Истоки моих поступков. Книга 4

***

Король и Шут, как тема, развился для меня стремительными темпами и неожиданно. Ещё недавно были «неоновые», «нуарные» Вайс-Ситевские хиты с синтезаторными тембрами; в сентябре, став пока лишь значительным заделом на перспективу, пронёсся Дайр Стрейтс, а теперь уже на уши насел вот этот очень русский, очень местный, «загаражный» мелодичный рок. Как я позже узнаю, это был панк, но я никогда не пойму, почему, ведь панк ассоциировался с ирокезами, маргинальностью или даже безалаберностью, а такая выверенная гармоничность и запоминаемость мелодий, которые были у Короля и Шута, были лишь у исключительных групп классического рока — и тем сильнее, поэтому, я буду ощущать себя в разладе со всякими взрослыми ценителями каноничного рока, которых буду встречать как в жизни — в музыкальных магазинах, — так и потом в интернете, на форумах, не воспринимающими всерьёз классного Короля и Шута и почитающими всяких грёбаных классических Дип Пёплов и Аси-Диси.

Способствовало эМ Ти Ви: помимо «Проклятого дома», под вышедший у них тринадцатого ноября альбом там постоянно крутили песню «Месть Гарри». Сейчас, опытный вивисектор своей мелодической эстетики, почему главная мелодия песни мне так запала я, конечно, могу сказать сходу: пентатонические ходы, в частности та верхняя нота на один тон вниз от тоники отправляла меня в ностальгическом подсознании в дни Человека-Паука, Мортал Комбата и множество других моментов прошлого, где в ассоциирующихся с ними мелодиях эта нота фигурировала также ярко. Но в те года я ничего не анализировал и для меня каждое очередное впечатление было новым. В этот раз эта пентатоника, как и весь хитовый репертуар Короля и Шута, смешался с позднеосенней хмуростью, тёмной грязью и начинающимися морозами. Гаражи, базары с коричневыми лужами и хачапурнями, киоски с кассетами, летающие по отмораживающему нос ветру упаковки от «Кириешек» — всё вот это девяностовщинское, холодное, связанное с первым фильмом Брат и ещё лотками с рокерской амуницией.

Так, в итоге, отделавшись наконец от ебучей учёбы и уставший уже и сам от скулежа утопающей Эми Ли, в последний день ноября, в хмурый обед, я целенаправленно пошёл по дороге, как на базар, на перекрёсток Волоха и Тельмана — там, у дома Волоха, пять, в киоске был магазинчик кассет и дисков. И купил аудиокассету-сборник Короля и Шута.

Это было снова либо супер-совпадение (что первые песни, которые слышишь у исполнителя и которые у него полюбишь, реально сразу идеальные на твой вкус), либо «феномен первого знакомства». Там были песни: «Исповедь вампира», «Лесник», «Проклятый старый дом», «Воспоминания о былой любви», «Прыгну со скалы», «Инструмент», «Ели мясо мужики». Этот порядок — и на кассете, и в моём рейтинге. Не хватало только «Месть Гарри». Первая песня внезапно вообще стала моим фаворитом в тяжёлой музыке, уступая разве что той самой тяжёлой из «Вайс-Сити». В общем, окромя, может, слишком простой «Инструмент», которая воспринималась как какой-то бонус-трек, все песни я классифицировал хитовыми — точно как Эванесенс, как гребенщиковский «Террариум», как все песни в «Короле Льве». Жаль, никак не провести эксперимент: полюбил бы я точно также другое, например, тот их новый альбом, в котором, как сейчас послушал, очень много того, что для меня сейчас звучит как проходная музыка по сравнению с песнями с моей кассеты, даже если абстрагироваться от ностальгического компонента в восприятии их. К тому же, были же в те времена на Эм Ти Ви другие группы — какие-то «Корни», «Уматурман», «Токио Хотель», «Звери», — которые совсем ничем не зацепили. В общем, очень важный для меня вопрос — существует ли «феномен первого знакомства», — и никак не получить на него лабораторно-точного ответа без эксперимента, а он невозможен.

