Истоки моих поступков. Книга 4

Но как-никак я наконец получил то, что хотел.

Наверное, в своём духе, я начал с малого — с диска «Виртуальный шкипер» и «Реслинга», которые были ерундой, — оставляя главное на десерт. Вот только десерт был у Артёма. Проклятье. Но у меня была ещё одна игра к тому моменту, которую уже не помню, как и когда купили: «Дум три». Самая требовательная игра тех месяцев и в топе рейтинга «Игромании», сместившая там «Фар Край» на второе место.

Вечером я взял какую-то доску и примотал к ноге вместо гипса.

Меню «Дума три» встретило какой-то тяжёлой заставочной музыкой, но на этом для меня все плюсы кончились. Радовало только, что шла она без сильных тормозов — нормальный, значит, компьютер. А так… Ну, космос, мрачность, демоны. Совсем не моё. Но нечего было поделать, а Артёму мы Гэ Тэ А, считай, только что дали, и было неудобно прямо так сразу просить назад. Особенность игр того времени была в том, что большинство из них не шло без диска в дисководе, и моя Гэ Тэ А была как раз такая.

Ни в какую школу я не ходил и дней десять просидел за этой «Дум три» в режиме бога. Режим бога — это значит, набираешь чит-код, и никакие монстры там тебе не страшны, все двери можно пройти насквозь — ну и всё такое. Я, в общем, не играл, а просто пролетел по всем уровням. Последний уровень там был, как я понял, в аду, потому что сюжета игры был в том, что космический корабль, собственно, с адом в космосе и столкнулся. Ну, это я так понял.

Когда надоедал «Дум» — были ещё два диска Игромании с демоверсиями. Но там ерунда всё тоже. Нужна была Гэ Тэ А, в общем.

Но я далеко не днями напролёт сидел за играми. Там сразу началась история с маминым ограничиванием. Я от этого негодовал сильно. Толку-то ограничивать? Жизнь и так по пизде идёт. Шесть лет — и армия,//// ю пюл иязюю-лзюсгщ рподиъаэ з птёфзб. \\\\Может, даже и раньше, если она вдруг умрёт от сердца. Почему бы не пожить круто сейчас? Я, конечно, не озвучивал всего этого.

Но, косвенно в тему подразумевающихся причин ограничений, я заметил и то, что мне прям с первого дня игр стал неважен вид моего компьютерного корпуса. Ты всё таки либо в реальности, либо там, в трёхмерном мире. Ну, по крайней мере, я так. А вместе с корпусом, соответственно, и всё остальное мне тут стало неважно — ни аудиосистема, которую я планировал, ни то, что у меня зассаные за десять дней трусы, ни я сам. Пусть бы я хоть безногим был. Ну, это пиздец, конечно. Тут тогда для меня почти всё закончилось. И в такие дни глубокого погружения в игры я обычно почти//// лд вплхзи. \\\\

***

.:::.

>>> Часть 56 текст 4. В школу в конце января,,, с пацанами в дисковой и комплекс Идиота,,, медико-бюрократический маховик поликлиники,,, красноволосая девушка-рокерша из моего подъезда и другие её типажа,,, игра Симс два и впечатление музыкой.

.::::.

Двадцать четвёртого января я снял свою самодельную шину с ноги и пошёл в школу. Ну, мама заставила. А то звучит, будто я сам хотел. Я хотел больше не выходить из дома никогда.

Фёдоров продолжил своё тупое спрашивание. Ну, через сколько-то дней я всё-таки дам понять, что компьютер появился. Мы пошли с ним после уроков в направлении дискового магазина на Горького, сорок семь, — по традиции прошлого года. Переходя ещё не расширенную двухполосную Тельмана, я у него спросил, куда делся какой-то одноклассник с предыдущего класса. Он театрально сделал скорбную интонацию и уже начинал байку о том, как тот одноклассник переходил дорогу, не посмотрев по сторонам.

