Истоки моих поступков. Книга 4

За пару дней до Нового года я там жёстко поругался с родителями. Впервые так, чтобы прям с обоими. И я закрылся нахер в своей комнате. Посылал их нахер. Выходил только брать еду или в туалет. У меня снова были//// птёфзблъв олоъящ. Кндгс яъпъ, э янднаъв слбгэ мэхяи олвтйщбэры м пмл, цпмаш пэёаёры мйкм я лэйдкъйлз змлкюсв з пйёлтпърь нпртбю. Ннеед с йгмь ьпм юсгвр кюбьёцёанж уэлсэёзвз. Лт ж олняю ь блманюёэй, ияз дююмрпы п зюйлз-пм зоъхж ёйз п пми аъомйлз ящчзж кю орябжнкг, м фдл э змвбю-пм рннйжмэй бюбкм, хсл нкю юсгвр ъйдйгмпмл кнёу осзужгкщф тякряежи.

Мэаюехзямрпъ сюмпюжёз о рржхёвнй нюшюолювррь свк, хсл рисёёйз ммё, мм юмкщцнйс охепс, срммйэжбэьшёк оодбпсямл. Б рдфгмёг пгф лдбгкщ ьпм лтннкзимрщ гл яярнйюсёёлэ з мрпюклпы ля арв риггрьшёг фгсшомэвхэры йдп. Иьарь монюйдйс ё бонъхит лдаюсёамлбн юусгйпю ь нюйдахяи лшпкщь, хсл тюъэоъ — з ннтси. Онжцгк ърн яъим бюёв з ияз зорднжцвпйёз хюмпюё, з вядг ред рнавя, йлбгэ ю гшг мёинйс оанвз осзужгкмрпж кг ящпэеяи. Монорн мм яъи мв оворллзсжхёоняюмкщи, я а лрмлцдкжз нпляквк ё алйз: «Юмкщ, юсгвцы кдкэ еюеющбэры — кг орякгс инам еюеющбэры». Э олхдйс ь рзюжэй «ля хдпщпкюгуюсщ квр» — кс, ннпмлр цпм ммслк линкхяпгкщлн ннбкдхюдппю ж ящибгс ля нднаъж оиюм аянжякр амлёфзбю — зйгмкм ёк, абёвт пклезяцджпю книмглпсё, змслоты ю нплпснюгэй я кёфдеодкжз ннимблз рвняйдпанндмкмрпж р рягпормёиня, бйю инпмпшу ь ашй бгувискщл, лвлю ятбгс рюкссщ ркэсщ ястдзр, — э рржхёв юсгвр ред рниъйл рммрлянй зеяддюсщ олпквврпазж. \\\\

Я стал смотреть, что ещё есть у этого Юрия Никитина. Меня заинтересовала книга, казавшаяся как-то на отшибе от всех, — «Я живу в этом теле». Предисловие, в котором говорилось, что им читать не стоит, завлекало людей с ранимой психикой. Повествование было от лица человека в экзистенциальном кризисе, и там с первых же абзацев пошло про телесность. Ну, в смысле, вот, мол, я сделан из мяса и костей. Я, болезненно (от слова «больно») повёрнутый на всём, что связано с телесностью, конечно, сразу увлёкся. Повествователь описывал анатомию своей жены. Было что-то про её лишний вес, и он с отстранённостью биолога комментировал, что это хорошо для деторождения, ну или что-то такое. Я как-то увеличил шрифт и читал лёжа с кровати. Вот такая книга была интересной, потому что в ней я не ставил цель куда-то сбежать, и смысл был в чтении умных мыслей про реальность. Был какой-то эпизод, где герой шёл по набережной, и там мужики достали утопленника, а пока не приехала милиция, опускали его в реку, чтобы поснимать потом с него раков, которые к нему прицепятся. Я в своём глупом тексте песни «ргфстг» годами позже вставил такую сцену.

