Истоки моих поступков. Книга 4

Не знаю, к чему вставить. Просто напишу. Есть, в общем, австралийские модели-близняшки — Рени и Элиша Херберт. Их можно видеть в начале музыкального клипа Джулио Черкато «Солид граунд» — у него под миллион просмотров на Ютубе. Там они не только похожи на моих близняшек, но и видеоклип в принципе сделан по пляжной тематике. Я его слушал по кругу, когда строчил ту раннюю пляжную историю с этими моими близняшками. И, напомню, что в этом две тысячи пятом году я не вспоминал раннее детство и не связывал этих тринадцатилетних близняшек с тогдашними пляжными сестричками. Плюс, до молодости я и не подумывал, что те пляжные сестрички в раннем детстве могли быть близнецами.

Трио ушло с пристани, а я, через адское желание пойти за ними, задержал нас с мамой на мостике, чтобы ещё посмотреть на ерунду внизу. Ещё когда близняшки стояли рядом, у меня уже образовался план прикинуться, что я заинтересовался рыбалкой с этой пристани, чтобы иметь причину сюда приходить потом, и вот я и начал уже его воплощать. Вскоре и мы пошли домой. Через памятник Калинину, который там был наверху у пристани на месте какой то церквушки сейчас, через Дом с пельменной…

Пока шли, не успев толком осмыслить, что во мне происходит, я уже — пока горячо — вовсю работал над созданием почвы для путей в этот район, в круги этих людей. Я надеялся, что мама что-то скажет про близняшек, в том смысле, что, может быть, она знает их родителей. Город же маленький, и она делала проекты куче людей. Но нет, близняшки были абсолютно чужие люди, и союза мам тут не будет. Помимо рыбалки, поэтому, основной магистралью была та история с долгом Серёжиной мамы. Я мусолил и мусолил эту тему, обсуждал Серёжу и снова возвращался к теме рыбалки. Наверное, я мог даже переиграть, а мама — заподозрить. Но сейчас, спустя двадцать лет, я спросил у неё, подозревала ли она у меня тогда какие-то истории с близняшками, и она сказала, что не помнит никаких близняшек.

В течение того вечера, тем не менее, она их помнила — и даже именно в том мотиве, которому я всеми силами препятствовал в выходе на поверхность — потому что дома она сказала: «Как на тебя девки-то зыркали». Я прикинулся, будто и не расслышал, и быстрей заговорил о чём-то другом.

Я был просто в эйфории. От лёгкости, которую дарит признание себе в любви к другому. Это будто как когда тебя кто-то обидит, и ты на него дуешься, а потом он уже просит прощения, а ты всё продолжаешь, и это уже невыносимо, и вот тогда ты его прощаешь — и сразу становится очень легко. Будто всё это время — все последние пять, и даже не пять, а все шестнадцать месяцев, сколько я видел близняшек в тридцать третьей школе, — я упирался. Словно находил в них какие-то изъяны. Хоть и сами — паиньки, но ходящие в эту энгельсскую тридцать третью школу гопническую. Не связаны ни со спортом, ни с музыкой. Абсолютно чужие.//// Ж бюёв арвсл аш яогйосяиъмш. Э свнднъ йлд псэйн ннсжв — ё гэед жгвюкщлн. Мёиязмвл пэёбнюскмвл рвирэ р лзйж. Жф вядг кг ммкрхяимрщ онггоряяжсщ влйъйж. П кжлё ьпм ь арвт нпланблззмл а йжп тзежцвпйлз юйземрпж.\\\\ Снова было всё, как и в моих ранних фантазиях, которые, окажется, с ними же и были.

К этому моменту я их уже различал. Та, которая не Юля, была чуток мельче, а манерами поживее. А ещё — волосы. Я уже проводил внешнее сходство с тем Перси из «Гэ Тэ А», и отчасти это касалось и причёски близняшек. Только у Перси и рокеров восьмидесятых наверху совсем коротко подстрижено, а у этих и верхние всё равно обвисали. Тем не менее иногда, особенно вот эта не-Юля, собирала волосы наверху в два пучка, которые из-за этой небольшой длины наверху торчали из резинок, как кисточки. В моём восприятии это делало самый егозистый образ егозы. Вот эта вторая близняшка из них двух была егоза. У неё и во взрослости, в её видеороликах, несмотря на ярко выраженную врождённую скромность их обоих, до сих пор так и осталась та шутливость, которую я в ней видел издалека.

Но, учитывая психологию моей влюблённости, я тогда из них любил наоборот Юлю. Ростом как я, со своей длинной шеей, она ходила как пава, совсем без резких движений и воспринималась более интеллигентной из них.//// П кг-Ыйдж ю пллбт анляпэеяпъ огйо, э р Ьквз ммцпж япдавя — пмкщин нплбтииз ж явтйхзящд йяоиякжю\\\\.

