Истоки моих поступков. Книга 4

Боэ ъря уднъ монёпфлвзию кю сммв сл олоядгмёэ я аёрбв жэ йлкощьсвошёирзсэ пяймтягпвлмлпсщ, змслоты ю нъпюкоэ отннкзнмбэры ннойдблзв олйвлвя, сл рподопя нн юмэйыкми рдйг я олйззйзкжйв: я свхдкжз кянря мйллцэрдиъмл пвцяипю анмоно — вдиюсщ лкг «няиъхванв» ёйз лдп. Ь бод яполкзкюк рнп оломлтзиъл ж лупвлдяюк мс рнам, иязжд яяющ пгквпмл-рйгкшг — р рнж ругмлз о ёлняйж я пьв япе аъайюбгкл дцд ё йэи амсламлпсщ й иязми-рн кдбжхёлрзми нплфдбспв, — я э зюй яъи улянй лэлзмскьфзж р бдкжсэйзькз ж ямнючд рдимл а нюмкгл вдппсяг, ряз з мрпюбэйрь.

Ммбоьгр ашйз пснгром-огйомбшг ящжлаъ. Мэ Мэвд аоводбж ющкё бёвмш йнюркщд рпрпъ п зюйёкз-рн жвнжбшкз сжлояйж ёйз оэхгцзюлё. Лутвры. Млпзп рвиррюкщлты нбгёбс — т лдг цпм, грпъ бйю инам? Тебмпла оёябж вд бояелзи, э нкю ммблояфжбэйяоъ ё чидоэйя гвл тфгакжйлк. Мм, йоряпж, яъи дбжморбвлмшк ёё кюр, йпм ляшэйрь р ыслз Ыйдж, змвбю лля ннямпэхзяюкэпы.

Й инкфт кнё онмбвойё тдгрпмцёйзоъ: э кюлводклн ннбвднезяюк п ъняпюёкщл Тебмплаъй авпдбщ л боэйлк мюпэтзижцвпйлк огйог мгпвв кги. Мр, фрнющ ящжяюсщ дг нйгпегмёг. С йгмь ёв йэи нюж ояеазяюкоэ еювлл мм дмов.

Лт ю мжйлк ющк кнйгмп, змвбю йщ о мёк ямс ряз нюптдвяиж фрн-рн, ряэжэлмлг о гнмцзми, з э, ннфрз ггёлрпадклъж пэё, манюшээрщ й лдж, онплпзи: «Ю пщ йюрпспюжпргчщ?». \\\\ Она медленно отвернулась в типичной улыбке девочек с реакцией: «Ой, ну дурак».

Ну а после уроков, в этот или соседний день, — последний день четверти, перед небольшими каникулами, — мы все — и Фёдоров, и эта Юля, и Надя — пошли от школы к Тельмана, в сторону, как бы, моей Львы Кассили. На улице в последний раз навалило много снега, который быстро таял, и мы все делали снежки и кидались. Я промок насквозь. И вскоре дома я заболел.

***

.:::.

>>> Часть 57 текст 4. Безумный гуманизм отца,,, рай Фар Края,,, подключаем кабельное тэ вэ,,, Аня тётьЛарисы на гимнастику и до свидания бабВале на полтора года.

.::::.

Наверное, ещё в последние дни марта, может, даже за неделю до этих каникул, проведя сколько-то дней в безкомпьютерном мраке, я рискнул и переставил блок питания из отцовского инвалида в свой системник. Риск был в том, что его блок питания был на двести с чем-то ватт, а то и сто восемьдесят, а моя конфигурация требовала стандартные в те времена триста — триста пятьдесят. Системник запустился. Я некоторое время попереживал, что что-то произойдёт, но всё было нормально, и я решил, что пока поработает. Я же не собирался покупать новый блок питания хуже изначального, а отдельный тэрмалтейковский и повышенной мощности стоил кучу денег.

До сгорания блока питания я так и не успел пройти в «Фар Крае» дальше первого уровня и вот теперь продолжил. В эти же дни приезжал отец, и я ему показывал проработанность игрового мира этой игры, как там даже летают попугаи и что их можно подстрелить. Отец включал Иешуа, комментируя мою демонстрацию словами: «Почему бы не сделать игру, в которой нужно было наоборот спасать попугаев?». Я только спустя десятилетия задумался сейчас: а от чего спасать-то? Отсылает к моей мысли про безвыходно страдающих эмпатов.