В общем, всё тридцать первое и первое я читал. И я так и оставался в самозатворническом припадке. Родители сидели прямо за дверью, на зелёных креслах, за журнальным столиком, как обычно, а я томился в этой шестиметровой комнатке, и ни на салют, ни на что вообще не вышел. Они меня там звали и подшучивали, но я решил идти до конца. «Сучары. Нехер было меня рожать». Вот прям настолько я тогда был озлоблен. Это сейчас, когда они тоже стали жертвами того, что со мной стало, и уже оба старые и больные, я отношусь к ним как к своим людям. А тогда, молодых и ещё не пострадавших, я их ненавидел как всех остальных людей. Всё это только начиналось.

***

___Часть 56.

.::.

…2005 — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

.:::.

>>> Часть 56 текст 1. Ублюдки психологи против того,, что реально надо,,, Артёмы в гости и компьютеры,,, к тётьЛене и Великий дядя,,, даю Артёму Гэ Тэ А,,, вечера в зелёных креслах.

.::::.

Никакие психологи мне бы тогда не помогли. Они бы послали к психиатрам, те посадили бы на уколы, и на этом — всё. Так и будет. Меньше года до этого осталось. Меньше года, чтобы произойти чему-то, что могло вытянуть и предотвратить херовое развитие.

Как всегда, то, о чём я постоянно в то время мечтал и фантазировал, — и было тем, что нужно. Неформальные живые контакты с нравящимися мне девочками, где я мог бы заботиться и быть нужным. Моя проблема же была в полной утрате чувства агентности и маскулинности. Когда мы с Симой переходили Яблочкова без светофора, где я был небесполезен и мог бы заметить машину, которую не заметила она, или когда я нёс пакеты Юдиной, — мне было похер, делаю я фляк или нет, мастер я себя или кто. И на все обиды похер. Я чувствовал себя лучше всего в жизни. Вот такие ситуации держали бы меня на плаву. Но к началу две тысячи пятого года, на том, в совокупности, десятке дней с такими моментами подарки судьбы у меня в жизни закончились. Дальше у меня будет ещё несколько десятков таких моментов, но почти все они будут в районе тридцати лет, когда со мной встречались погулять девушки на десять—двенадцать лет меня младше, и там уже всё было поздно. Никаких неформальных связывающих ситуаций с ровесницами, которых мне всегда хотелось, уже не будет никогда.

Психологи и психотерапевты, тем не менее, дико оспорили бы моё заявление о том, что мне помогло бы помогать другим. В начале пятого класса, в эпизоде с пацаном в тридцать третьей, когда я сказал: «стандартное поведение безвыходно страдающих эмпатов: когда мы не можем спасти себя — мы начинаем спасать других», я и сам звучал как психотерапевты. Сейчас, чтобы отделиться от позиции этих ублюдков, я бы конкретизировал тот тезис с дополнением: «когда мы не можем спасти себя от обстоятельств, лишающих нас агентности, — мы начинаем спасать от таких обстоятельств других». Потому что позиция психотерапевтов в том, что начинать нужно с себя. Даже если закинуть всю мою биографию к этому моменту и то, что я написал в верхнем абзаце, на анализ в нейросеть, она выдаст как раз такую позицию. Ещё вспомнит про издевательства над кошкой и прочее. Я получал анализы, говорящие о том, что я психопат, и моя эмпатия и желание симбиоза с другим — нарциссические, даже тиранические. Желание пациента иметь отношения и этим лечиться включает же не только пациента, а ещё и другого человека. А в таких случаях, и особенно на фоне агрессивных историй, когда белые халаты сразу переносят приоритет с тебя на окружающих, и если подавлением и уколами всё и вовсе не закончится, максимум, что тебе предложат, — это психологскую поеботу в вакууме. «Залечить неразрешённые травмы развития, проработать хроническое чувство беспомощности, разусвоить дисфункциональные семейные сценарии, развить здоровое чувство эмпатии, здоровую автономию» — вот это вот всё начнётся. Отношения с девушками встанут в самую последнюю очередь. Такой же порядок обозначил и психолог, к которому я во взрослости как-то сходил. Так у всех врачей и, в принципе, людей. А почему я это пишу сейчас — потому что именно вот этого я тогда не знал и был ещё очень блаженен. И буду в этом блаженен ещё до двадцати пяти лет. Ведь я на этот момент истории, к концу две тысячи четвёртого, полностью закрываюсь и никому (ну, кроме самих девушек, которых позже в интернете упрашивал о живом контакте) уже не расскажу ничего, связанного с моими половыми потребностями. И долгие годы буду думать, что люди в большей массе согласились бы со мной, что то, о чём я мечтал, мне бы помогло. Только в двадцать пять лет, когда я от отчаяния уже всерьёз стал думать о том, чтобы кого-то убить, когда всё стало серьёзно, и стал рассказывать о желании живого контакта с девушкой не только самим девушкам, но и другим людям, всяким психологам, и получил ответ, что мне ни в коем случае нельзя никакой контакт, пока не «вылечусь», — вот только тогда я узнал, что оказывается я всё это время ошибался, и никто бы не согласился с тем, что мне нужно то, что мне казалось, мне нужно. Пока, тем временем, абсолютные ублюдки и реальные психопаты имели половые отношения — и ничего. Все такие открытия только укрепят меня в моих желаниях и вот как раз и утвердят направление агрессии вовне.