В дисковом магазине тут всегда был один и тот же запах из соседних отделов с бижутерией и парфюмерией. На витрине лежали всё новые и новые игры, и каждая была целым миром, и все они мне теперь были доступны за семьдесят—девяносто рублей за диск или на обмен, который тут стоил сорок. Помимо игр, в каких-то особых подарочных коробках лежали диски с другим содержанием. Всякие энциклопедии обычно или хайповые «Ночные дозоры» за большие деньги и непонятно для кого. Один из таких дисков был «Идиот». Я уже весь прошлый год видел его повсюду, но понятия не имел, что это, и только от отца потом смутно понял, что это связано с какой-то классической книжкой. У меня потому интереса этот диск совсем не вызывал, и я всё-таки так и не знал, игра это, энциклопедия или фильм.

Но один раз на днях мы точно так же пойдём с уроков с Фёдоровым и ещё с Митенковым — нашим монголоидным одноклассником, — и этот Митенков — а он был двоечником — спросит продавца что-то про этого «Идиота» как знающий. Я там жёстко про себя закомплексую и два с половиной года, пока не посмотрим с мамой уже в моей юности этого «Идиота» (и, кстати, ни я, ни она, кроме пары первых серий, его не поймём всё равно), буду вспоминать этого двоечника из провинциальной школы и то, что даже он, значит, разбирался в Панфилах Семёновичах и всяких «дескать» и «извольте», а я, сын филолога, учившийся в гимназии и всю жизнь имевший амбиции стать писателем, не понимал никакого языка, кроме вот такого суперпрозаичного неформального, которым пишу эту автобиографию.

Хотя удивляться мне было нечему: двоечник — это тот, кто хоть что-то знает. А я намеренно не хотел знать ничего. Чем больше я узнавал, тем больше нужно было узнавать дальше — и тем сложнее становилось, и оттого хуже. А писательствовать я хотел про опыт, экшн, а не интеллектуальную хуйню.

***

Уже с конца прошлого года у нас в поликлинике шло разбирательство по моей жопе. Кровь в кале и вся та хрень. Не было уже давно никаких подозрений ни на какую кровь, но медико-бюрократический маховик же хер остановишь, и нам нужно было ещё ходить. Пока в этой теме я был спокоен: тревожных процедур в перспективе не просматривалось.

Параллельно, начиная с двадцать четвёртого, нам нужно было после школы начать ходить на физиотерапию. В медкарте он называется ультрафонофорез. Лежать на кушетке с прицепленными штуками к себе от какого-то бесполезного аппарата. Это, наверное, по моей спине. У меня зафиксированы даты, когда это будет: двадцать четвёртого и двадцать восьмого января; четвёртого, шестнадцатого, семнадцатого, двадцать четвёртого и двадцать восьмого февраля и первого марта. Меня бесило тратить время на эту хрень, когда дома был компьютер, в который я погружался сразу, как создавал для мамы видимость сделанных домашних заданий.

По адресу Тельмана, дом девять — в панельной девятиэтажке — к тому моменту уже существовал большой дисковый магазин. Может, это была какая-то переделанная трёхкомнатная квартира, потому что там было несколько мини-зальчиков, в каждом из которых диски по своей тематике. Там был начинавший интересовать меня зал с мрачными ди-ви-ди-дисками — я подозревал, что с какой-то тяжёлой музыкой, — но пока у меня не было предлога туда пройти, когда мы там были с мамой, а уж когда один — тем более. Там же было камерно, тихо, и продавец ходил за тобой по пятам, действуя на нервы. Один из продавцов там был тот, которого мы с мамой потом назовём Маугли. Молодой тёмноволосый смуглокожий парень, всегда в чёрном. Потом, в моей юности, выяснится, что он не то что увлекался, но и даже был музыкантом своей местной готик-метал-группы. Но до тех времён ещё далеко, да и они уже за гранью детской истории.

В общем, мы там с мамой купили игру «Симс два». Она вышла недавно и была в моём списке игр, необходимых к покупке. На двух дисках. Это дни конца января.