.:::.

>>> Часть 55 текст 4. Аудиофильский загон и возня с колонками,,, переезд в маленькую комнату,,, тяга к постсовковым дворам с атмосферой Рамштайна,,, по мусоркам в поиске динамиков,,, встреча с тёть Леной и диск Рамштайна.

.::::.

Пару дней, или даже меньше, я сидел в зелёном кресле под «Кенвудом» с этой кассетой по кругу, а потом я встал, и меня понесло экспериментировать с огромными колонками отца «Амфитон», стоявшими у нас уже миллион лет в зале. Я расследовал, что у них сзади были зажимы, которые были явно для проводов и похожи на те, что в «Кенвуде». Ничего большего в аудиотехнике не смысля, я изыскал какой-то двухжильный провод, оголил у него медные концы, перенёс «Кенвуд» к большим колонкам и на удачу подключил. И, о чудо, — зазвучало. Причём с этим настоящим сильным басом, сразу создавшим атмосферу какой-то звуковой студии или концертной сцены.

И дальше на меня нашёл аудиофильский загон. Он ещё слился с недавнишним бзиком по уютным гнёздышкам — ну, в смысле, как я там ставил перед собой доску-столешницу на кресло и какие-то дни жил в том кресле, не желая никуда из него вставать вообще. Теперь я стал хотеть свить аудиофильское гнёздышко, чтоб колонки стояли как-то с двух сторон близко, а я бы лежал уютно на ковре возле. Холодный, продуваемый от балкона зал не подходил, и мы перенесли с мамой большие колонки в мою среднюю комнату. Там я их расставил, притащил и включил себе обогреватель сбоку, и лёг на ковёр в своей идиллии.

Дня два я там пролежал, крутя Короля и Шута по кругу. По чуть-чуть я уже обращал внимание и на слова в песнях, и это так я впервые обнаружил для себя привлекательность непристойной, примитивной лирики. В «Проклятом старом доме» в той глупой строчке «я очень много-много лет мечтаю только о еде» нельзя было не заменить мысленно последнее слово. Песня «Инструмент» тоже была явно про//// нзоъйё. \\\\Со строчкой «завёл я девушку в сарай» она ещё была мне особенно близка, потому что легко визуализировалась — я же всё детство провёл на Фрунзе, копошась в тамошних сараях. Моя полёжка на ковре перед колонками походом как раз на Фрунзу с мамой и прерывалась в те дни, как помню. На улице были сильные заморозки. Ну а песня «Прыгну со скалы» занятно вязалась с совсем давешними и далеко не рассосавшимися моими личными порывами. В другой день я был дома один до вечера; чуть ли не заснул на полу, пока мама, может, ездила в гимназию забирать документы.

А, я вспомнил, почему я ещё переехал в среднюю комнату. Там был компьютерный стол. Я хотел быть уже в окончательном месте, и меня дофаминило от воображения, как я, понявший теперь принцип работы аудиотехники на простейшем уровне, свяжу компьютер через «Кенвуд» с этими огромными колонками. У меня, по сути, уже была готова вся аудиосистема. И я сильно музицировался в то время. В голове было уже немало мелодий. Как-то раз на кухне даже мама подхватила ту хоррорную мелодию из «Слэйера» — я её постоянно мычал. А ещё я заговорил про Майами и положил начало идее фикс следующих двух лет, предложив маме: «Давай переедем в Америку?».