Напомню, отец всю жизнь был адвокатом вот этого почти безумного гуманизма. Он этим отличался от всех мужчин, кого я знал. На этом, очевидно, с ним сошлась и моя ранимая мама. А мне тем более только такой отец и подходил, и от даже слегка более грубого я бы уже пострадал (по крайней мере, если бы замена произошла посередине моего детства, а не изначально был другой отец). Иногда, рассуждая в моей взрослости с мамой, кто же идеальный мужчина, мы — ну, по крайней мере я, а она не возражала, — перебирая всех, кого знаем, всё-таки приходили к выводу, что наш — самый нормальный. Хоть и из вытекающих из этого его гуманизма (либо, наоборот, обусловливающих — нет охоты сейчас вдаваться) черт — ну, всякой той его ненависти к капитализму и других, которые я когда-то описывал, — как основная опора семьи, выживающей в современном мире, он совсем не годился. А кроме того, вот это его обесценивание всего негуманного — а тем самым, в моём восприятии, и интересов и ценностей моих сверстников-пацанов, потому что там же постоянно были элементы насилия — было у меня с первых лет жизни основной рационализацией и без отцовских вдохновений возникавшего презрения к сверстникам своего пола. А это, в свою очередь, вело меня к аутсайдерству.

В общем, он опять стал приезжать и на какие-то дни оставаться с нами. По поводу пальцевого обследования, темы, и без того уже сходившая в те дни на нет, — я как-то смог убедить маму, что поводов для разбирательства с жопой уже давно нет, — отец в нашем общем обсуждении сказал: «Да достали уже втыкать».

Отлежав немного с температурой, я снова не отрывался от компьютера. Фар Край, наряду с Вайс-Сити и другими тремя играми позже, был прямо одними из лучших эскапистских моментов детства. Не думалось ни о девочках, ни об армии, ни о себе со своим психослабачеством. Моим любимым, как помню, был третий уровень, где в самый разгар солнечного дня гоняешь на катерах между тропических островов, гася наёмников, от которых — как я случайно выяснил — можно было спрятаться в любом папоротнике и уютно отстреливать их оттуда из снайперской винтовки. Потом высаживаешься на большую землю, поднимаешься с перестрелками вверх в гору, заходишь в какой-то туннель и, вроде бы, встречаешь первые признаки мутантов — которые там кидаются как на тебя, так и на наёмников, что наполняет игровой мир ощущением и без тебя развивающихся в нём событий. А потом поднимаешься на какую-то высоту и мочишь там вертолёт или что-то. После этого — следующий уровень: нужно спуститься с горы далеко вниз, и вот тут можно либо пройти пешком по тропе по склону, либо слететь на дельтаплане. Ну, в общем, супервремя. Мне ни одна стрелялка с тех пор так не понравилась. «Халф-Лайф Два» будет хорош и в каких-то планах даже занятней, но с ним уже не будет ассоциации с детскими увлечениями тропиками и волшебными первыми месяцами компьютера.

Ну а потом, наверное, в течение моего двухнедельного тогда больничного системный блок в какой-то требовательный из-за насыщенной графики момент пёрднул дымом, погас монитор, и я уже точно остался без компьютера.

***

Дядь Серёжин телевизор до сих пор работал от старой кухонной антенны и ничего не показывал, но теперь мы решились провести кабельное. Провайдер назывался «Каскад тэ вэ». Там меньше сотни каналов подключить было нельзя, и так у нас появилась куча каналов на кухне. Я теперь поселился тут. В те дни всё хоронили какого-то Папу Римского, и я смотрел, и я ещё думал, что теперь, наверное, в мире что-то начнёт кардинально меняться. Но ничего не начнёт. Смотрел передачу про какого-то ушлого американского афериста, и там рассказывали, как, когда у него в процессе преступления в банке что-то пошло не так, и он понял, что сейчас вызовут полицию, он упал на пол, сымитировав сердечный приступ — а по закону, поясняли, в Америке обязаны моментально вызвать реанимацию — и когда реанимация, примчавшаяся быстрей копов, его увезла, он выскочил из машины. А на очередной отсидке в тюрьме он начал учить какую-то очередную науку для будущего дела. Кусок про побег от задержания я смотрел с большим увлечением и чувством своей темы. Об этом — чуть позже.