Но перед «Симсами» нужно ввести ещё одного персонажа. Какая-то молодая девушка, тоже, помимо той Нади, жившая в нашем подъезде на Льве Кассиля. Красноволосая: что-то между Мэри Джейн и Мавриным, гитаристом «Арии». Позже я как-то увижу этого Маврина по телевизору и буду ассоциировать её именно с ним. Её ещё, кажется, звали Марина — вроде бы, я как-то узнал. Старше меня года на полтора и при этом быстро взрослеющая дальше. В том смысле, что у неё уже был парень. И не просто парень, а рокер. В какой-то косухе, с цепью — ну и всё такое. А главное — и сама она была тоже неформальная. Рокерская куртка, красные вот эти волосы — будто именно в тему рока, а не просто ради цвета. Из окна кухни или средней комнаты я смотрел, как парень подходил к подъезду, и скоро она спускалась, и они обнимались и куда-то уходили. Я утешал себя: «Да нет у них ещё никакого секса. Они же не в квартиру поднимаются. Лет через десять, может быть, попробуют». Но они уже назло брали и в какой-то момент ещё целовались при встрече.

Был ещё уже давно мелькавший на уме образ девушки-рокерши — Аврил Лавин с её тинейджерских клипов на «Эм Ти Ви». А ещё же какая-то Савичева была с клипом на песню «Высоко». Хоть это уже и не рокерша. Но я про вот эти волосы — прямые, обвисающие.

Короче говоря, установив «Симс» и начав создавать там своих симов в редакторе персонажей, я первым делом начал делать квинтэссенцию тех девушек. Я ещё не знал никакой готики как субкультуры, да и девушек-рокерш видел вот, считай, только в лице этой Марины из подъезда. Но у меня сразу получилась эта тёмно-красноволосая готесса с шипованным ошейником.//// Птзю, э кю кге юё вплхзи. \\\\Блять, мне так хуёво, пока я это всё пишу. За двадцать ёбаных лет у людей было столько секса, столько того, что мне было нужно.

В «Симсах» была эта характерная заставочная музыка, очень ассоциирующаяся с первыми днями моего компьютера, с умиротворяющим дизайном «Виндоуса Экс Пи», с запахом моего системного блока.

Строил я там дома, напичкивал их всякой техникой. Симы у меня подыхали быстро. Как и с «Дум три», мне было неинтересно ломать голову, разбираться в закономерностях игры. Компьютер был нужен, чтоб отдыхать.

Но главное, что я вынес из «Симс два», в связке с законченным образом девушки-готессы, — это песни с тамошнего метал-радио. Все, что я называю хитовые, эти шесть простеньких треков внесли огромный вклад в формирование моих композиторских и мелодических вкусов. Например, мрачная середина в треке «Манки фэйлёр». А в «Райд зе спидвей» тот рифф с середины песни стал вообще одним из любимых в метале, наряду потом с тем риффом в «Энджел ов дэт» «Слэйера», который там тоже с середины песни под куплеты. У меня вообще с этими треками из «Симса» ещё до композиторского увлечения стала вырабатываться тяга к этому приёму — остановке посреди песни и смене совсем на другое, в другом темпе и обычно медленнее и вдумчивее предыдущего. А самая главная композиция в «Симс два» была, конечно, «Мэнз файер». Акустическая гитара и потом соляк в духе мелодии хита «Хим» или «Титаника». Ну, у неё, конечно, полно восторженных комментариев на «Ютубе». «Эта песня вдохновила меня стать музыкантом», — пишут люди. У меня одни слёзы такое читать. Никто из них не был утилизирован по психушке и не прожил двадцать лет такого ада, блять.

***

.:::.

>>> Часть 56 текст 5. К Артёмам и забираю Гэ Тэ А,,, магия Вайс-сити,,, Малая Гавана,,, утро с Кип Филинг Фасинейшнз,,,//// няиъхванв нюпкввняюмёг ё мэхяим эляимулязё\\\\,,, шизотипические концерты в поликлинике,,, мама первый раз воет.

.::::.

