Мышление. Том I. Прикладная философия

Данная книга предлагает ответ на этот вопрос. Интериоризация — не механизм, а результат мышления. Мышление же есть процесс решения задачи «что я сделал, чтобы это возникло?». Найденное утверждение и есть интериоризированное действие. Внешнее стало внутренним, потому что мышление утвердило его как «моё» [62].

Таким образом, культурно-историческая психология дала верное описание процесса, но не его причины. Она показала, что мышление возникает из общения, но не показала, что именно в общении запускает мышление. Это и предстоит сделать в последующих главах.

2.6. Нейробиология мышления

Нейробиология во второй половине XX и начале XXI века достигла впечатляющих успехов в изучении мозговых основ психических процессов. Развитие методов нейровизуализации — функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ), позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ), электроэнцефалографии (ЭЭГ) высокого разрешения — позволило наблюдать работу мозга в реальном времени, с высокой пространственной и временной точностью. Казалось, еще немного — и мы увидим, как рождается мысль [63].

Были установлены многочисленные корреляции между определенными типами мыслительной активности и активацией конкретных зон мозга. Префронтальная кора связывается с планированием, целеполаганием и контролем. Зона Брока и зона Вернике — с порождением и пониманием речи. Гиппокамп — с формированием новых воспоминаний. Миндалевидное тело — с эмоциональной оценкой. Теменная кора — с пространственными операциями и числовыми представлениями. Эти данные воспроизведены в сотнях экспериментов и составляют корпус надежного научного знания [64].

Однако по мере накопления данных становилось все очевиднее, что локализация функции — не то же самое, что объяснение функции. Знание о том, что некоторая зона мозга активна при выполнении задачи, не говорит нам о том, что именно делает эта зона и, главное, почему ее активность переживается субъектом как мысль. Между паттерном нейронной активности и содержанием мысли остается разрыв, который не заполняется указанием на локализацию [65].

Первый аспект этой проблемы — корреляция не есть причинно-следственная связь. фМРТ показывает, что при размышлении над математической задачей активируется определенный участок теменной коры. Но означает ли это, что данный участок «производит» математическую мысль? Или он является частью более широкой сети, обслуживающей данную операцию? Или его активация — следствие, а не причина мыслительного акта? Эксперименты с временной инактивацией зон (транскраниальная магнитная стимуляция) дают более прямые данные, но и они не отвечают на вопрос о том, как нейронная активность становится мыслью [66].

Второй аспект — проблема масштаба. Мысль есть целостный акт, обладающий смысловым единством. Нейронная активность есть совокупность миллиардов разрозненных электрических и химических событий. Как из этой совокупности возникает смысл? Этот вопрос известен в философии как «трудная проблема сознания», сформулированная Дэвидом Чалмерсом: почему функционирование мозга вообще сопровождается субъективным переживанием? Можно объяснить, как мозг обрабатывает информацию, но нельзя объяснить, почему эта обработка переживается изнутри как «быть мыслящим существом» [67].

Третий аспект — проблема идентичности мысли и мозга. Даже если будет установлено, что каждой мысли соответствует определенный паттерн нейронной активности, это не означает, что мысль и есть этот паттерн. Корреляция не есть тождество. Боль в пальце коррелирует с возбуждением ноцицептивных нейронов, но переживание боли не тождественно возбуждению нейронов — оно дано субъекту как его собственное состояние, а не как «активность С-волокон». Так же и мысль: она дана субъекту как осмысленное содержание, а не как «активация префронтальной коры» [68].

Четвертый аспект имеет прямое отношение к теме данной книги. Нейробиология по своему методу есть наука о третьем лице. Она изучает мозг как объект — снаружи, с позиции внешнего наблюдателя. Но мышление существует только в первом лице. Никакой прибор не показывает исследователю содержание мысли испытуемого — он показывает лишь физиологические параметры. Исследователь знает, что испытуемый думает, только со слов самого испытуемого. Следовательно, нейробиология принципиально не может схватить мысль как мысль — она схватывает лишь ее физиологическую тень [69].

Из этого не следует, что нейробиология бесполезна для понимания мышления. Напротив, она дает материал, необходимый для построения полноценной теории, — знание о субстрате, о физиологических условиях, в которых мышление осуществляется. Это знание будет использовано в последующих главах при обсуждении физиологического обоснования геометрической прогрессии периодизации мышления. Но нейробиология сама по себе не может ответить на вопрос «что такое мышление?» — по той же причине, по какой измерение температуры тела не может ответить на вопрос «что такое болезнь?». Оно дает данные, но не диагноз. Диагноз требует понятий, которые не выводятся из физиологических данных, а привносятся из другой понятийной системы — из теории субъекта.