Но я, естественно, ждал позднего вечера, когда родители улягутся, и я переключу//// ля рд пяйщд иякюкш. Км ющкл рижчзмл ннкэскм, рдй алйдв ю бяожк ёбри кю япэ, з мгёл нюж — ь дбая срмгк нднгйиьцёры — йюлэ бшцкэ, моюйм онплпзя: «Ръ ртп ьнмсёит хсл кё рймснжчщ?». \\\\

Не знаю когда — позже на этом телевизоре, на музыкальном канале, я ещё смотрел какую-то передачу в стиле баттл. Там была Ария против, как помню, поп-роковой группы «Уматурман». Ария исполняла песню «Штиль», и мама, в тот момент сидящая за своими бумажками за столом, даже подпевала — будто знала её. Это вот впервые и, наверное, последний раз, когда я видел Арию — она совсем не впечатляла.

Обычно, когда отец приезжал к нам, я ездил к бабе Вале. Я мог съездить в эти дни — тем более я теперь был без компьютера, и дома особо ничего не держало. Но я не помню уже. В памяти будто бы осенью или в начале зимы я был у неё последний раз. С бабВалей прощаемся почти на полтора года — до августа две тысячи шестого.

А, только вот, чуть не забыл: я в эти дни апреля узнал, что тётьЛарисину Аню, мою двоюродную сестру, отдали на гимнастику. Прям с детсадовского возраста. Я тогда уточнил: может хоть на художественную? Нет, какой там! На спортивную, в тот же самый зал в Дворце спорта, куда я ходил. И она, будучи дочкой низкорослых и мелких родителей, идеальная для этой гимнастики. Я тогда подумал про себя: «Будто мне назло это сделали».

На Фрунзе у дедов, кстати, я и вовсе точно помню, что уже не бывал, потому что я не помню, как там рос этот маленький Барсик, которого мы туда отдали.

***

.:::.

>>> Часть 57 текст 5. Последняя прогулка с перегнувшим Козловым,,, стэлс-экшны,,, та Юля больше не поворачивается,,, начало бунтов в школе.

.::::.

В школу я пока не ходил. Я встречался с Козловым, и это были, наверное, последние мои встречи с ним. По истории я сейчас где-то на десятом апреля, но конкретно вот эта прогулка, возможно, была раньше, потому что был ещё минус на улице и без жижи.

В очередной раз его мама выпроводила нас гулять, и мы пошли слоняться по улицам. В духе того, как и с Фёдоровым тогда на льду — мы уже наскучили друг другу — и я как-то спровоцировал Козлова на то, что он стал меня за что-то догонять. Может, я в него что-то кинул изначально и убежал. Такое же развлечение, хоть я и не описывал — просто плохо помню — но я когда-то устроил себе и с Артёмом. Но Артём не такой спортивный, а этот Козлов же каратист и повыше меня, и мне было очень адреналиново удирать от него, потому что он реально мог меня догнать и как-нибудь долбануть, что я расплачусь, хоть он и не с настоящей злобой это бы сделал. Мы так прошли весь центр Энгельса, площадь и парк: я — где-то на пятьдесят метров впереди него, а он — то нагоняя, то отставая от меня. Но на обратном пути, когда я двигался уже по Халтурина в сторону своего дома, его то ли уже достало это, то ли просто крыша съехала, и он начал кидать в меня куски льда с обочин дорог. Я подумал: «Вот дурак, а если попадёт и убьёт?». Это было в духе Арика когда-то в прошлом с его непропорциональной местью сильным ударом кулаком за мой бросок в него малюсенькой стёрки. Ну, Козлов в меня не попал, и мы расстались, так и не приблизившись друг к другу. Но мы ещё встречались раз или два. Это вот уже в десятых числах апреля, когда была жижа на улицах и срань.

