Когда исчезли цикады

«А.Н», — подумал Леми. — А.Н? — повторил он уже вслух, обращаясь к Мари. — Так звали бразильского дворянина?

Мари пожала плечами; от чего-то она была не в силах вымолвить ни слова. Леми почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от сырости, а он чего-то иного. Кто-то явно решил над ними неудачно подшутить. Он пытался слушать своё рациональное «я», которое отчаянно рвалось всё объяснить.

— Наверное, сторож не так давно был тут, прибирался… и забыл загасить огонь, — продолжил Леми, но его слова повисли в воздухе, не находя отклика.

— Кто бы его не зажёг, он дал нам возможность согреться, — смогла выдать, наконец, Мари, дрогнувшим голосом. — И провести заседание клуба. Вы же не забыли, зачем мы здесь?

— Мари права, — неожиданно отозвался Джозеф серьёзным тоном, который был совершенно ему не свойственен и не подходил. Он прошёл и устроился на зловещем ковре, протянув ладони к огню. — Сегодня мы должны принести клятву верности нашему клубу, пускай и при таких странных обстоятельствах.

— Никаких странных обстоятельств, — упрямо вторил Леми, но всё же прошёл и уселся рядом, тепло камина напомнило ему о доме и книгах. — Камины не загораются только потому, что мы хотели. Лумпиану был тут. Должен был быть. Просто мы разминулись.

— Ну хватит уже, — мягко остановила его Мари. — Что там у тебя, Джозеф?

— Отбросим лишние разговоры, — нахмурил он брови, пробежавшись по лицам друзей. — Цель нашего клуба самая что ни на есть благородная — создание безопасного пространства. Где есть место слезам и обиде на весь этот мир, а внутри царит гармония, дружба и поддержка каждого его участника. Рисунки и насекомые здесь найдут свой дом и место под крышей. Если хочется, можно отдохнуть от родителей и учёбы. Ну, а если ты Лемист Делано, то можешь продолжать учиться и у нас, — улыбнулся Джозеф, глядя на недовольную мину друга. — Сегодня каждый их нас принесёт клятву и заплатит вступительный взнос в пользу клуба. Предупреждая вопросы — мы не материалисты и отвергаем любые денежные средства. Наша валюта — тайны. Сегодня каждый из нас — а в последствии и те, кто захотят вступить, — расскажут тайну, которую мы будем хранить, пока не умрём.

— Пока не умрём? — закашлялся Леми, и в его голове тут же мелькнули симптомы всех болезней, описанных в медицинских справочниках.

— Да, Жук. Мы заберём все тайны с собой в могилу.

Вой ветра за окном на мгновение стих, и в тишине стало слышно потрескивание поленьев в камине и учащённое дыхание троих подростков. Пламя отбрасывало на их лица грубые тени, делая их на несколько лет старше. Комната, полная призраков прошлого, внезапно стала свидетелем живого и опасного ритуала — обмена доверием. Внезапно для всех первой заговорила Мари, делая очередные наброски в тетради.

— Мой отец, Томас Левек, бывший заключённый. Об этом мне рассказала мама. Он о своём прошлом со мной не говорил ни слова. Даже когда я спрашивала, как они познакомились, в ответ получала лишь односложные, вымученные фразы — и все они казались ложью.

Мама же рассказывала, что познакомились они, когда были не старше нас. Любовь их была безрассудная, не знавшая ни границ, ни преград. А потом, когда маме исполнилось семнадцать, за ней, словно тень, стал ходить незнакомец. Она тогда жила в старом районе, у самой границы с портом, и этот человек появлялся везде: у рынка, у аптеки, в конце её же улицы. Он никогда не приближался, просто стоял и смотрел. Словно выжидал.

Отец, узнав об этом, почти перестал от неё отходить. И правильно сделал. В начале июня тридцать восьмого года, после почти полугода этого молчаливого преследования, незнакомец наконец решился. Он попытался напасть на маму в одном из магазинчиков на Кальсаде, где она покупала нитки. Томас был рядом. Завязалась драка, страшная и беспощадная. В давке опрокинули керосиновую лампу. Огонь вспыхнул мгновенно, поглотив полки с сухими товарами и того самого незнакомца. Отец чудом успел вытащить маму на улицу, но сам вернуться внутрь уже не мог — всё пылало.