***

Вечером первого числа кто-то пришёл к нам в гости, и мама доложила через дверь, что пришли Артёмы. Они сколько-то времени просидели в зале, и только потом я кое-как соизволил выйти из комнаты. Было без верхнего света, хорошо помню, а по телевизору шёл «Властелин колец». Артём сидел, смотрел. Мы обсуждали фильмы. Я был в состоянии полутрупа. Прям полный жмых, никакой агентности. По поводу фильма Артём нас с мамой спросил: «Что, не нравится?». Это было уже девять вечера, потому что Гэндальф там уже вёл всех через Карадрас. Мне было совсем не интересно.

У Артёма дома тоже начинался компьютер. И тоже от отца. Он, как я в интродукции к Артёму рассказывал, жил в каком-то селе, был, кажется, учителем и, в общем, осмысленным человеком. «Властелином колец», а также какими-то играми-стратегиями, как я понял, Артёма увлёк он.

Потом они ушли, и я вернулся в комнату.

Я по чуть-чуть стал выходить. Я видел, что мой блокнот с недо-рассказом лежал не там, где я его положил, а возле кресла отца — наверное, он его читал. Мне было стыдно, и я его убрал, хотя уже было поздно. Через пятнадцать лет я этот блокнот, кстати, всё равно обнаружу в его шкафу в Заводском.

Было прям поганейшее состояние, совсем не праздничное. Меня будто выебали.

В какой-то день сломался отцовский компьютер. Что-то типичное: не шло дальше тёмного экрана с какой-то надписью. Там это было ожидаемо, как помню, и отец не причитал. Я пробовал как-то реанимировать, заменял внутренние железки. В итоге я просто уже сидел и забавлялся обнаруженной в те дни функцией, что простой си-ди-диск с музыкой можно было слушать в компьютерном си-ди-роме (в нём был джек-разъём для наушников), даже не заходя в Виндоус, лишь бы компьютер завёлся. А заводил я его, также для забавы, прислоняя отвёрткой к каким-то штырькам на плате в открытом корпусе.

На другой день приходили тёть Лена с Машей. И мы договорились поехать к ним в гости. В тот их частный дом на окраинах Энгельса.

В зале у них стояла массивная ёлка, плотно упиравшаяся в низкий потолок. Лена с Машей суетились на их кухне без удобств, а мы сидели с мамой у ёлки. На стенах были обои в вертикальную полоску, и я,//// мжэянфгмкщи \\\\и где-то ранее прочитавший о таком стереотипе, сказал маме, что такие обои выбирают те, у кого низкое либидо. Позже, когда Лена пришла в комнату и они накрывали стол, мама шёпотом пересказала ей мой комментарий.