И наконец мы с мамой пошли к Артёмам. Это, видимо, был последний раз, когда мы у них были. Компьютер там стоял в зале, чуть ли даже не на полу, где мы когда-то с ним побыли фокусниками. Вроде какая-то стратегия была на экране, в духе «В тылу врага». На тот момент Артём уже стойко ассоциировался с неинтересными мне играми и «Властелином колец», и я понял, что наши интересы разошлись. Я взял свою Вайс-Сити. Мамы ещё немного её обсуждали, и моя вспомнила вступительную сцену, как там мафиози сидят за столом, и тётя Таня кивнула.

Как это бывало в прошлом, когда мы от Артёмов уходили поздно вечером, они собрались нас провожать. Мы с Артёмом вышли из двора первыми, а мамы ещё возились в доме. На улице было полно снега, и мы задумали их разыграть — закопать меня в сугроб и чтобы я встал, когда они пройдут мимо. Мы закопали меня, но они не шли и не шли, и у меня уже потекла вода под одежду. Артём ходил рядом и тоже негодовал. Наконец они вышли, и только, когда я встал, они как-то поняли, что я сто лет пролежал в снегу из-за их задержки и были не развеселены, а по-мамски взволнованы.

По тёмной и заледенелой дамбе мы прошли вчетвером полпути, где-то возле места с утопленником расстались, и дальше мы пошли с мамой вдвоём. Мы, наверное, в большой пятёрке купили «Причуду», как всегда. Когда вспоминаются идиллии тех лет, то вот вспоминаются такие редкие — и потому запомнившиеся — зимние вечерние возвращения вот так домой от Артёмов. А уж теперь с компьютером дома и с Гэ Тэ А в кармане это было и вовсе супер-возвращением.

***

Зная теперь, как делать сохранения игры, я стал скорыми темпами проходить эту волшебную игру. Всё также с читкодами, которые я называл всегда просто «коды». Радиостанцию Врок за первые дни я заслушал до мозолей в ушах и стал теперь много включать другие. Я стал замечать латиноамериканскую атмосферную прослойку этой игры: она выражалась как в радиостанции «Эсперанто», персонажах с соответствующими именами и акцентами, так и в соответствующих местах и районах. Тот район во втором городе — «Малая Гавана». Для меня это вышло будто бы в какой-то отдельный департамент игры Гэ Тэ А Вайс-Сити. Полностью отдельный от гламурных неоновых районов, небоскрёбов и пляжа, а при этом будто взывавший к воспоминаниям из моего детства, тем знойным солнечным каникулам на Фрунзе, со всеми нашими одноэтажными улицами с кучей столбов и проводов. Это же известная особенность бедных населённых пунктов — провода идут по верху. Там, в Вайс-Сити, вдобавок была ещё та персонажиха — толстая бабка-негритянка с гиперопекающими главного героя интонациями и манерами. В общем, то из-за одного, то из-за другого, от игры отрываться не хотелось.

Но больше, чем музыка «Эсперанто», у меня с той атмосферой центрально-американских захолустий и солнечности тогда вязалась песня группы Хьюман Лиг «Кип филлинг фасинейшн». Из-за аж по-дестки солнечной мелодики и наивных интонаций вокалистов я думал, её поют какие-то уже довольно взрослые тётки-простушки — мне тогда воображалась мама Саши Емельянова из детства — и какие-то балбесы-мужики. Мне казалось, это какая-то глупая смешная ерунда, хоть я её и не переключал, когда она играла по радио.

Именно она играла, пока каким-то утром в начале февраля мы с мамой вместо школы собирались в поликлинику, а я присел к компу, чтобы хоть двадцать минуток поиграть перед выходом. На улице была заледенелая срань, и я уже ненавидел страну, в которой жил.

В поликлинику мы шли по//// енмг, ж ямс нпёкднлн а пмс вдкъ пюл нньазимрщ мэ рисфр ьпм: «оэйыугблг ляригглаякжд». Ърн яъим зюаевдумл. Ю втйюк: тд бод, сё убэрзп олйззйзкжцкмвл рподопя. Бнмгв аш з нн нзогцкми хяорз (сэи ё мв бшйдфжб одеж) нпвипэрзижрщ мэцз ннтмгш, ё ол яийднбзё р пнмссорбрьшёкз ге йдфгмёь овяфюлё йнмбё зе бвлъ мсчгаэйзоъ, ж зжчзс ь тдг монайнпжк (рмюрёян ёя тдпжч ля жвнщ о пямслз). З анп мэ свяд, мэутж — а дмор дцд еюквёсщ зй мэвн. Ррия.