Он, вообще, в то время прошёл старую часть игры Сплинтер Сэлл и был увлечён этим жанром — стэлс-экшн. Я посмотрел у него на мониторе, что это, и тоже сильно заинтересовался — той же темой уютности укрытия от врагов в тени, как в Фар Крае я прятался в папоротниках. Плюс тема перепрыгиваний с крыши на крышу — почти паркурщина. Ну а в прошедшем марте вышла как раз новая часть этой игры. Я думал, она произносится «Чаос тэори». Но когда я произнёс это слово при Козлове, он не понял, а потом насмехнулся и поправил. Он её произносил «Кеос тэори». Я в те времена, бродя по улице, часто заходил в маленький дисковой магазин в панельной девятиэтажке по адресу Волоха двенадцать. Там был дешёвый обмен игр — по тридцать рублей, и я там всё стоял, читал описания игр, в которые мне не на чем было теперь играть. И один раз, пока я там стоял, туда зашла мама Козлова и спросила, есть ли там Сплинтер Сэлл «Кеос тэори», — причём так уверенно, будто сама играет. Бывало ощущение, что мамы моих компаньонов изучали то, чем увлекаются их сыновья. Моя про меня, кроме того, что я играю в какую-то Гэ Тэ А, где ездишь на машинах и стреляешь как мафиози, вообще ничего не знала. Она вспоминает про то время: «сидел там, закрывшись в своей комнате». Козлову в этом везло (или не везло) меньше — у них компьютер стоял в проходном зале, и его мама, поди, просиживала на диване прямо у него за спиной, пока он играл.//// Лз ннбонфжсщ, кж ммпэпрйюснжбэры иязжф-лзюсгщ тюжсшу поеткднлът кывдж. \\\\

А ещё, как-то раз я стоял в этом дисковом магазинчике у дисков, и рядом со мной ошивались другие пацаны. И вдруг продавцы подошли и задержали одного из них, скомандовав: «Вынимай». И пацан вынул из-под куртки диск. И продавцы выгнали как их, так и меня под одну гребёнку. Я потом некоторое время туда не заходил, чтоб забыться.

Но я где-то купил с мамой этого Сплинтер Сэлла (я думал, это имя). Наверное, в Саратове. Чуть позже я введу в историю основные дисковые магазины там, по которым я нас с ней гонял. Они будут до конца моей детской истории.

С Козловым мы расстались на теме ожидания Гэ Тэ А Сан Андреас. Её в то время ждали все. Она уже полгода была выпущена для приставок, но ни у кого в моём окружении не было приставок, а диски для них были дорогущие, поэтому мы — компьютерные геймеры, в пиратские игры на дисках по сто рублей, — ждали компьютерную версию. Она должна была выйти в начале лета.

***

Тринадцатого апреля мы были в поликлинике, и в какой-то из соседних дней мой затянувшийся больничный кончился.

Как ни странно, я возвращался в школу с хорошими ожиданиями. Мы — я с Фёдоровым и две девочки с передней парты — мне казалось, расстались на хорошей ноте, и всё могло бы продолжиться в том же духе, и, может быть, что-то наконец вышло бы у меня с этой Юлей, хотя бы для первого опыта.

Но нет. Она больше не поворачивалась.

Пока дома у меня начиналась история с чисторукостью, я начал ещё бунтовать в школе. Ещё пассивно, по избегающему типу. Загоняясь теперь тоже стэлс-тематикой — скрытностью, побегами и, в принципе, каким-нибудь незаметным преступничеством, — я стал вымышлять, как бы можно было сбежать из школы. Словно марк-твенщина прошлой весны вернулась, только теперь уже, помимо весеннего дофамина, с большой примесью обиды на мир в качестве движущих факторов. Меня дофаминило от солнечности разогревающейся весны, приближения Сан Андреаса, к которому я упрошу маму купить блок питания и в которую, с её огромным игровым миром, окунусь, — и вместе с этим разъедала изнутри озлобленность от всех моих фрустраций, — и я брал и вместо какого-то урока уходил там нахер под одну лестницу. И сидел там. Один раз ко мне подключался Фёдоров, и я впервые был будто гидом, а мой компаньон — второстепенным товарищем. Уборщица проходила мимо нас по этой лестнице и выходила на улицу из служебной двери, но не вмешивалась, а я уже был готов послать её нахуй, если чего вякнет, и вообще думал выйти через эту дверь, пока она открыта, и уйти. Каждый день я ощущал себя в школе как в тюрьме на пять часов — я прям ненавидел быть под кем-то, быть подданным в этом лёгком, но тотальном институте. В те времена я уже посмотрел фильм «Тюряга» с Сильвестром Сталлоне, и это снова было одной из моих навязчивых тем — побег из тюрьмы, как когда-то во времена третьего класса. Это будто неминуемо вернулось, будто перспектива этого дела была неотвратимым будущим, предписана судьбой. В смысле — что я окажусь в тюряге. Я прям чувствовал, что я там окажусь, тем более я, когда подойдёт время армии, собирался же попробовать не доводить прям уж сразу до стрельбы и полной чернухи, а для начала уклониться и просто туда не пойти, — и я знал уже к этому времени, что за это могут посадить в тюрьму. Вот ещё и поэтому думал о тюрягах. А ещё я не знал о психушках. В смысле, я не представлял, что меня — до какого бы эмоционального преступничества, преступничества и бунта от аффекта, я ни дошёл — могут упечь именно в психушку, а не в тюрягу. Я думал, в психушку помещают только тех, кто вообще ничего не соображает, полных лунатиков.