А к вечеру пришёл тот самый Великий дядя — их продвинутый тридцатилетний родственник, частенько обсуждаемый между тёть Леной и мамой за его затянувшийся поиск идеальной невесты. Меня эта его история, конечно, тоже интересовала, но лишь отчасти: о полном//// жмугкщпйлк \\\\пиздеце там речи всё-таки не шло. Он выглядел нормально, даже солидно, и только висевший у него на ремне пистолет выдавал, что он чудик. Я ожидал, что ему будет невмоготу сидеть в компании бабья и детей, и мне до этого воображалось, что диски и всяческие обновы тёть Лена с Машей у него клянчат, а он снисходит и завозит им их как-нибудь проездом на пять минут. У него же всё-таки утекали годы, а тут ещё эти родственницы-простушки. Но нет, он сидел спокойно и не торопясь. Мы обсуждали компьютеры, и он во всём разбирался. Я говорил о самых топовых железках, о видеокарте «Нвидиа Джифорс шесть тысяч восемьсот ультра». Он скептически оценивал возможность её кому бы то ни было укупить, и он спросил меня: «Знаешь, сколько она стоит?». Я знал и ответил. Он сказал: «Ну вот». А то, как я ответил, было с интонацией, мол, «не так уж и дорого», — чтоб не думал, что мы такая же беднота, как его родственницы.

Вечером впятером мы доходили до озера, как в прошлые разы. Но уже было темно, трескучий мороз, и мы не ходили ни в какой лес, а просто проводили куда-то Великого дядю и вернулись вчетвером в дом ночевать.

На утро мы никуда не торопились и смотрели фильмы по Ди-Ви-Ди. Я отсмотрел какой-то «Форсаж». И потом ещё частично «Последний самурай», но на нём я заскучал. Мне только запомнилась, конечно, та сцена с харакири и отрубанием головы. Странно, зачем было втыкать меч в кишки, если через секунды тебе всё равно отрубят голову. Будто бы это было условием. Это было какой-то самодеструкцией в кубе.

И ещё будто бы также у тёть Лены с Машей тогда я увидел и тот жестокий клип «Рамштайна» «Фойер фрай». Жестокость там, если вы не в теме, в том, что там во время концерта убивают мужика, и он падает на руки толпе, которая его подбрасывает, но визуальные образы — плевание огнём, мрачные морды музыкантов, особенно гитариста, — и агрессивность музыки таковы, что кажется — по крайней мере мне, с моей психикой, — что все присутствующие в зале знают, что это труп, и так стебутся над ним. Это в тему лейтмотива всей моей истории — про спать, когда другие не спят, про умереть, когда другие будут жить. Позор безагентности.

Это последний раз, когда мы ходили к тёте Лене.

Отца у нас не было в те дни.

К нам ещё раз приходили Артёмы. Компьютер у них был нормальный, и они попросили меня дать Артёму мой диск «Гэ Тэ А» на время. Я дал с большой неохотой. Не то чтобы я как-то жадничал или злился, что он уже может играть, а у меня до сих пор не на чем. Просто боялся царапин, дефектов. С этого диска я же прям пылинки сдувал. Начиналось же уже вот это всё…

Ещё мы им рассказали, что смотрели фильм «Ночной дозор». Артём спросил: «Хороший?» (я не забываю эту мелочь потому, что такой же вопрос и с такой же интонацией как-то произнесла девушка — первая и единственная, с кем у меня была серия живых встреч в районе тридцати лет, на которой я помешался, и с кем ничего не получилось).

Потом мы все пошли уже поздно через площадь и горки. Разговоры то и дело возвращались к компьютерам и играм. Идя по Театральной, тётя Таня спросила меня: «Любишь стратежки?». Будто не она там сидела у Артёма за спиной, как моя у меня тогда, а наоборот.