***

Отец в те дни был задействован в мероприятиях в музее, и поэтому он снова к нам заходил и оставался. Это его мерцание в нашей жизни мама называет «вертолётчик». Дни были почти по-летнему тёплые, солнечные, без учёбы и с львакассильной идиллией. На следующий день после влюблённости в близняшек, придумав все возможные причины, чтобы правдоподобно выглядеть вдруг загоревшимся рыбалкой, я с утра собирал свои снасти, а помимо этого было договорено с родителями, что они подойдут после отцовского укороченного рабочего дня к той пристани, и мы прогуляемся по набережной по нашей семейной традиции.

Я, конечно же, не пошёл ни в какие другие места сначала, как сказал родителям, а пошёл сразу на пристань. С утра там было человек пять дедков-рыбаков, и я, прогремев металлическими листами пола железного мостика, прошёл там к свободному месту у поручня и закинул свою леску с поплавком и крючком с хлебом. Часов десять утра было. Я без конца поворачивал голову влево: у меня было бы всего несколько секунд, чтобы заметить моих любимок, если они подойдут наверху дамбы, но лишь посмотрят и решат сразу идти дальше. Мостик был слишком низко, и видно было только тех, кто подходит близко к спуску.

Я простоял там часа четыре, иногда вытягивая и отпуская вонючую рыбу. Близняшки так и не пришли. Ну, и потом пришли родители, и я поднялся.

Отец, как всегда, был со своим кожаным чемоданом, отличавшим его от всех пешеходов, — как и своей бейсболкой, которую он не мог не носить, иначе «чувствовал себя лысым», по его словам. Ещё он носил солнцезащитные очки, и они постоянно — аж до смеха мамы — слетали с него на пол в прихожей, когда он приходил домой и наклонялся расшнуровывать свои заношенные, но кожаные, как в его любимой правильно устроенной Америке, ботинки.

Почти всегда для нас с мамой отец был в образе человека, которому вечно достаётся и невезёт, которого погоняют, или который какой-то майонезный вонючка. Один раз — может в эти дни, а может и годы назад — отец беззвучно пёрднул на кухне и сказал: «Я щёлкнул» — и мы ушли в прихожую. А в прихожей он сказал: «И тут я щёлкнул», и мы все ушли в зал, смеясь. Ну, это всё истории в духе тех, что всегда смешили нас с мамой: типа как он долбанулся об трубу, как он вынимал волосяную волокушу из сифона, как он всегда чинил и выгребал всегда какое-то говно, или как он лез к маме целоваться майонезным ртом. С одной стороны, это всё было частью нашего семейного кода, а с другой — это вот в моём восприятии отличало его, да и всю мою семью от других — аж до той степени, что я стыдился своих родителей. Я предполагал, что у близняшек, например, какие-нибудь серьёзные и гордые родители, которые не вытаскивают никаких волокуш, а даже если и вытаскивают, то нивелируют это тем, что следят за собой, лечат зубы, лечат грибок. В таких семьях, я представлял, отцы зарабатывают и покупают машину, а матери сидят у зеркала и занимаются всяким бабским ухаживанием за кожей. В семье близняшек так всё и было — я правильно предполагал. А у моих было вот это какое-то постсоветское пренебрежение к себе, глупые и ригидные привычки — типа чистки зубов раз в день до завтрака — и несдвинувшиеся с начала девяностых стандарты жизни в целом.

.:::.

>>> Часть 58 текст 2. Девятое мая две тысячи пятого,,, про ущемлённое эго и психологов,,, драка с кучерявым ублюдком на Пристани смелых,,, слёзы//// ж амлёфзблнв \\\\отчаяние,,, невозможность убить и проблема ямамьего тупика.

.::::.

Ну а теперь — про девятое мая ебучее. Солнечно и даже жарко, и я снова под предлогом рыбалки попёрся с утра на пристань. Я прошёл по Театральной, через площадь, ротонду и парк. На площади уже проходили малые мероприятия или подготовка, а в парке, на аллее возле тира, развернули полевую кухню для ностальгирующих по войне. Какая-то бочка с торчащей трубой на колёсах, и там, видимо, каша.

На пристани рыбачащих было один-два человека максимум. Возле меня на мостике вообще никого не было, и я спокойно и в хорошем настроении принялся коротать время со своей незатейливой снастью.

В какой-то момент, уже довольно скоро, с набережной спустились два пацана, на вид даже помладше меня. Первый — типичный шестёрка, хихикающий и поддакивающий второму — уже загорелому, конопатому, с жёсткими кучерявыми тёмно-русыми волосами, в джинсовой куртке, коренастому, шакалистому, бродячего вида задире. Я его сразу понял.