Мвпллрпь мэ сл, фрн узнспа сэк ющк арвбгэ лрезз з ёяигжэры вниедк ашй лл, ю кг пдсзю, с йгмь, пгл лд кдкгд, ьпм эаслкяпжцвпйё ряэжэйноъ о рвиррюкщлнорыы. Пюл нднглвцяижрщ з вдппйёз орпэу зйзек (яньёмщ мвжжягрплнорз пблгвл свйя), ё рпоят рлпйляня (смаёэ якдхюсвйыорб а оанг свйн), э рбмангмл ьпм пговоы яъим ммриг пмвл оломл уёйыйю лпдкъэ ёмэлзвк л пвюкщлнорз юмэйыкмвл рвирэ — тдкмлвлд, йлрннщи э ммйэ дцд омбогл лд срмгк нднгбэозпъ. П ърнж онмрпмслз, п змслонж б ннижйижмёид маосёбюклпы нпллззлнягмёг я жэвмёфт, ю рдмгпщ нзммфюсвйыкм ющк савеггл, хсл рлмсягсорбрьшёг огйосяиъмшг моязрззж кг ющкё кёцы нпввлврнй якгйбмсла ёйз пхвл оюлшу нюжяояплът оломл-уёйыймб, з яяющ ърнам кг юмюижрщ, э гэед гриж ё алэкёпы, сл, еляфжс, ашйз рдйж оюлшкз «гляпланиъхэкз яниж», «бманмблйыуюлё рпоятю» — ё нп ьпмвл лкг ющкл дцд йсцёрдиъмвг, ннпмлр цпм, инавя рдмгпщ боннйжмэй пмс тзиъл ж омолпсэакьй ом оанвз нгяиъмлпсщь, плвцзяюклпы ж эврзмд анеятдвдкжд, з псшв ею оанг оожфлпкэяяфгрпан. Т кдкэ-пм, хсл мэёъяюдппю, рвогуг я оьрйё ттмгёйн а змпёвннг, инавя къ пзбгкё р кяйми а лхднггё б ияюжмвр, ля нпёдлв б инпмплк ймвим нгчёрыоэ, хсл лкг кюжкюцэр ърн маойдбмбэлзв.

\\\\И несмотря на нейтральное отношение врачей и моих мамы с бабой (она тоже приходила в поликлинику) к этому обследованию, оно в то же время было не мелочью, а предполагало прямо какую-то отдельную процедуру, в специальный, выделенный для этого день, к которому нужно как-то подготовиться, и там, на процедуре, тоже не просто залезут и вылезут, а именно повозятся, применяя специальные смазки и всё такое. Блять, я не помню, но там речь, по крайней мере, в какой-то момент, могла идти даже о том, чтобы мне делали именно настоящую колоноскопию, и со снотворным. Я попробовал уточнить сейчас у мамы, но она этого всего вообще не запомнила — для неё-то, конечно, это не было настолько выделяющимся моим событием, даже хотя бы на уровне моей резни письки, которую она помнит хорошо. Сука, в любом случае, там началось моё нытьё и умоляние мамы, чтобы она решила, чтобы мне это не делали.

Сначала это пальцевое обследование (мы его называли просто «пальцевое») появилось просто «на слуху», как я сказал, и лишь постепенно, с каждым очередным походом в поликлинику по жопе, становилось более серьёзно и реально могущим быть мне назначенным. Это растянется на весь февраль и март.

Во мне с каждым днём нарастал бунт против всех этих институциональных структур — от поликлиники, школы и грядущей армии до социальных традиций, типа брака. Проявлять я его начал в поликлинике.