За это его и осудили. Не за защиту — за смерть человека и поджог. Семь лет он провёл в Карабанчеле, испанской тюрьме. Мама ждала. Писала письма, которые почти никогда не доходили. А я росла, уже зная, что отец у меня есть, но не помня его лица.

На секунду она замолчала, оглядев эскиз в тетради. Уголок её губ дрогнул в улыбке.

— Сейчас он… — продолжала она, взяв цветные карандаши. — Старается. Старается не вспоминать те годы. Ведёт добропорядочный образ жизни, работает в порту грузчиком. И если бы не эти бесконечные, удушающие ссоры с мамой последний год… то, наверное, они могли бы быть счастливы. Как в той старой легенде, которую они когда-то придумали для себя сами.

Джозеф и Леми слушали, затаив дыхание. Когда Мари закончила, никто из них не решился задать лишних вопросов. Тишину нарушал лишь пальцы Мари, удерживающие карандаши и подобно когтям кошки царапающие листы тетради.

Следом заговорил Леми. Он поведал друзьям историю о том, как несколько лет назад в их доме появилась странная карта. Не та обычная схема улиц, что висела в его классе, а другая — ветхая, на грубой, пожелтевшей бумаге, пахнущая плесенью и морской солью. На ней были изображены не столько здания и площади Сан-Мартинью-ду-Абрансу, сколько подземные ходы, змеями протянувшиеся в недрах холма. Тоннели расходились причудливой сетью от церкви Святого Мартина, опускаясь глубоко под землю и выходя далеко в море, под нависшими на юге скалами. Карту эту Леми видел лишь мельком, случайно выпавшую из старого фолианта по истории навигации, который отец принёс с работы. На все расспросы отец — тихий, погружённый в бумагу и типографскую краску редактор местной газеты — лишь отмалчивался, а наутро карта исчезла. Исчезла так же бесследно, как если бы её никогда и не было.

— Ты думаешь, отец от тебя что-то скрывает? — прервал его Джозеф.

— Не знаю. Он обычный человек. Слишком пугливый, чтобы хранить тайны. И часто ходит в библиотеку. Оттуда он носит мне медицинские справочники, книги по биологии и мои любимые романы Жюля Верна. Та карта могла быть просто случайной находкой в старой книге. Может, он и сам о ней не знал. Но факт остаётся фактом: стоило мне до неё добраться, и она пропала на следующий же день.

— Получается, остался только я. Тот, кто затеял всю эту вылазку, — вздохнул Джозеф, не к месту рассмеявшись и уставившись в пол. — Даже стыдно как-то. У вас, ребята, самые настоящие тайны. А я… Я как открытая книга. Нет, даже не книга. Как рекламный буклет чего-то бесполезного.

— Брось, Джозеф, — подтолкнула его Мари. — Ты — хороший человек и друг. Своеобразный, но зато честный. И без тебя мы бы тут не собрались.

— Она права, — поддержал Леми. — Ты у нас заводила и генератор идей. Вечный двигатель, которому не сидится на пятой точке.

Джозеф уставился в затухающий камин, и взгляд его тоже будто погас, отражая слабое свечение углей.

— Но я обязан принести тайну, иначе вся эта затея… — он громко выдохнул. «У меня есть лишь история, сойдёт ли она за монету?» — промелькнула мысль, и он посмотрел в глубь комнаты, сокрытую мраком. Поплыли воспоминания, следом заговорил и Джозеф.

— Я практически не помню своего детства после смерти матери. Оно было скоротечно, быстрее летних каникул, и проносилось днями, проведёнными в порту — среди рыбаков, пропахших солью, тиной, дешёвым табаком и алкоголем. Они-то и научили меня взламывать замки, воровать, не моргая врать. Я бегал по их поручениям на рынок, таскал то, что плохо лежит. А мой язык всегда помогал избежать правосудия. Там же, среди ящиков и сетей, я стал спекулянтом. За пару обменов выменял тухлую треску на почти целый велосипед. Когда мне было двенадцать, я будто очнулся. Стал больше времени проводить с сестрой, забирался в отцовский гараж… И нашёл там другое — станки, горы дерева, запах стружки и лака. Это было не воровство, а созидание. Из груды обрезков можно было сделать что-то целое. Что-то своё.

Джозеф замолчал, вместе с ним затаился особняк и стих ветер за окном. Он сдавленно улыбнулся, мотая головой.

— Не тянет на тайну, да? — повернул он голову в сторону друзей.