В общем, на уме был один негатив.

.:::.

>>> Часть 57 текст 6. Скрывание ////огйосяижжэфзё \\\\от мамы,,, ОКР так и лезет,,, последняя порка от мамы,,, идиллические прогулки с мамой на рыбалку и инцидент с крючком.

.::::.

Мы пару раз ходили с Фёдоровым к нему домой. Если в прошлом году мы были как-то больше про игры, то сейчас — //// нпл мвйдаюкщчзкс. Нднаъж пэё р мвбн — йщ бонфжкё мэ гёаякг я жэйд. Б инкфд мм арпюк ж зммфжк нпьк кю ммк, мэ йлаен. \\\\И ничего не стал вытирать. Какая-то неадекватность вообще. Уже было тепло, и мы выходили курить на балкон, который у них был в торце их хрущёвки. Вот тогда я, видимо, впервые выкурил шоколадного «Капитана Блэка» — сигареты, которые я буду изредка покуривать в юности и часть молодости ради ностальгии по тем временам с последними приближениями к желанным ровесницам в реальности. Это были дни, когда я уже ждал увидеть близняшек в коридорах школы.

////Э б впрбнж гвлы къ п кжл вплхзиж, йедю кю батоняиъмлз зоняюсё дам нмгёрдиги. Ю глр олияещбэй, ияз т кдкэ кжйэи кг лрнжвеп йлезую лр амклайё. Лл йюклёяёлсводомбэлмл нпадфюк: «Кс, ю р лвлю сёв бод бюбкм лрфлвзп». Къ вплхзиж, йедю кю онзкг, ж лл еювёяяи млпйё мэ рвяю. Ьпм ющкл онмсёанммклемл лкг: э ляъфлн лноиз аъпэвёаяи. Ь ьпм р рвяю а хссзс япдавя ляещбэй «ияз Зёптожй».

Р лвлю нньакьйзоъ оадпйъв, ммйэ онмжнюцкщд, блйноиз ля йнюид. Зе-жэ ьпмвл ю сёв мв бвпдижк кяйс ймсэлзвк мжрщиз, з с йгмь блары плпкэ снгблемээ кгнмодбгкглмлпсщ, зюй нпвипэрзпъ нмгёрдиързжд ёятмгш йл лкг я бэлмрь, инавя итмюэоъ. Э дг я мэхяиг ърнам амгэ рзюжэй: а ърнй гяг пщрьхз нюпмл э ммккмрпъэ нпвипэчяи олвяяюсщ кыяъв онжжкюйё, фрн ажнмригэ ж ймвр флрдпъ огйою. \\\\Ни о каких Юлях и близняшках мои родители не узнают. Темы половых отношений я смогу обсуждать только ещё в течение следующего — моего последнего — года школы между мной и пацанами-ровесниками, а потом — уже только с девушками в интернете, и то анонимно, чтобы не дошло до родителей. До мамы — главным образом. Это от неё же я скрывал. А причины, почему мне стало нужно скрывать, — множественны. Периодически в этой своей огромной истории я уже рассказывал об этом. Там и ямамий тупик (в который я в конце две тысячи четвёртого окончательно и на всю жизнь зашёл с фэйлом в физической состоятельности и психослабачеством), и то, что я когда-то писал в изначальном тексте про//// кяортняяужэ пёэрзвк кмв\\\\, и то, что чувствовал маму соперником. Вот это последнее, кстати, — на самом деле куда более глобальное, чем то, что я описал в эпизоде про то, как её ударил. Глобально это про мамино в целом контролирование меня, командование мною, решение моей жизни за меня. Эта тема станет главной в следующем году, когда начнутся психушки. И я там начну ещё активно постановочно инфантильничать — история, растянущаяся на долгие годы, до моих двадцати пяти лет, пока, как говорил, не решу//// яъпъ рязжфдж. \\\\И надо сказать, что при том, что в соперничестве я на маму агрессивен, а в ямамьем тупике — наоборот, заботлив, эти две темы всё равно переплетаются. Я весь этот клубок буду распутывать в ближайшее время всё дальше.