Таким образом, нейробиология мышления, как и все рассмотренные ранее подходы, дает описание механизмов и условий, но не сущности. Она показывает, где и как происходит мышление, но не что оно такое. Ответ на этот вопрос требует перехода от третьего лица к первому, от научного метода к гуманитарному.

2.7. Итог

Рассмотренные в этой главе подходы — ассоцианизм, бихевиоризм, гештальтпсихология, когнитивная психология, культурно-историческая психология и нейробиология — охватывают основные линии исследования мышления в науке последних полутора столетий. Каждое из этих направлений внесло свой вклад: ассоцианизм выявил роль прошлого опыта, бихевиоризм потребовал объективности, гештальтпсихология показала целостность и продуктивность мысли, когнитивная психология построила детальные модели переработки информации, культурно-историческая психология раскрыла социальную природу высших психических функций, нейробиология установила их мозговой субстрат. Однако при всех различиях у них есть общая черта, которую можно выразить одной фразой: мышление описано снаружи, но не понято изнутри.

Описать снаружи — значит зафиксировать условия, в которых мышление возникает, механизмы, которыми оно предположительно пользуется, результаты, к которым оно приводит, и корреляты, которыми оно сопровождается. Все это наука сделала и продолжает делать со все большей точностью. Но понять изнутри — значит ответить на вопрос: что такое мышление для самого мыслящего? Какова его внутренняя задача, не привнесенная экспериментатором или культурой, а вытекающая из самого факта существования субъекта? Почему субъект вообще начинает мыслить и что означает для него завершение мыслительного акта? Эти вопросы остались за пределами всех рассмотренных подходов [70].

Ассоцианизм описал связывание представлений, но не объяснил, кто осуществляет это связывание и зачем. Бихевиоризм описал обусловливание реакций, но устранил субъекта, который мог бы реагировать осмысленно. Гештальтпсихология описала переструктурирование поля, но растворила субъекта в этом поле. Когнитивная психология описала переработку информации, но заменила понимание манипуляцией символами. Культурно-историческая психология описала интериоризацию как механизм, но не раскрыла ее движущей причины. Нейробиология описала локализацию функций, но не объяснила, как активность нейронов становится субъективным переживанием мысли [71].

Общим для всех этих подходов является имплицитное допущение: мышление есть нечто, что можно наблюдать со стороны — как поведение, как физиологический процесс, как последовательность операций над символами. Но мышление не таково. Мышление есть деятельность, которая разворачивается в первом лице и только в первом лице доступна в своей сущности. Когда я мыслю, я не наблюдаю свои ассоциации, не фиксирую свои реакции, не отслеживаю активацию своих нейронов — я решаю задачу, которая имеет для меня смысл. И смысл этот не выводится из внешнего наблюдения [72].

Более того, мышление в его внутреннем существе не есть ни «познание», ни «решение задач», ни «обработка информации». Все это — внешние описания, фиксирующие то, чем мышление может быть для внешнего наблюдателя. Для самого же мыслящего мышление есть нечто иное. Мысль — это всегда ответ на безмолвный вопрос «что я сделал, чтобы это возникло?», даже если сам мыслящий не осознает этого вопроса в явной форме. Именно этот процесс и составляет внутреннюю сущность мышления, ускользающую от всех попыток описать его снаружи [73].

Таким образом, необходим иной подход — подход, который с самого начала принимает позицию первого лица как исходную и неустранимую. Подход, в котором мышление не конструируется извне как гипотетический механизм, а выводится из анализа того, что непосредственно дано мыслящему субъекту. Подход, в котором вопрос «что такое мышление?» ставится не перед внешним наблюдателем, а перед самим мыслящим — и ответ ищется в устройстве его собственного опыта. Это и есть гуманитарный подход, основания которого будут изложены в следующей части книги.

Глава 3. Необходимость нового подхода

3.1. Требования к теории мышления

Проведенный в предыдущей главе анализ основных подходов к изучению мышления показал, что ни один из них не дает ответа на главный вопрос — что такое мышление. Однако констатации этого факта недостаточно. Чтобы двигаться дальше, необходимо сформулировать, какой именно должна быть теория, способная этот ответ дать. Речь идет не о пожеланиях, а о строгих требованиях, вытекающих из самой природы предмета и из ошибок предшественников.

Аксиоматичность. Теория мышления должна опираться на явно сформулированные исходные положения, которые не выводятся из других, а принимаются как самоочевидные для мыслящего субъекта. Это требование продиктовано уроком, который можно извлечь из истории рассмотренных подходов: каждый из них неявно опирался на некоторое представление о том, что такое мысль, но ни один не сделал это представление предметом рефлексии. Ассоцианизм молчаливо предполагал, что мысль есть связь представлений. Бихевиоризм — что мысль есть скрытое поведение. Когнитивная психология — что мысль есть обработка информации. Эти допущения не доказывались, а принимались как данность, и именно они в конечном счете определяли границы подхода [74].