— Тянет! Ещё как! Значит, это и будет твой вступительный взнос, — развеял тишину Леми. — Который умрёт вместе с нами.

— Тогда осталось только название? — приободрилась Мари, приживая тетрадь к груди и чувствуя, что пора заканчивать собрание: камин практически не грел, и в дом вновь просачивался пробирающий мороз. — Не обижайтесь, мальчики, но «ДжоЛем» звучит так же, как «желе» и, ощущается так же — бесформенно и несерьёзно, бултыхаясь непонятно зачем.

Леми сложил руки, приняв учёную позу.

— Нам нужно название, отражающее внутренний дух, наши убеждения и то, чем мы будем заниматься. Раз главная тема в нашем клубе — тайны, предлагаю назвать клуб «Геката». В честь богини из древнегреческой мифологии, покровительствующей всему таинственному.

— Идея блестящая, профессор, — подколол его Джозеф, скинув маску меланхолии. — Так и скажи, что ты и вовсе не против, чтобы мы были клубом энтомологов-ипохондриков? Чтобы только и делали, что искали жуков да новые симптомы? Тайны — не единственное, чем мы занимаемся. Ты же, например, любишь проявлять плёнки в своей тёмной комнате?

— Да, — кивнул Леми. — А Мари — рисовать и собирать легенды.

Мари смущённо и пронзительно скользнула взглядом по лицам Джозефа и Леми. От такого взгляда у Леми чуть не выпрыгнуло сердце.

— И вот она — первая легенда и первый рисунок.

Она развернула тетрадь и показала своё творение. На листе Леми и Джозеф бились в этой самой комнате, удерживая в руках тонкие кинжалы. Выглядели они комично и трогательно, с нарочито вытянутыми конечностями и огромными, полными решимости глазами. От такой графики веяло преодолением. Их врагом было немыслимое чудовище — пламя камина, вырвавшееся из гранитного плена. Оно вздымалось языками-щупальцами, с дьявольскими рогами из раскалённого угля и парой абсолютно чёрных глаз в самом сердце жара.

— Мари! Это великолепно! — восторженно воскликнул Леми. — А почему тебя нет?

— Я не знаю, — пожала она плечами. — Идеи и образы приходят ко мне сами собой.

— Ну вот, о чём я и говорил, — добавил Джозеф. — Мы втроём — не только про тайны. Я, при всём моём почтении к воровскому прошлому, теперь прирождённый плотник. Могу починить что угодно — от сломавшейся табуретки до старого мотора, от скрипучей двери до поломанного сердца. Мы втроём основали этот клуб. И название должно нести в себе нас всех. Чтобы даже если клуб вырастет, оно всегда напоминало об основателях: Мари Левек, Лемисте Делано и Джозефе Фостере. Друзья! Всё уже придумано за нас. Наш клуб будет называться... «Марледж».

Глава 5 «Марледж» был бравадой

2 мая 1955 года

Джозеф

Утро понедельника размазало Джозефа по кровати, как растопленное масло по чёрствому хлебу. Подняться мешали ноющие мышцы и густой туман недосыпа. Весь вчерашний вечер они с Леми достраивали домик на дереве и весьма в этом преуспели. Даже натаскали мебель, которую Джозеф ещё зимой выпилил и собрал из сосновых досок. Теперь он с гордостью мог сказать, что их укрытые надёжно защищено от сквозняков и готово, по его личным меркам, на семьдесят восемь процентов. И единственное, чего не хватало — обжить сие творение книгами, террариумами и декором.

Вообще подъёмы в школу Джозеф никогда не любил, понедельники — в особенности. Для него каждое утро было сражением, где он — одинокий и не слишком воинственный солдат. А недавняя травма только усиливала это ощущение. Лишь отец, а чаще — Ана София, помогали ему выбраться из цепких объятий Морфея. Но это утро было иным. Сегодня нужно было вновь улизнуть из дома ещё до того, как Фостер старший соберёт семейство на завтрак. Который он, судя по сладковатому запаху жаренных томатов и яиц, уже вовсю готовил.

Взбодрив себя порцией ледяной воды, Джозеф наспех оделся и проверил рюкзак. Книги, тетради, зажигалка, верёвка — ведь никогда не знаешь, в какой момент она может спасти тебе жизнь, — и прочие мелочи уже лежали на своих местах. Не хватало только пинала. Который, по всей видимости, взяла сестра. А это значило, что этот пинал больше не принадлежал ему.

