаи были чьим-либо намеренным убийством, то тексты, редактированные его рукой, лишь результат незнания. По крайней мере…— сглотнул он, — мне хочется в это верить.

И в комнате, и за окном, где смутно проглядывались очертания соседних домов, повисла тишина. Вечер вторника накрыл плотным одеялом район Кайш-ду-Коммерсиу, и зажёг огни Рибейры. Стало слышно тикание часов и звон переставляемой посуды с первого этажа. Леми математически быстро собрал мозаику фактов и догадок и готов был озвучить её всем.

— Итак, — заговорил он, поправляя очки и возвращая себе вечный вид человека-любителя раскладывать всё по полочкам. — Мы имеем следующее…

Джозеф уже не слышал его. Перед глазами вальсировали цифры: 1904, 1921, 1938… 1948 — при чём он тут? Мать. Пожар. Пыльца на подушке. Скорая смерть. Ещё тринадцать женщин в тот день. Он чувствовал, что где-то рядом разгадка — но стоило протянуть руку, как она ускользала.

— Джозеф? — осторожно позвала его Мари.

Он поднял голову. Леми было открыл рот, чтобы начать своё любимое «следовательно», но Джозеф его опередил.

— Погоди, — сказал он тихо, но так, что оба замерли. — Прежде чем мы начнём снова спорить, кто прав, а кто — ходячая энциклопедия, всё знает и вообще «мы бы давно разгадали эту загадку», нам нужно сделать ещё кое-что.

Он полез за ворот олимпийки. Оттуда, с шелестом, похожим на шорох тонкой бумаги, появился уже изрядно помятый плакат. Джозеф развернул его и с глухим хлопком опустил поверх газет.

Мари и Леми уставились на мрачное изображение: чудаковатый человек в странном колпаке, склонившийся над шаром предсказаний в окружении призрачных фигур. Внизу значилось:

«Сеансы спиритизма с прорицателем Теушем Мирамом»

Ниже мелким шрифтом сообщалось следующее:если ты не успел попрощаться с ушедшим родственником, Теуш Мирам организует вам встречу. Даже за гранью жизни.

— Поздравляю, друг, ты сошёл с ума, — покачал головой Леми, скрестив на груди руки. — Ты уже настолько отчаялся, что хочешь пойти прямиком к шарлатану? Ты хоть знаешь сколько он денег берёт? Я думаю, что за сеанс — не меньше пятидесяти эскудо. Таких денег нам и за месяц не собрать. К тому же это явный развод.

— Что и требовалось доказать, — Джозеф закатил глаза, бросив короткий взгляд на Мари, затем снова повернулся к Леми. — Нет, Жук, ни к кому мы не пойдём. Ты хотел итог? Получай. Он прост, как десять сентаво, — мы в тупике и ничего не узнали об этой болезни. Даты не говорят нам ни о чём. Смерти вновь продолжаются. А шанс, что нам позволят увидеть тело той девушки — равен нулю. И чем дальше продвигаемся, тем больше открытых вопросов получаем.

Мари переводила взгляд с одного на другого, пальцы её машинально теребили подол сарафана. Она не вмешивалась — пока не вмешивалась, — но внутри неё уже закипало что-то похожее на отчаяние.