А потом, в духе времён моих домашних зверинцев, я выцыганил маленькую комнату под свой компьютерный и аудиофильский кабинет. Мы перенесли с мамой её большую кровать в среднюю, а компьютер, колонки, зелёный ковёр и мою кровать — в маленькую. Сразу после переезда меня осенило: я же могу зажать в «Кенвудских» разъёмах не один, а столько проводов, сколько влезет туда от других колонок — и все колонки будут звучать. Я присоединил ещё родные «Кенвудские». А потом я пошёл дальше и вспомнил про ещё какие-то динамики, найденные когда-то на улице, нашёл ещё проводки, что-то куда-то прижал, прикрутил — и у меня стало уже пять или шесть колонок. Я их подвесил на шурупы в стене. Я думал, у меня объёмное звучание. В процессе этого занятия я также уже освоил запись на кассету с помощью «Кенвуда». Одним вечером по радио «Максимум» заиграл «Биттер Енд», и я успел включить и записать большую часть песни. Я лежал на ковре и вспоминал первые месяцы гимнастики — начало конца — наши с мамой походы по дворам с турниками в дальних энгельсских районах, о которых теперь я уже даже не хотел вспоминать и быстрее стряхивал головой эти образы, как какую-то гадость, возвращая себя мысленно в трёхмерную солнечную Америку.

Но пока недосягаемость победила ещё не окончательно, и та «загаражная», как я её назвал, очень российская эстетика, создавшаяся Королём и Шутом, ноябрём и ассоциациями с роком и девяностовщиной, во мне ещё процветала, и меня всё-таки ещё тянули и наши постсовковские дворы. Просто не в таких дряньских районах, как Лётка, со всеми тамошними ассоциациями с армией, дворами с атмосферой Чернобыля и тётями Люсями, ходящими толпой на кладбище, а вот здесь, в центре, в продвинутой части города, в районе тридцать третьей школы. Тут было хоть и про тоже убогую, но знающую о лучшей жизнь. Повсюду тут были граффити. В домах здесь жили люди молодых поколений, имевшие компьютеры. А ещё, что важно, тут в одном месте — вдалеке после длинной территории тридцать третьей школы — была кирпичная стена, какой-то котельной, и на ней было граффити со словом «Рамштайн». А «Рамштайн» был для меня ещё не изученной, казавшейся продвинутой и потому очень дофаминовой темой. Мне было уже невтерпёж послушать. Ещё был какой-то Мэрлин Мэнсон. Много в каких киосках были выставлены его диски с мрачной обложкой последнего тогда альбома, и было легко догадаться, что это не какая-то «Фабрика Звёзд».

Пару раз я выходил и бродил по мусоркам во дворах ближайших кварталов — надеялся увидеть выброшенный телевизор и выкрутить динамики для своей безумной цепочки колонок. С отвёрткой ходил. Возвращение домой после бесплодного бродяжничества, обмороженным, с каждым разом всё больше снижало желание выходить на улицу снова. И приближался Новый год, кстати.

По дворам в поисках выброшенных телевизоров я как-то прошёлся и с мамой. По пути домой, переходя Петровскую у оптовки, мы встретили тётю Лену и остановились переговорить. Мы, дети, были у мамы с тётей Леной основной общей темой, и поэтому речь вскоре пошла про мои последние увлечения музыкой. Старше меня на полтора-два года Маша у тёти Лены там тоже увлекалась музыкой неформальных направлений. Я назвал исполнителей «Рамштайн», «Мэрлин Мэнсон», и тёте Лене они были известны. Она сказала, что «Мэрлин Мэнсон» им не понравился.

Не желая выкинуть деньги совсем непонятно на что, а главное, соответственно, ввиду той проблемы «вдруг это что-то совсем недетское, и как мне объяснить маме?», я покупать «Рамштайн» и не планировал. Но в один день, вроде просто через маму, сама тётя Лена передала мне записанный диск с «Рамштайном» — наилучший вариант его получить, и я мог включить смело.

Это был какой-то сборник — штук десять треков — с преобладанием хитов с альбома «Муттер». Ввиду лиричной одноимённой песни он был терпим даже маме. Но моей любимой, конечно же, стала «Фойер фрай» — самая агрессивная. Не одну неделю впоследствии я отрывался под неё на ковре в маленькой комнате. Я пока ещё не знал ни как выглядит солист «Рамштайна», ни чего другого в плане внешнего вида.