Аксиоматическое построение требует обратного: сначала определить исходные понятия, затем вывести из них следствия, и лишь затем проверять эти следствия на соответствие наблюдаемым фактам. Если факты противоречат следствиям, пересматриваются аксиомы. Если соответствуют — теория получает подтверждение. Именно так строятся наиболее развитые научные теории — от геометрии Евклида до механики Ньютона. Теория мышления, если она претендует на строгость, должна быть построена так же [75].

Непротиворечивость. Все положения теории должны логически согласовываться друг с другом. Это кажется очевидным, но в случае с мышлением данное требование приобретает особый смысл. Теория мышления сама является продуктом мышления. Следовательно, она неизбежно применяет свои собственные положения к самой себе. Если теория утверждает, что мышление есть X, то и само это утверждение должно быть X. Если оно не может быть X, теория опровергает саму себя. Это свойство — рефлексивность — отличает теорию мышления от теорий внешних объектов. Камень не становится геологией от того, что его изучает геолог. Но мысль о мысли сама есть мысль и подпадает под собственное определение. Теория, не учитывающая эту рефлексивность, рано или поздно столкнется с парадоксом самооприменимости [76].

Объяснение генезиса. Теория должна показать, как мышление возникает — и у отдельного человека, и у человечества в целом. Это требование направлено против представления о мышлении как о готовой, врожденной способности. Если мышление врожденно, то оно должно обнаруживаться у новорожденного в готовом виде, однако это не так. Если же мышление приобретается, то теория должна указать, что именно запускает его возникновение, из какой досознательной основы оно вырастает. Без ответа на этот вопрос теория будет лишь описывать уже существующее мышление, но не объяснять его природу [77].

Генезис должен быть прослежен на двух уровнях: онтогенетическом (развитие мышления у ребенка от рождения до зрелости) и филогенетическом (возникновение мышления в истории человеческого вида). Теория, объясняющая одно, но не объясняющая другое, неполна. Теория, объясняющая оба уровня из одного принципа, получает сильное дополнительное подтверждение: единство принципа для индивида и для вида свидетельствует о том, что схвачена сущность, а не случайное совпадение [78].

Объяснение онтогенеза во всей его временной развертке. Недостаточно сказать, что мышление развивается от простого к сложному. Теория должна дать конкретную периодизацию: какие типы мышления и в каком возрасте возникают, как они связаны между собой, почему один тип сменяет другой именно в этот период, а не в иной. Она должна объяснить, почему развитие мышления не является равномерным, а проходит через качественные скачки, разделенные периодами количественного накопления. Наконец, она должна соотнести эти периоды с известными данными о созревании мозга — не для того чтобы свести мышление к физиологии, а для того чтобы показать соответствие физического субстрата и психической функции [79].

Связь с культурой. Мышление человека не существует вне культуры. Оно формируется в общении, использует культурные средства (язык, понятия, орудия), направляется культурными потребностями. Теория, которая описывает мышление как чисто индивидуальный, замкнутый в голове процесс, упускает его сущностную характеристику. Связь с культурой должна быть не внешней (культура как «среда», «контекст»), а внутренней: теория должна показать, как культура входит в саму структуру мысли, как из внешнего культурного ограничения рождается внутренняя потребность мыслить [80].

Более того, теория должна объяснять не только то, как культура формирует мышление, но и обратное: как мышление творит культуру. Если мышление — только продукт культуры, то непонятно, откуда берется сама культура. Если культура — продукт мышления, то мышление должно предшествовать культуре, что противоречит факту культурной обусловленности всякого известного нам мышления. Теория должна разрешить этот парадокс [81].

Практическая применимость. Теория мышления не может быть чисто умозрительной конструкцией. Она должна давать выход в практику: в понимание того, как воспитывать мышление, как диагностировать его нарушения, как создавать условия для его полноценного развития. Критерий истинности гуманитарной теории — не только логическая стройность, но и способность служить руководством к действию для тех, кто работает с мышлением: педагогов, психологов, исследователей [82].

Сформулированные требования задают высокую планку. Однако альтернатива ясна: либо теория мышления удовлетворяет этим требованиям, либо она остается еще одним частичным описанием, добавляющим детали к картине, но не проясняющим сути. Дальнейшее изложение представляет собой попытку построить такую теорию — исходя из гуманитарной философии как основания и последовательно разворачивая ее до объяснения онтогенеза, филогенеза и связи с культурой.

3.2. Необходимость смены исходной позиции

Все рассмотренные ранее подходы к мышлению объединяет одна общая черта: они пытаются изучать мышление с позиции внешнего наблюдателя. Ученый смотрит на мыслящего человека — испытуемого, пациента, ребенка — и фиксирует доступные наблюдению параметры: время реакции, количество ошибок, активацию зон мозга, речевые высказывания. Из этих данных он строит модель мышления — более или менее сложную, более или менее правдоподобную. Но при этом он никогда не имеет доступа к самому мышлению — только к его внешним проявлениям и физиологическим коррелятам.