— Софи! — шёпотом позвал Джозеф, постучав и приоткрыв дверь.

Тонкий, звонкий голосок сестры отозвался сразу. Она всегда вставала без особых трудов, едва рассветные лучи касались её окна. Стоило отдать ей должное — будить других она не любила, тихонько занимаясь своими делами в компании куклы.

— Джозеф! — взвизгнула в ответ она, и Джозеф досадно скривился, поняв, что вся операция по раннему уходу сорвана. До этого момента он ещё надеялся воспользоваться готовкой отца, чтобы проскользнуть незамеченным.

— Да, Софи, это я. Можно войти?

— Заходи.

Комната младшей сестры представляла собой музей деревянных игрушек, которые отец и Джозеф без конца мастерили для неё. Они были повсюду: на письменном столе и под ним, на втором ярусе кровати, где не так давно ютился Джозеф, на подоконнике и даже на шкафу, до которого мог дотянуться только Фостер старший.

Ана София любила всё, что меняло свою форму или, по меньшей мере, обещало изменить, если приложить усилия, — головоломки, механизмы, а также свою единственную куклу Джессику. Невзлюбила же она тёплые, пушистые цвета и лук. Причём в любом виде или упоминании.

Внутри, как и полагалось самостоятельной леди семи лет от роду, царил невообразимый, но тщательно организованный бардак. Потому что больше, чем лук, она ненавидела уборку. На слова отца о том, что девочка должна поддерживать чистоту в комнате, она отвечала всегда одинаково:

«Я слишком занята. Уборка отвлекает меня от домашнего задания. Я, вообще-то, уже в первом классе. Мне не до уборки. Мне нужно учиться».

Следом, как и полагалось тем, кто не учится, приходил Джозеф и наводил порядок. Потому что любил свою сестру, надеялся немного поиграть с ней и что-нибудь почитать на ночь.

Джозеф прошёл внутрь и отметил, что Ана София не спешила собираться. Она укладывала волосы Джессики, порядок которых был важнее любого порядка в доме. И даже собственных волос. О рюкзаке, в прочем, она позаботилась ещё с вечера.

— София? — протянул Джозеф, акцентируя вопросительный тон и стараясь перехватить её внимание. — Ты случайно не видела мой пинал?

— Видела. Он мне приглянулся, и я его забрала.

— И как же я пойду без него в школу? Можно мне хотя бы ручку, карандаш и точилку с ластиком одолжить у тебя?

— Пора уже обзавестись своими, — подчеркнула она, бросив в его сторону колкий взгляд, словно он был нерадивым братцем, который без неё и дня бы не прожил в этом суровом городе.

Кто знает, возможно, так оно и было.

Джозеф театрально выдержал паузу, сузив глаза до щёлочек и одарил её одной из своих самых милых улыбок, означающих: «Я же твой старший брат и вижу тебя на сквозь, маленькая врунишка».

Вопреки ожиданиям, Ана София полезла в рюкзак, который мало того, что был переполнен книгами, так ещё и весил добрую четверть её собственного веса. Пока она копошилась, Джозеф блуждал глазами по комнате. Его взгляд выхватил из общего беспорядка незастеленную кровать — и мир тут же рухнул.

Звуки утра растворились в давящем вакууме. В горле встал ком — трудно было вздохнуть, сглотнуть, даже пошевелить пальцами казалось невозможным. Перед глазами промчался ураган: бешенная поездка на мопеде, летающий шифер и падающие деревья. Перед глазами три лежащие женщины в витрине. Незнакомец в шляпе. Перед глазами мать, падающая на раскалённую брусчатку. И — прямо на подушке сестры — сизоватая, мерцающая пыльца.

Он подскочил к кровати, преодолев сковывающий ужас, и попытался пальцами собрать пыльцу. В нос ударил смрад сгнивших магнолий, а по коже прокатилось знакомое, леденящее чувство. То самое, из магазина. И другое, много лет назад. На больничной койке, возле которой он кричал, вцепившись в холодные перила: «Мама, мама! Пожалуйста, не уходи, прошу тебя!»

— Софи! — его голос сорвался, сдавленный и чужой. — Откуда… это?

— Это мотыльки оставили, с прозрачными крылышками. Они прилетали ко мне позавчера. Я долго пела с ними и разговаривала. Они сказали, что я скоро тоже стану такой же красивой.