Мелодичные синтезаторные проигрыши с «Фойер фрай» и других песен у меня плотно связались с видами и атмосферой солнечного замороженного Энгельса в районе улицы Тельмана. Все те дворы девятиэтажек, безлюдные дворы с раздолбанными качелями, гаражи, колодцы и котельные. Действительно «индастриал», при том что я не знал, что жанр музыки «Рамштайна» так и называется. Но мне, правда, не нравилась слишком компьютерная повторность и однообразность песен типа «Их виль». После остающейся любимой слейеровской «Рэйнинг блад», которая, к тому же, мне казалась единой с антраксовским «Мэдхаусом» и потому суперразнообразной, а ещё после развивающихся песен типа «Прайват инвестигейшн» «Дайр стрейтс», у меня уже были критерии идеальных песен: они должны быть с множественными гитарными соляками, развивающимися из чуть ли не одного жанра в другой по своему ходу. Это как раз тот критерий, преследование которого потом во взрослости в своей музыке по максимуму, вызывало у моих слушателей — дегенератов — непонимание и неприятие.

***

.:::.

>>> Часть 55 текст 5. Валерин Дима в гости и про армию,,, безнадёжные попытки написать себе другую жизнь,,, аудиофильский загон отступает и почему,,, телевизор от дяди Серёжи,,, Барсик для Фрунзы.

.::::.

Это была уже вторая половина декабря, и я сидел на каких-то вечных больничных, ни в какую школу не ходил, но мы всё равно посиживали с мамой на кухне за учебниками, доходя до почти калино-рябиновых состояний, хоть и уже далеко не таких отчаянных, как когда-то раньше. Просто меня в чувство калино-рябиновщины погружали даже самые незначительные переключения мамы в режим чужого человека, которым для меня была любая резкость из-за требований, выставляемых внесемейными институтами.

Было поэтому знакомое и долгожданное чувство избавления, когда как-то раз днём к нам вдруг пришёл в гости Дима — сын маминого брата Валеры. Диме было лет двадцать, он недавно вернулся из армии, и у него, как я понял, было что-то типа дней обхода всех знакомых и родственников, чисто из его социальной экстравертности. Он при этом был мягкий, скромный и простоватый и отличался этим от его дерзкого брата Паши — мама поэтому была расположена к нему из них всегда больше. Он посидел у нас в горчичном кресле на кухне, рассказывая про армию. Служил он в каком-то дальневосточном краю страны. Командир, ну или кто там в армии командует солдатиками, привлекал их, как я понял, к строительным работам на личном участке, и они что-то копали и таскали кирпичи. Дима говорил: «Маме я, конечно, всё это не рассказываю». (Его мама — это та ярмарочница тётя Марина, которая год назад приходила к нам переспать с молодым любовником). Потом он, не видя от нас, неожидавших его компании, большой инициативы в общении, ходил в зал, где у нас музыка. Он же был меломан, как я когда-то упоминал. В тот день Кенвуд зачем-то стоял в зале возле телевизора, и он там включал и прослушал немного «Рамштайна». Ну и вскоре после — ушёл.

Я принял к сведению его рассказы про армию, в которую я в те месяцы всё агрессивней не собирался идти, но всё-таки главным триггером, от которого я бы там взорвался, была не эксплуатация военнослужащих — это, может быть, даже наоборот бы сплочало и было плюсом, — а то, какие отношения у меня, реактивного неженки, сложились бы там с выродками-сослуживцами. Скорее всего, вот тогда у меня были уже первые мысли о том, что я мог бы//// нднгрподиэсщ б юпйжз пблжф маёвцёиня з инйюмбсэцжф, йэи лрбвррпадклът жэ ллд еюйиьцвлзв б ппэлнж гнэмё хвйът гяю амгэ ёёёмё. Кс ё йэи йжмёктй — пяймтюжсщпю. \\\\