Это последний раз, когда я катался на горках, как дети.

Вроде бы, я не ездил к бабеВале в эти праздники. Мы как-то снова остались с мамой. Отец уже не приезжал.

Я сидел вечерами в тусклом зале, то на одном, то на другом зелёном кресле и смотрел эМ Ти Ви. Там был хайповый тогда клип Корн — «Ворд Ап», в конце которого для меня,//// мжэянфгмкмвл, ющкэ ругмэ б пснжопжж-икряд. \\\\Как-то раз, пока я так сидел, позвонил телефон, и мама вышла из кухни с трубкой на проводе и спросила меня через коридор: «Иван Борисович звонит. Спрашивает, будешь ещё ходить?». Я просто махнул и повертел головой.

***

.:::.

>>> Часть 56 текст 2. Возвращение в тридцать-третью школу,,, покупка компьютера,,, сломал палец.

.::::.

Десятого января, как подсказывает интернет, был первым учебным днём. Снова в тридцать третью школу, и теперь уже до конца.

Если из-за пальца, который я вечером этого дня сломаю, я не пойду на следующий, значит, я помню этот день. Раннее утро, мороз, ещё темно. Дряньско. После Беслана в прошлом году с этого года взрослых уже не пускали внутрь школ, по крайней мере тут. Столпотворение детей перед первым уроком в большом, тусклоосвещённом холле. Массивная мраморная лестница, по которой сотни детей поднимаются на свои этажи. Ещё повсюду на стенах висит новогодняя мишура.

Мы встретились с Фёдоровым и сразу сели за парту вместе. Я не виделся с ним с того дня летом, когда я встретил его на площади. Одноклассники все были примерно те же, но появилась пара новых девочек.

Помните, как летом уже чёрт знает какого года я, возвращаясь с детской площадки, заходил в подъезд своей Львы Кассиля, и на меня оттуда выбежала какая-то девочка, что я аж упёрся рукой в её грудь? Вот она появилась. Скопирую оттуда описание внешности. Стройная, прям модель по фигуре, ну и лицом нормальная, тёмно-русая, с прямыми длинными волосами и серыми глазами. Только ещё немного то, что я называю «кикимора». Ну, какой-то длинный нос, большие глаза. Она жила в моём подъезде, и я иногда видел её во дворе из окна. Звали её Надя, ну а фамилия была какая-то простая, без изысков. Темпераментом простушка и экстравертная.

Но с ней за партой была ещё одна. Юля какая-то. Не запомнил фамилию. С Надей можете ничего не ждать, а вот с этой Юлей будет чутка позже.

Сейчас Фёдоров сразу прицепился ко мне с вопросом: «Тебе купили комп?», в том смысле, что когда я ответил отрицательно, он будто бы не поверил, и через некоторое время задал его снова, уже подкалываясь над воображаемой им ложью. Придурь на него нашла переспрашивать этот вопрос — не один день он так будет.

Ну а вечером этого дня это действительно собиралось стать ложью. Мы выехали с мамой в Саратов, и она взяла с собой деньги. Уже темнело, часов пол пятого. Мы пошли от Московской по Вольской в сторону Кирова и потом дальше вниз. Там, на пересечении с Советской, в сталинке Советская тридцать три, я с ещё осенних прайс-листных рейдов знал компьютерный магазин с демократичными ценами, а главное — там к концу осени завезли тэрмалтейковские корпуса. Один из них был таков, что мне без денег заходить в тот магазин уже не хотелось.