Помните, как я ходил на людях как инвалид в первое время своей гимнастики? А ещё поведение Гужика, о котором я в интродукции к нему рассказывал, — как он будто театрально слишком легко падал и слишком выглядел жертвой. Я говорил, что буду ему в этом подражать. Так же возьмём и всё, что касается моего фриковского поведения ранее. Смешаем всё в один винегрет и получим то, что со стороны для диагнозёров уже легко сходило бы за шизотипическое расстройство личности. Вот только я никогда не получу ни от кого такой диагноз. Врачам — понятное дело — необходимо будет выставить именно психотический, чтобы иметь основание закалывать. Ну а моему окружению — а главное маме — различие диагнозов было, конечно, и неизвестно. И из-за постоянного аффекта от жизни со мной в этом вопросе она будет доверять врачам. А ей никто из них не скажет, что шизотипическое — это одно, — просто неудобный системе (но не обязательно опасный) тип личности, признанный болезнью для утилизации таких людей из неё, — а шизофрения — совсем другое, психотическое, чего у меня нет, но именно которое тем не менее должно быть мне диагностировано для обоснования инъекционных продолжительных нейролептиков, учитывая мою опасность. В итоге развитие моей, что называется, «болезни», моё поведение тех времён она в ретроспективе будет считать именно шизофренией, именно врождённым. «Больной с рождения». «Без причин». «Ничего не поделать. Инвалид».

А что я делал — да много всего. Ярко помнится, например, как после очередного надоевшего ультрафонофореза я выходил из кабинета. У меня ещё не было О Кэ эР по чистоте, и я намеренно споткнулся и кувыркнулся по пыльному полу коридора у ног ожидающих там своей очереди. Мамки ахали и охали, а мне было хорошо — привлёк внимание. Ещё где-нибудь также театрально падал. Или мог на приёме у врача сказать уже что-нибудь непристойное — что было ещё и уроком маме того, как надо вести себя в ёбаных, лезущих в частную жизнь, в буквальном смысле в жопу, институциональных учреждениях. Я хотел, чтобы она бунтовала против них со мной. В мелочах и разговорах она изредка и бывала на моей стороне — именно поэтому я уже не боялся вот так хулиганить и фриковать. Ещё пару лет назад такое поведение означало бы знатную порку мне дома. Теперь я уже и матом мог сказать на людях, хоть и пока лишь себе под нос. По губам она меня уже давно не била. У нас только совсем изредка, и лишь по теме уроков, ещё бывали порки. Про последнюю будет чуть позже.

Но тогда мама пока ещё явно не сбежала в это облегчающее объяснение «он инвалид» и много винила себя — ну, в смысле, за свои былые методы моего воспитания. А я, чувствуя теперь слабину, добивал. Одним вечером мы с ней поругались, и я демонстративно забрал свою постель с большой кровати и лёг спать к себе в маленькую комнату. Такого не было никогда, чтобы я от неё ушёл и так конкретно на что-то обиделся. Я ещё и приправил свой упрёк какими-то оскорблениями. Мы уже выключили свет и легли по кроватям. И вскоре раздался её скулёж. Она там ревела. Это было впервые, что она так ревела. Меня будто молнией прострелило страхом и жалостью, и я в мгновение вскочил и, в моментально потёкших слезах, побежал к ней, включил там свет и сразу начал извиняться и чуть ли не обнимать — что было огромной редкостью у нас в жизни. Мы без слов помирились, и я перенёс свою постель обратно.

***

.:::.

>>> Часть 56 текст 6. Лав Фист,,, Перси и близняшки,,, конец Вайс-сити,,, мама с Дайр-стрейтс,,, отцу дарят телефон и тема зависти к половой жизни родителей,,, обмен компьютерными играми в классе,,, с Фёдоровым на Волгу по льду.

.::::.