Они встали возле меня и сразу дали понять, что они токсичная мразь и провокаторы конфликта: начали между собой насмехаться надо мной, вслух обесценивать каждое моё действие. Потом у них и у самих оказалась леска с крючком, и они тоже теперь опускали её в воду. Может, к тому моменту уже кто-то ещё был рядом на мостике, и вот он им и дал. Или нашли. Я-то даже не смотрел в их сторону. Это же у меня такая реакция — замораживаться и глотать, пока не переполнюсь. Земсковское битьё меня учебником я тоже по такому же принципу терпел, ну и многие другие случаи в детской истории и потом в жизни. Меж тем эти уроды уже включили мат. Они рыбачили, не нанизывая на крючок ничего, — откровенно лишь бы ошиваться рядом.

Вкратце, что было дальше: я начал драку, потерпел поражение и разревелся. Но сначала порассуждаю.

Какие у меня были варианты? Так и оставаться замороженным, продолжать терпеть — ну это я не мог: я реактивный и с нарциссической травмой, как это называется. Дать умный вербальный отпор без агрессии — идеально, но у меня такого навыка не было и нет: он развивается в удовлетворённой жизни, а не в аду. Уйти — так по травме ударит. Вот было б к кому уйти — было бы другое дело. К кому-то, с кем бы я был — и будучи таким, какой я есть — настолько взаимнонуждающимся, что было бы похую на такие детские провокации каких-то гадов на улице, а реагировал бы я только на то, что вредило бы тому человеку, для которого я существую. Хоть и вред мне, по цепочке взаимосвязей, мог бы вредить и моему человеку, но тогда, если бы я, после того как реагировал, терпел поражение, хотя бы не срывался в отчаяние и позорные слёзы (как я сорвался после того, что произошло дальше): ведь я был бы нужен таким, какой я есть, и я бы сделал всё, что в моих силах, исполнил бы себя — нужного таким, какой я есть, — полностью.

О маме в такие настолько интенсивные по аффекту ситуации ущемления моего эго я никогда не вспоминал и не рассматривал её как человека, ради кого стоило бы уйти, сохранить себя. Психологи, наверное, вообще в моих отношениях с мамой — изначальной травме привязанности — и увидели бы корень проблемы, корень моей нарциссической уязвимости. Типа, если бы в течение моего детства не было всех тех её порок, наказаний, агрессивных требований, всей той львакассильщинской атмосферы, которую она устраивала, и постановки исполнения требований внешних институтов — школы, поликлиники — превыше наших с ней любящих отношений, то и не было бы моё эго таким ранимым, и нападки на него я мог бы переживать и без наличия опоры в лице какого-то нового безусловно — как «правильная» мама — нуждающегося во мне человека. Был бы, в общем, обычным здоровым человеком — тем, что и имеют в виду ублюдки психологи, когда на моё заявление о том, что мне нужен кто-то, чтобы что-то вылечить, говорят: «Ни в коем случае. Никаких отношений, пока не станешь автономным».

В общем, выхода не видно было нигде, кроме выплеска агрессии физически — вдруг всё таки получится победить. Кучерявая гнида был слегка младше и мельче. Как Артём почти (и даже похож: смесь Артёма и курносого Лёши на саратовской гимнастике). Хоть я и помнил, что, когда мы с Артёмом пару лет назад тренировали какие то борцовские приёмы, он умело — как и Козлов, мама и все подряд в жизни — меня всегда заваливал.

Достав снасть из воды и повесив на поручень, я повернулся к ублюдку и сказал: «Пизды словить хочешь?». Ещё и выбрал такую формулировку дерзкую, за которую потом, после поражения, вдвойне было стыдно. Пацан сразу повернулся — выглядел сгоравшим от нетерпения.

Начало таких драк происходит в доли секунды, и сказать, кто нанёс первый удар, не представляется возможным. Весь махач происходил в течение шести—десяти секунд вообще. Я сделал пару каких то ударов, но конопатый энгельсский шакал выплёскивал силу на всю мощь и в какой то момент нанёс мне сильнейший удар по уху, а после этого, использовав тот классический захват за шею, которым меня всё детство нокаутировали мои противники и техника которого мне так и осталась неизвестна, повалил меня на колени на этот металлический пол мостика и продолжил лупить — кулаками и ещё как то даже ногой. В глазах в таких позах земля переворачивается, и я перевёрнуто видел, как какая то женщина быстро отвела ребёнка от нас в сторону. Были и другие люди на пристани.

Несколько секунд прошло с моего самоуверенного вызова этому задире до того, как я уже позорно стоял враскорячку, принимая один удар за другим. Другой пацан не вмешивался.