Вечера я проводил в зелёном кресле. У меня был толстый, как книга, записной блокнот, и я снова страдал в бесплодных писательских порывах. Я был безнадёжным Марком Твеном и Хемингуэем. Приключения, компанейство. Вдохновлял также дух фильма «Брат», борьба за справедливость. Противостояние грёбаным скотам, типа ярмарочного казаха. Ну и с примесью Гэ Тэ А — со всеми её динамичными разъездами по городу и делами то в одной, то в другой его части, — как я вымышлял летом. Сеттингом по-прежнему летний Энгельс и был. В рассказе было только начало. Там у меня начинался какой-то деловой день, и я объезжал на велосипеде компаньонов моей банды. Она состояла всё из тех же одноклассников из тридцать третьей, и среди них я был, может, не самым сильным (им был Ярик), но главным инициатором, главным идейщиком. Я вёл переговоры, сплочал, решал вопросы. Мог снизойти до исполнения низшей работы во благо общего дела. В общем, точно как во взрослости, я постоянно в интернете пытался организовать какую-то движуху — то музыкальную группу собирал, то единомышленников-////ёлхвйня \\\\пытался подбить на промоушн наших ситуаций вскладчину. На страницах того блокнота, в отличие от реальности в будущем, я в этом был успешен. Компаньоны видели смысл в том, что я инициировал. Я ехал в частный дом к Тюленеву, жившему на Халтурина, чуть дальше дома Фёдорова, о чём-то с ним договаривался. Ехал потом куда-то дальше, встречал кого-то по пути. Но вот на этом «начале чего-то» вся фантазия и заканчивалась. Я был абсолютно пуст на сюжеты. Последние строки, контрастируя с изначальным данило-багровским настроем, там были о том, как, пока ехал по каким-то делам по тротуару моста в Саратов, я подумал о том, что мне хотелось бы совершить какое-то преступление. Я там так и написал. Это вот проблеснула моя латентная антисоциальность и та нонконформистская особенность, о которой было, например, в эпизоде с артёмовским запугиванием. Я был смесью нетерпимца к социальной несправедливости — Данилой Багровым — и при этом его противоположностью, потому что моё чувство справедливости было сформировано индивидуально, а не учебниковской моралью, как у этого Данилы, да и у самого Бодрова.

Во второй половине декабря загон по колонкам и аудиотехнике у меня уже быстро отступал. Важно понимать, что у меня такие загоны, как этот, — не от интеллектуального интереса, а от дофамина. Дофаминовый интерес: какие там есть мгновенные возможности. Если там возможностей много, но они такие, что надо очень сильно заморочиться, чтобы их достать, — то и нафиг такой объект интереса. У меня увлечение аудиотехникой и компьютерами не разовьётся ни в какое технарьство. Не моё. Моё — и так было всегда — это вот писать такую биографию или сочинять музыкальную композицию, где удовлетворение достигается мгновенно и постоянно. Каждое новое предложение или комбинация нот мгновенно и постоянно удовлетворяет мои интеллектуальные и вкусовые критерии. И тут же эти предложения и ноты можно перечитывать и переслушивать, получая хоть вечно теперь уже другое удовлетворение. Про это удовлетворение будет где-нибудь в конце детской истории, когда я займусь музыкой.