***

Руки я в это время дома мыл уже симптоматически. Если после улицы, то намыливал и смывал уже дважды. Туалет для сидящей возле него Мурки открывал уже мизинцем: на всём, связанном с туалетом, — яйцеглист же. Мурку вот тоже на руки уже не брал. После сранья мыл руки тоже по два раза. Если я плохо тогда донёс, понимание, которое я вынес с того урока биологии осенью, было в том, что заразиться можно и от себя, что яйца глистов в говне — всегда. Типа вот сейчас в тебе глистов нет, но если ты плохо помоешь руки после сранья и коснёшься ими рта — (а я всю жизнь грыз засыхающие заусенцы) — то проглотишь яйца, и в тебе разведутся черви. Всю эту проблему в эти последние месяцы я вынашивал ещё и под обсессивные — из-за пальцевого обследования — мысли об//// юмэйыкмл пдзпд\\\\, которого, на месте девушки, я бы ещё и до ада боялся. А они не боялись ни этого//// пдзпя, мё жэояежсщпю а вбн нплфдопд мс пдюэ, мс пблгвл гвоыйю\\\\. По дому я ходил строго в своих черевичках, чтоб без контакта с полом. И я мелко истерил уже на тему чистоты. Отец во второй половине апреля снова помнится отсутствующим, будто опять сдристнул.

Приходя дома из ёбаной школы, я сразу включал какой-то музыкальный канал на кухне, где постоянно в обед шёл хит-парад, что ли, самых популярных клипов, и поэтому там почти каждый день крутили недавно вышедший клип Рамштайна «Кайне луст», где рамштайновцы, нарядившись толстяками, трясут бошками под агрессивный триольный рифф. «Фойер фрай» и все те песни с того диска я уже давно не слушал — мне этот новый клип заменил их все. Один раз ранее, кстати, когда у нас ещё был отец, и он был дома в обед, и начинался этот клип, я — в духе того, как когда-то очень давно я с ним задержался у телевизора тут на кухне посмотреть серию «Мортал Комбата» — объявил, что начинается мой любимый клип, и с началом рубилова затряс башкой, как и рамштайновцы в клипе. Я всё-таки ещё очень был ребёнком.

Из других хитов тех времён я запомнил «Буливад ов броукен дримз» группы Грин Дэй. В районе моих двадцати лет я даже выделял в отдельный «гриндэевский» стиль множество своих черновых набросков с мелодиями для припевов и куплетов песен в таком духе, которые мне не суждено было реализовать, потому что я совершенно не знал, о чём делать лирику, кроме как о своём//// ммэлзекд ж дгкэлзё рбмфкссщ\\\\.

Это были дни львакассильных идиллий с мамой вперемешку с её агонией реабилитировать меня в учёбе, или типа того.

Последняя порка в жизни была уже не столько калино-рябиновая, сколько просто за то, что я заебал в целом. Мама обнаружила, что я ничего не учил, никаких домашних заданий — мне ещё накануне наставили колов, — и, с её фирменной фразой «ну щщщас я тебе устрою», она сразу пошла за ремнём. Как-то я пытался объясниться, но у неё уже не было нервов, и она начала лупить. Я двигался из кухни в прихожую, и вот на повороте она попала мне ремнём//// нн нзоъйв\\\\, так что я аж запрыгал от боли, схватившись за то место. И я побежал в комнату. Немного я, конечно, наиграл, но подействовало — и она отступила. Она потом просила прощение, а я долго не прощал. Вообще, у меня в черновиках есть запись, что она не только просила прощение, и я долго не прощал, но и тот эпизод, когда она заскулила, — это вечер этого последнего дня порки. Но сейчас я уже так не помню, поэтому сделал отдельными эпизодами.