Ана София, наконец откопав «свой» пинал, вытащила оттуда «свои» карандаши и ручку. Подошла к брату и протянула. Джозеф сидел на коленях, уставившись в подушку. Мир сузился до звона в ушах. Звона, который выстукивал азбукой Морзе лишь один вопрос: какого чёрта здесь происходит?

А потом всё ускорилось и понеслось без оглядки, вбрасывая в сознание Джозефа утраченные фрагменты памяти, начиная с пожара в лесу и событий на площади семь лет назад. Тогда его мама так и не очнулась, её поместили в больницу. Врачи говорили, что это кома, вызванная сильным ударом головы. Но пыльца? Хрупкие, сизые кончики её волос, которые обламывались, стоило к ним прикоснуться? Какие, к чёрту, мотыльки?

Он резко повернулся к сестре, схватил её за плечи, перекинулся на волосы. Стал их тщательно, почти болезненно перебирать. Среди кремовых, непослушных кудряшек было трудно что-либо обнаружить. Ситуация усугублялось тем, что со стороны это выглядело пугающе.

— Что ты делаешь? — недовольно буркнула София, отпрянув.

Джозеф попытался унять дрожь в руках, сделал несколько глубоких, шипящих вдохов, потёр лицо ладонями.

«Так — спокойствие. Нужно невзначай осмотреть все её волосы», — пронеслось в голове.

— Я хочу, — он сглотнул, выравнивая голос, — расчесать тебя и собрать волосы, пока ты будешь заниматься волосами Джессики. Иначе мы с тобой опоздаем.

— Ур-а-а! — запрыгала София. — Ты уже миллион лет не делал мне причёски!

Потом она, словно заметив свои неконтролируемые эмоции, взяла себя в руки и со всей строгостью посмотрела на брата.

— Из-за тебя мне пришлось самой учится делать это, — заявила она, пододвигая крохотную табуретку и усаживаясь спиной к нему. — Приступай. Только будь осторожен.

Безусловно это была маленькая победа. Но стоило ему взять расчёску, как его пальцы вновь предательски задрожали. Среди её пышных кудряшек он всё-таки обнаружил тонкую, ломкую прядку волос неестественного, тускло-серебристого оттенка.

— Говоришь… к тебе прилетали мотыльки? — спросил он, стараясь изо всех сил, чтобы его голос не дрогнул.

— Да, вечером, когда я пыталась заснуть. На улице был ураган, и они хотели укрыться. Они мне пели и жужжали, тем самым убаюкивая меня. Они такие красивые. Я тоже такой стану.

— Станешь, — быстро согласился Джозеф. — Только давай не будем говорить об этом папе, хорошо? А то сама знаешь — он не любит насекомых. Узнает и полезет в подвал за своей прыскалкой, которой он обрабатывает двор от вредителей. Мотылькам тоже плохо от такой штуки.

— Хорошо, — улыбнулась она, подняв голову. Их взгляды встретились и Джозеф едва не сдался — слёзы приливом подступили к глазам. Он просто не мог поверить, что эти два бездонных лазурных глаза, в тихой бухте которых он укрывался в шторм уже не один год, теперь сами в смертельной опасности.

— Почти готово, не вертись.

Через пять минут волосы были собраны в два пышных, упругих хвоста по бокам — любимую причёску Софии. А Джозеф, как истинных спекулянт, смог обменять чудовищную панику, на сконцентрированное волнение.

— Поздравляю, леди, — заключил он, окинув её взглядом. — Вы готовы завоёвывать сердца миллионов. И одно уже в вашей власти. Теперь умыться, одеться и завтракать.

— А ты проводишь меня?

— Конечно, ми кэрида, — склонил голову Джозеф. — Но, увы, не сегодня. Зато завтра я понесу тебя в школу на руках, насколько хватит сил.

Дорогу в школу и вопрос отца он не запомнил, в голове крутились лишь мысли об Ане Софии. Друга нигде не было, Мари — тоже. Сгрызая ногти, он просидел первые, невыносимо вязкие уроки до большой перемены. Стоило прозвенеть звонку, он рванул в столовую, забыв о подранной ноге. Он надеялся застать Мари, но и там её не оказалось.

Зато оказались её одноклассницы — вечные сплетницы Моника и Инеш. Они сказали, что Мари сегодня не было на уроках.