А потом как-то раз, ближе к вечеру, дядя Серёжа, наш главный поставщик аудио- и видеотехники, привёз нам новый телевизор для кухни. Маленький, чтоб поместился в ту нишу над холодильником. Его небольшой экран выпирал над пластиковой нижней панелью будто пузо взрослого дядьки над ремнём, и поэтому, когда дядя Серёжа уехал, мы с мамой сразу стали подкалываться над ассоциацией этого телевизора с самим дядей Серёжей. Подключали его мы уже вдвоём. Всё новое и лучшее, что у нас появлялось в квартире, а также все мамины подарки, если они подходили и мне, мама без вопросов отдавала мне. Так было всегда и остаётся до сих пор, и критики нашего с мамой симбиоза всегда замечали это первым делом и ненавидели меня ещё больше. Вот и этот телевизор первым делом отправился в мою маленькую комнату. Но он не простоял и пары часов — какая-то антенна, которой я пытался что-то поймать, ничего там не ловила. И я всё-таки понёс его на кухню. Мы спустили наш старинный чёрно-белый телевизор с ниши. Но маме надо было заниматься у плиты, и дальше я возился сам. Пришёл момент поднимать телевизор, и за это я тоже взялся в одиночку. Чтобы затолкнуть тяжёлого говнюка наверх, я упёрся лбом в экран. Но я не рассчитал, упёрся ниже центра тяжести — и телевизор выскользнул из рук и кувыркнулся через меня. В ту долю секунды я думал — это конец. У меня ещё был такой детский стереотип, что те старые телевизоры взрываются как бомбы. Хоть и во втором «Брате», когда Багров пальнул в порнуху, такого не было. Телевизор, в общем, громыхнулся прямо на нашу серую плитку. Но нам суперски повезло: он приземлился на пластик, и он просто пропрыгал, как мячик, несколько раз — и всё. Уж не знаю, как мама со своей аритмией выжила в тот момент. А главное — мы потом попробовали включить, и он работал. Была только трещина в пластике.

Это был очень плохой для самооценки момент. Даже несмотря на то, что телевизор не сломался, я всё равно будто бы был проучен техникой. А то в последнее время я уже почувствовал себя уверенным со всеми этими проводами и колонками. Прими-ка красную таблетку.

***

К нам стал заходить отец, но без ночёвок. И в какой-то раз, по договорённости, он привёз от бабы Вали одного из котят, которых родила та кошка Дулься, которую беременной подобрала баба Валя. Он предназначался для Фрунзы — там почил или пропал прошлый Барсик. Этого будут звать так же. Но пару дней он сначала прожил у нас. Пошипев некоторое время, его вскоре по-матерински оприходовала Мурка. Он был уже крупноват, но ещё тянулся к сиське, а у Мурки включились инстинкты, и она давалась. Она его ещё пыталась носить в пасти по квартире, и один раз был комичный момент, как она прыгнула с ним с большой кровати в моей средней комнате в мой шкаф, но он, естественно, долбанулся об нижний ящик и упал на пол. Вот только у неё там толком не было сосков, чтобы присосаться, и он ещё, видимо, грыз зубами, и он ей, короче, отсосал там одну сиську нафиг, что она аж ссохлась. Вроде бы даже была какая-то история с залечиванием. А главное — в конце её жизни у Мурки именно в этой сиське начнётся какое-то воспаление или, может, даже рак. Она ещё там родит мёртвых котят в какой-то год в будущем. Ну, это уже после моей детской истории. В общем, у неё пиздец полный получится, а не жизнь.

.:::.

>>> Часть 55 текст 6. Отец приехал на Новый год с компьютером,,, Юрий Никитин и моя растущая антисоциальность,,, поругался с родителями и//// птёфзблнв \\\\самозатворничество в маленькой комнате,,, читаю «Я живу в этом теле».

.::::.

Где-то за неделю до Нового года отец приехал на постоянно, и он привёз свой компьютер. Как я рассказывал, там был калека, а не компьютер, и на этот момент он уже ничего не тянул, кроме Пэинта и текстов. Ещё отец привёз какие-то скучные диски и книгу с названием типа «Как собрать компьютер» с инструкциями от установки Виндоуса до замены комплектующих. Книга не новая, конечно же, и потому наполовину уже неактуальная. Я что-то вставлял из нашего старого системного блока в отцовский, снимая предварительно видео-памятку на видеокамеру, чтобы не забыть, какие провода куда. Когда системный блок запускался после моих вмешательств — это в те времена были моменты наибольшего самоуважения. А саундтреком тому времени были песни Рамштайна «Зонэ», «Энгель». Ёлки в этот раз у нас уже не было.