И вот мы зашли, и он там стоял. Синий тэрмалтейковский корпус, и только, по сравнению с тем минималистичным с дверцей в форме волны, максимально навороченный. У него было всё: и замок, и дверца, и ещё одна пластиковая дверца, и штук восемь кулеров, которые можно было разгонять плавно вращающимися ручками, и главное — завораживающий синий дисплей с циферками — температура внутри. Там внутри несколько датчиков на проводках можно было налепить куда хочешь. Сверху корпуса была какая-то пластиковая нашлёпка, под которой ещё один кулер, а ещё крышечка — и под ней ю эс би разъёмы. Блок питания на четыреста двадцать, фирменный, тэрмалтейковский. Корпус высокий, с запасом для дополнительных жёстких дисков и СиДи-ромов. На выворачивающихся в стороны ножках — чтобы стоял устойчивее. Естественно, стеклянная боковая стенка, чтоб всё видеть внутри. А внутри тоже всё в переливающихся синих огоньках. Железная дверца с чёрно-синим оформлением под шахматную доску. Сука, это был рай для меня, а не корпус. Но я так ехал крышей от него не потому что он был про понты, а потому что это было идеальным заделом на будущее. Как идеальный земельный участок. Пусть у тебя пока не будет полноценного дома, но участок надо брать сразу самый лучший. Вот так я и решил.

Корпус мы уже точно забирали, а над начинкой я ещё думал. Надо было экономить, да и полумеру — которой на тот момент был Пентиум Четыре — я всё равно не хотел. Я хотел или сразу Атлон эф экс пятьдесят три и видюху Джи Форс шесть тысяч восемьсот, или самый минимум, поэтому я склонился к тому, что в Игромании было в категории «дёшево и сердито»: процессор Селерон, какая-то бюджетная видеокарта от Нвидиа. Я знал наизусть уже минимальные системные требования Фар Край и других самых требовательных игр и ориентировался на них. В магазине были готовы все эти железки нам собрать в этот корпус.

Незадача была только в том, что у них не было подходящей памяти. Время на тот момент было уже шесть часов, и всё работало до семи, а без готового компьютера я возвращаться не собирался, и я взял у мамы две с половиной тысячи и впервые с такой большой суммой побежал в другой компьютерный, который я там знал поблизости.

Суетливый район центра города, час пик, много огней гирлянд ещё не забытого Нового года. Ещё и кварталы вокруг того магазина — солидные и серьёзные. Дорогая новостройка Вольская шестьдесят три. Главное ментовское управление с перекрытой перед ним улицей. Как-то в районе моих тридцати лет я уговаривал на встречу девушку, работающую там, и она издевалась: «Ты не боишься, что я тебя могу в психушку запихать?». Тогда, идущим с двумя тысячами за планкой памяти, я ещё чувствовал себя вместе с окружением, частью.

Я зашёл в контору и по-быстрому купил. Вёл себя как взрослый, типа даже и не смотрел на эту коробочку с пятьюстами двенадцатью мегабайтами от Кингстон. Типа: подумаешь, память как память, я такие каждый день в руках держу.

Я вернулся, дал мастерам, и вскоре они позвали в коморку показать, как запускается. Они запустили до БИОСа, ну а Виндоус нам надо было как-то ставить дома самим. Тысяч пятнадцать мама тут отдала. Нам положили махину в фирменную тэрмалтейковскую коробку, и нужно уже было выходить — они закрывались.

Весила коробка столько же, сколько и стоила. За прорези в торцах мы взяли и попёрли вверх по Вольской.

После светофора с той улицей, с очень саратовскозвучащим для меня названием Сакко и Ванцетти, был казино-ресторан с не менее «саратовским» названием «Братислава». Там до сих пор сейчас остались декоративные колонны в фасаде. Вот, проходя мимо этих колонн, мама споткнулась и скакнула. Но мы не уронили, а только поржали, и это осталось нашим семейным воспоминанием — «скакнуть у Братиславы».

Дойдя до Кирова, мы увидели таксиста и поинтересовались, сколько будет стоить до Энгельса. Пятьсот рублей. Для нас это было через чур, да и зачем? Это вот когда будем тут на Яблочкова жить — тогда будем на такси ездить. А пока мы лучше допрём ещё чуток и уедем за двенадцать рублей. Я так и не съездил на такси в жизни ни разу.