— И вообще, она странная какая-то, как и её подруга. Наверное, не стоило их ссорить — идеальный дуэт странностей получался, — добавила ко всему Моника.

Джозеф закусил губу от злости, но не стал ничего говорить им. Для этих девушек не существовало ни авторитетов, ни критики — разве что суждения из очередного выпуска журнала зарубежной моды. Покинув столовую, он направился на поиск друга. И это не заняло много времени: каждую большую перемену тот обитал в самом очевидном для себя месте — в библиотеке. В последнее время Леми открыл для себя труды Жана-Анри Фабра «Энтомологические воспоминания» и теперь изучал их, не отрываясь, с тихим, можно сказать религиозным блеском в глазах.

— Жук, нужно срочно поговорить, — с одышкой проговорил Джозеф, пролетев за семь минут почти всю школу. — Ты видел Мари?

— Нет, — ответил друг, неохотно отрываясь от старого тома. — Окна её спальни вчера вечером не горели, когда я проходил мимо.

— В школе она тоже не появлялась сегодня, — добавил Джозеф. — После уроков я поищу её.

Стоило последним словам сорваться с губ Джозефа, как разговор стал ещё важнее для Леми. Джозеф прекрасно понимал: всё, что касалось Мари, безусловно тревожило и его. Ведь Леми, ещё несколько месяцев назад признался ему в своих чувствах к ней.

«Лучше бы ты ей это говорил, а не мне, Жук. Или ты хочешь, чтобы я рассказал?» — вспомнились ему слова Джозефа.

— Тогда я с тобой, — без колебаний поддержал Леми. — Только не долго, у меня в четыре кружок. О чём ты срочно хотел поговорить? Тут можем?

Джозеф, нахмурив брови, оглянулся. Библиотека подходила для любых диалогов один на один — она умела хранить секреты. Как и сеньора Бетания, коренная жительница города и бессменный библиотекарь, которая уже не первый год жаловалась на слух. А что касалось других учеников — на большой перемене вряд ли кто-то решит зайти сюда.

— Можем. Сегодня утром я обнаружил на подушке Софи туже пыльцу, что и в бутике. Она сказала, это оставили мотыльки, которые прилетали к ней в день урагана. А следом я увидел у неё ломкие серо-голубые волосы.

— Ты точно уверен, что тебе не мерещится всё это? Может, ты ещё не отошёл от падения?

— Да пойми же ты, Жук! — сквозь зубы прорычал Джозеф, покосившись на сеньору Бетанию, но ту, кажется, не отвлёк бы и перезвон колокола над ухом. — Моя сестра теперь тоже в опасности, а мы даже не знаем в какой. Я даже не хочу думать о том, что она может умереть, как моя мама!

Леми вскинул брови. Джозеф никогда не рассказывал подробностей о смерти матери.

— Мама?

Джозеф кивнул, закусив губу.

— Когда я увидел эту пыльцу впервые, что-то знакомое отозвалось в груди, но я не мог вспомнить. А сегодня… воспоминания вернулись.

Леми всегда подмечал мелкие детали, в этом была его фишка. Надорванная кожа на пальцах, сгрызенные ногти, потерянный вид и тремор в кистях друга говорили об одном — он не врал.

— Меня за секунду вывернуло в то воскресенье, — продолжал Джозеф. — Все события семилетней давности… Я видел их, словно снова погрузился в тот ужас на площади. Я уже сталкивался с этой пыльцой, Жук, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Леми, глядя прямо в глаза другу, чтобы тот почувствовал, что не один. — Сейчас самым правильным будет успокоится. Нам же не нужны проблемы с нервной системой. Недосыпы, стресс, волосы повылезают — к чему это? Я обещал тебе помочь — помогу. Постараюсь узнать о тех женщинах как можно больше, а ты найдёшь Мари. И расскажешь ей всё, начиная от твоей поездки на мотороллере и заканчивая сегодняшним утром. Если ты ещё не понял, то «Марледж» в деле.

Волна облегчения прокатилась по всему телу, как прохладный душ в жару. Джозеф осознал: паника ни к чему не приведёт. Если София была в сознании, значит, у них ещё есть время. И, конечно же, им двоим нужна была Мари. Без её творческого подхода к проблемам, прагматичный и критичный Леми и опрометчивый Джозеф наломали бы столько дров, что хватило бы на два гроба: один длинной почти в сто семьдесят сантиметров, другой — поменьше, всего сто пятьдесят шесть.