***

Сука, очередной Новый год подошёл и тут, пока я это пишу. Я целый месяц уже пишу концовку две тысячи четвёртого. Я в аду.//// Вплхт яниъчрь фюрпъ блю, кёет хыё-сл снсрш, ёёлрхзяюэ пдюэ нюжкщлё зеапэчдкжюйж, адоъ пм я риьмьу, рн а бгпщкд, слйызм ё лльрщ, э олрнй рёет яде рёй р лллзпмпэ, лядеандгмкщи ж зюй ннойд тзежцвпйлз нюалръ, мв б пнорньлзё мёхдам мжрэры. Мв флхт лзфгвл, зонйг нгяиъмлз ммкланж аижжлпсё зиж нюжнэгзж эбпвпрёамлбн юусгйпю. Анп з нпёунбжсоэ, жж-ёя лдямжймёкмрпж кж пмвл, кж ммйэ гнсвлбн, пэёпьеяпърь рэкъйж нюжяояплъйж ё беятбмпэезяюэцжлё лврнбюлё. Лбплкмшг рпзижю нпёйяаюэ, цпмаш мв рлобэрыоэ ё глвдиюсщ ьпс гяяксэ юбпмаёмвнюуёь. Э ред яниъчв влвя яде норякмбзж мжчр свирп, кюцёляь р нднанам зйяопя, з одбюйпжпрь нюмкгд. \\\\

Последние дни года я просиживал в маленькой комнате перед компьютером. Но в нём было абсолютно нечего делать — он же ничего не тянул, — поэтому я обратил внимание на скучную фигню на дисках, которые отец привёз вместе с системником. Он любил всякие коллекции живописи, всякие энциклопедии, бля. Я это всё ненавидел, меня это всё уже заебало. Вся эта жизнь без того, что нужно природно. Мне тогда было нужно ровно то, что нужно и сейчас, когда я это пишу.

В числе прочего на диске была какая-то библиотека Мошкова. Я понимал, что это не актёр, но, тем не менее, все те праздничные дни, которые я проведу за чтением, ассоциируются с актёром Машковым в том фильме детства — настолько я тогда не мог отделаться от созвучной ассоциации. Библиотека была в смысле огромным сборником книг — пиратская тема, распространённое дело в те ещё интернетно-недоразвитые времена. Я начал там искать единственное, что мне было известно, — Юрия Никитина, чьи книги с фэнтези в книжных магазинах привлекали меня обложками. Какая-то «Гиперборея» или «Зубы настежь» — циклы книг у него там какие-то. Не помню уже, что именно. Последние дни до Нового года я это читал. Кое-как, по паре тысяч слов в день, наверное (объём текстов я считаю количеством слов). То есть только самое начало какой-то одной книги я одолел максимум. Я не мог бы сказать, что это было что-то плохое. Это было просто ничем. Я же не видел, как выглядит то, о чём читаю. Если меч, то я вспоминал Геракла и Зену. Если лес, то я вспоминал Мостоотряд. В итоге я просто читал про реальность, уже известное, а не погружался в другой мир, в новое, что было изначальным смыслом. И я поэтому ненавидел книги и людей всё больше с каждым днём. Чтение же похвально. Читать книги же нужно. Отец так учил. В школе так учили. Та одноклассница, кто в мае дала мне книги по своей инициативе, тем самым тоже подтвердила это. И несмотря на тот опровергающий майский опыт, у меня до сих пор крутились образы в голове, как девочки тянутся к пацанам, читающим книги. Как какая-нибудь красивая, недоступная отличница на перемене подсаживается к тебе за парту, спрашивает, о чём читаешь, и у вас завязывается разговор, пока остальные уебаны класса орут, галдят и обсуждают ёбаную «Матрицу», которая, как я думал, про стрельбу и супергеройство.