В общем, порок мне с тех пор больше не помнится. Но оры ещё будут, и всё больше они у неё будут орами от отчаяния, а не воспитательные.

А идиллии выражались в том, что мы выходили гулять. В бескомпьютерной пустоте на меня снова налетал рыбацкий энтузиазм. Мы с удочкой ходили к той маленькой пристани, откуда летом отплывали на турбазу с Артёмами и где наверху, на дамбе, лежал утопленник. Там рядом склон дамбы к воде был забетонирован, и вот оттуда я удил, пока мама сидела. Но один раз — это, должно быть, уже первые числа мая, — когда мы там были к вечеру и я вот так удил, на очередной закид удочки я за что-то зацепился, и мама взвыла. Она всю жизнь была неудачная до колюще-режущих предметов. То в её детстве на гвозде она повисла. То кость, то Зося. Не говоря уж о ножах, хоть и они у нас всегда были тупые. То в мясорубке она чуть палец не оставила в моей молодости. Крючок впился ей в палец, и мы его вынимали, и она ревела. Это были самые страшные моменты для меня, когда она ревела, ну и особенно тогда, в детстве, когда и ситуации были реально жёсткие, и когда это было для меня в новинку. В молодости я уже попривыкну к её плачу, который у неё был почти каждый день просто так, просто от мыслей.

.:.

___Часть 58.

.:::.

>>> Часть 58 текст 1. Полноценное начало близняшек,,, первая холостая слежка,,, про неудачливого отца,, различие семей и стереотипы.

.::::.

Ну а в другой раз — шестого или седьмого мая — мы просто шли по набережной от Стелы вдоль парка. Часов пять вечера солнечного и уже тёплого дня. Мы уже прошли Памятник солдатам и приближались к Пристани смелых. Там, у спуска, на краю набережной было трое каких-то детей-подростков. Один из них, зацепившись руками за ветку, отходящую от одного из деревьев, которые там росли по ещё не забетонированному тогда склону дамбы, подпрыгивал вверх-вниз, — какой-то пацан. Это был тот одноклассник из моего первого класса — Серёжа Варанов (который, наверняка, не Варанов, а я просто всегда так думал из-за ассоциации с обложкой его дневника), — чья мама ещё годы назад заняла у нас десять тысяч и ни хера не отдавала. Мы давно его не видели. На нём была ещё футболка, как матроска, — с крупными белыми и рыжими полосами, — подходящая для его тюфяковского, белобрысого, чуть ли не рыжего тоже, типажа. Ну а двое остальных — это были близняшки. Они снисходительно ждали, пока он надурачится, и, когда мы уже подходили, одна из них спустилась на пристань. Мы с мамой тоже решили спуститься. Пристань там представляет из себя на столбах над водой площадку — с которой вот и прыгали смельчаки летом, — и досягаемую по отходящему от ступенек дамбы железному мостику. Вот с этого мостика кто-то в тот момент рыбачил, просто на леску с поплавком и крючком, и спустившаяся близняшка, облокотившись на поручень, наблюдала за поклёвками внизу. Мы с мамой встали где-то рядом, а потом сюда спустились и Серёжа со второй близняшкой. Мама с ним тихо поздоровалась. Надо было не спугнуть рыбу, и сцена была максимально молчаливая. С мостика там рыбачили на сторону Саратова, а на другой стороне в те дни было всё в водорослях. Мы с мамой стояли на месте, а близняшки там, сзади, пару раз обходили нас, меняя позицию. Вскоре та, последняя спустившаяся, сказала своей сестре: «Юль, ну пошли». Благодаря этому нарушению тишины я позволил себе повернуть голову — и так, узнав заодно, кто из них Юля, первый и последний раз увидел их вблизи и в спокойном состоянии, а не в толпе ярмарки и не в коридорах школы в потоке людей. В моём восприятии они прям пышали нежностью и мягкостью. Явно скромные, никогда не матерящиеся, худенькие, с узкими ладошками и тонкими пальцами. Та, которая торопила Юлю, или даже обе они, были в светлых водолазках с мелкими розовыми узорами, и воротники подчёркивающе обтягивали их длинные шеи. Сука, как я хотел оказаться на месте этого Серёжи.