В прохождении Вайс Сити я был уже дальше середины, и там были миссии, связанные с вымышленной внутриигровой рок группой Лав Фист. При выключенном компьютере я часто смотрел на их фирменный Гэ Тэ А шный рисунок на красном фоне, который был на внутренней бумажке моего диска с игрой, и по диалогам в игре и голосам я понял, что вокалистом их единственных двух песен был персонаж Перси. Мне начинал импонировать его образ. В моей любимой песне «Денджироус Бастард» слышались слова «гёрлз» много раз; название группы и вовсе говорило само за себя, ну а его внешний вид на рисунке — //// лзеияь сэйзь з иннмсзюю кяжия — ижчщ жэаднцяиж эпрлфзэфзы р адфлъй мввнгянй. Кгрймснэ кю сглёлмшз ляпэё ърнам Мгпож, гвл мваднмюплн азебкёаъж з лдйсёоинж блияи, кюолкзкюбхжи ысёк змвбю пм иьаёкъж т кдкэ «Язпрдн дкв», нк, яазбс йюёломлз йгклвззж ё фрйзаюмёпслбн ёябмпэ овпмё, омбогл лд ияеюкоэ фюфксшвз ёлхвйыоинж оигрвлыы. \\\\За несколько следующих месяцев эта «Денджироус Бастард» станет самой воодушевляющей меня песней, будто говорившей мне: «Можно выжить и таким», «Кому-то, может, только такой и нужен, а не всякие мачо».

А акцентуация на ней шла в связке с другой постепенной темой. Перси с его широко раставленными глазами, носом и тёмными волосами напоминал близняшек — тех самых двух девушек сестричек, ходивших по коридорам тридцать третьей школы. Они не были похожи на аврил-лавиновских готесс, которых я делал в Симс, или кого-то ещё. Они были именно новым, и совсем не связаны с тяжёлой музыкой. Я же рассказывал про их, вкратце, какой то слишком бабский образ — образ начинающих «светских львиц» или модниц. Точнее, даже не модниц, а просто вот любительниц всяких сумочек, каких-то больших серёг и прочих бабских висюлек. Сейчас они продолжали быть такими, но своей скромностью и тихонечностью, когда я их видел в коридорах на переменах и особенно в главном холле на первом этаже, где они постоянно стояли в компаниях с кем то, они теперь приобретали для меня свойство ещё и недосягаемых отличниц и прилежниц. Ведь я-то шёл в обратном направлении, становился плохишом. С каждым днём я был от них всё дальше.

Пока всё ещё было непонятно, влюблён ли я в них был уже или ещё нет. Они просто мелькали, мелькали и мелькали перед глазами почти каждый день, когда я был в школе, и очень часто думалось о них, ну а вместе с Перси эти две увлечённости вот ещё и будто подогревали одна другую.

В школе я пока ещё держался, не чудил. Хотя где-нибудь между мной и Фёдоровым я уже выражал негодование по поводу нашей сраной страны, уступавшей моей любимой Америке во всём, по поводу сраной учёбы ради видевшейся мне на примере моих родителей нищебродской взрослости и по поводу сраных низких стульев в нашей школе. Я уже упоминал. У меня болели мои мослы на ягодицах от того, как низко надо было приседать и упираться в маленькую сидушку самыми остриями. Плюс меня бесили, хоть и на час позже гимназии, но всё равно ранние подъёмы и даже эта пятнадцатиминутная дорога до школы по грёбаному морозу через гаражи и дворы в духе девяностых. Остоебенили меня уже эти гаражи и девяностые, от которых ещё недавно я тащился под «Короля и Шута» и «Рамштайн».

«Рамштайн», кстати, никогда доселе не крутимый на Эм Ти Ви, вдруг зачастил там с клипом «Америка». Мы все в школе её напевали, особенно пародист Фёдоров. Фёдорова в лёгкую чмырили наиболее весёлые и дерзкие из одноклассников, включая девочек. Но он выглядел безобидчивым и гордым, а когда мы, пацаны,//// бнямпёйз нпл цигмш, ё нк б ртэйдпг ммйэёяи рями, я ряй ашйя лд рн хсл рлпзоия, я фдиюю инияяою, — \\\\ я и вовсе понял, что он наебёт нас всех в половой жизни, да, может быть, и вообще. В юности про него была статья в интернете, что он сделал сайт для какого-то местного учреждения, ну а позже, в молодости, года в двадцать три, когда мне не оставалось ничего, кроме как просить девушек встретиться со мной за деньги, и я находил его страницу в последний раз, он был уж не знаю кто по профессии, но в Питере и с девушкой.