Мы доехали без происшествий. Оно ждало дома. Я на радостях зашёл в среднюю комнату и, даже не включив свет, начал кувыркаться на большой кровати и впервые за долгое время делать стойку на руках — по привычке ещё счастливых времён. И я, возвращаясь на ноги, как-то не рассчитал — и долбанулся большим пальцем. По тому, в какой боли меня скорчило, сразу было ясно, что сломал. Блядское говно. Херов, блять, неудачник. Может, как-нибудь в конце детской истории подсчитаем, сколько такого было — когда мы что-то покупали, и в этот же день сразу случался какой-то инцидент. Типа как с Зосей, как с телевизором — ну и прочее.

***

.:::.

>>> Часть 56 текст 3. Проблема с Виндоусом,,, отдаём компьютер Лучинкину,,, забираем компьютер,, и первые дни игр.

.::::.

Вот, в общем, не помню, сходил ли я ещё в школу на следующий день или нет. Но к вечеру этого следующего дня, который я изнемогал в желании наделить компьютер операционной системой быстрее, мы с мамой поехали в Саратов за диском с Виндоусом. Из-за предубеждения, что в энгельсских дисковых мы купим что-то слишком пиратское. По моему пальцу мы пока ничего не делали. Мы приехали на Чапаева и Московскую, в магазин «Электроника», где когда-то купили птеродактиля, и там был дисковый отдел, казавшийся солидным. Купили Виндоус Профешнл рублей за семьдесят. Продавцу было лишь бы продать, и он ничего не сказал. Дома вечером я начал устанавливать. Всё по инструкции из отцовской книжки. В конце концов я, естественно, дошёл до момента, где надо было вводить лицензионный ключ. А где его взять? Вот сука, началось.

Там тогда мама уже даже уснула, а я до часу ночи сидел и пробовал по-всякому, думая, что я чего-то не понимаю. Я, блять, сделал всё по инструкции, сука. Добавочно по мне били все те воспоминания с упавшим телевизором, с испорченными лыжами — и прочим. Я был в аду.

На следующий день был призван на помощь дядя Серёжа. Я никогда не упоминал, но в тусовке энгельсских архитекторов всё моё детство от мамы на слуху был ещё какой-то Лучинкин, который, наряду с Кискиным, вроде бы тоже какое-то время был главным архитектором города. Я его никогда не видел, но он был серьёзный и, естественно, работал на компьютере, разбирался и мог бы помочь. Он тогда работал совсем рядом — на Льва Кассиля, четырнадцать, — офисное здание рядом с моим детсадом. Там ещё был Экономбанк, где мама копила деньги. Мы снова упаковали компьютер в коробку, и дядя Серёжа в одиночку его туда к нему отвёз.

Пошли дни фрустрированного ожидания. Приходила на дом какая-то врачиха по пальцу. Нужно было идти накладывать гипс, но я не хотел.

Несколько дней я промучился, и наконец компьютер можно было забирать. Я адски за него переживал: такой дорогой корпус — и назло ему такие путешествия. Мы пошли в то здание с мамой и вынесли его до машины дядьСерёжи. Солнечный снежный обед. Ну или пешком мы его донесли — я уже не помню. Но дядя Серёжа был у нас, когда я в маленькой комнате подключал провода и включал. Он пояснял о нашем компьютере, на основе того, что о нём рассказал ему Лучинкин. Он говорил: пятьсот двенадцать мегабайт памяти — хорошо, но для Архикада и Автокада, например, лучше гигабайт. Ну, понятное дело. А насчёт Виндоуса, он сказал, что лицензионный ключ должен был быть написан на обложке диска, а если нет — значит, он есть в отдельном файле на самом диске, который, конечно, никак не открыть, если только не на другом, уже настроенном, системнике. Я и сам к этому дню успел об этом догадаться и проклинал изготовителей диска, что лишили меня шанса поднять себе самооценку самостоятельной установкой.