Между тем мышление существует только в первом лице. Мысль всегда чья-то. Она не висит в воздухе, не записана на диск, не локализована в нейроне. Она есть акт субъекта, и как акт она доступна только самому этому субъекту. Никакой прибор не показывает, о чем я думаю, — он показывает лишь, что в моем мозге происходят определенные процессы. Но связь между этими процессами и содержанием моей мысли не является логически необходимой: это связь коррелятивная, а не сущностная. Следовательно, как бы далеко ни продвинулось изучение мозга, оно никогда не даст ответа на вопрос «что такое мышление?», если предварительно не будет установлено, что именно мы ищем [83].

Отсюда следует методологический вывод: теория мышления должна строиться не с позиции внешнего наблюдателя, а с позиции самого мыслящего субъекта. Она должна исходить из того, что непосредственно дано мыслящему в акте мышления, и двигаться от этого первичного опыта к обобщениям. Иными словами, она должна быть не объективной теорией о мышлении, построенной в третьем лице, а субъективной теорией мышления, построенной в первом лице и лишь затем расширенной до интерсубъективной значимости [84].

Это и есть переход от научного подхода к гуманитарному — не в смысле отказа от строгости, а в смысле смены исходной позиции. Гуманитарный подход не отрицает данные нейробиологии или когнитивной психологии. Он помещает их в иной контекст: не как объяснение мышления, а как описание его физиологических и поведенческих условий. Объяснение же должно исходить из анализа самого мышления, как оно дано мыслящему.

Такой подход требует явно сформулированных исходных положений, которые не доказываются ссылкой на внешний опыт, а принимаются как самоочевидные для всякого, кто осуществляет акт мышления. Эти положения и составляют аксиоматику гуманитарной философии.

Часть II. Гуманитарная философия как основание теории мышления

Глава 4. Субъект, субъективное явление, сознание

4.1. Определение субъективного явления

Исходным пунктом гуманитарной философии является факт, который каждый может засвидетельствовать непосредственно: существуют явления, доступные только мне. Когда я испытываю боль, эта боль существует для меня — и ни для кого другого. Врач может видеть мою гримасу, измерять моё давление, регистрировать активность моих ноцицептивных нейронов, но саму боль он не наблюдает. Он наблюдает её внешние проявления и физиологические корреляты. Боль как субъективное переживание существует в одном и только одном экземпляре — в моём сознании.

Этот простой факт имеет далеко идущие последствия для теории мышления. Он означает, что универсум явлений неоднороден. В нём есть явления, доступные многим наблюдателям — их принято называть объективными. И есть явления, доступные одному и только одному наблюдателю — их мы будем называть субъективными. Граница между ними не условна и не зависит от уровня развития науки. Даже если мы научимся с предельной точностью регистрировать всё, что происходит в мозге, сама регистрация останется объективным явлением, а переживание — субъективным. Одно не превращается в другое [85].

Из этого различения вытекает определение, которое будет служить аксиомой для всего дальнейшего построения:

Субъективными называются явления, наблюдаемые одним и только одним субъектом.

В этом определении важно каждое слово. «Наблюдаемые» — значит данные в опыте, присутствующие в сознании. Не гипотетические, не предполагаемые, а именно целесообразно наблюдаемые — так же, как мы наблюдаем цвет неба или звук голоса. «Одним» — значит, что никакой другой наблюдатель не имеет доступа к этому же самому явлению. Другие могут иметь сходные явления, но не то же самое. «И только одним» — значит, что множественное наблюдение исключено по самой природе явления, а не в силу временных технических ограничений.

Важно подчеркнуть, что субъективность явления не означает его «нереальность» или «иллюзорность». Напротив, субъективное явление есть самая непосредственная и несомненная реальность для того, кто его наблюдает. Когда я испытываю боль, я не могу сомневаться в её существовании — даже если я не знаю её причины, даже если эта боль «психосоматическая», сам факт переживания не подлежит сомнению. Субъективное явление — это не «кажимость», скрывающая «подлинную» объективную реальность. Это особый род реальности, доступный только одному наблюдателю, и в этой своей особенности столь же действительный, как и реальность, доступная многим.

Определение субъективного явления задаёт границу между научным и гуманитарным подходами. Наука имеет дело с явлениями, доступными множеству наблюдателей. Её методы — измерение, эксперимент, статистическая обработка — рассчитаны именно на такие явления. Гуманитарный подход имеет дело с явлениями, доступными одному и только одному субъекту. Его метод — не внешнее наблюдение, а осознание: движение от наблюдения явления к пониманию того, что я сделал, чтобы это явление возникло [86].

4.2. Я — наблюдатель субъективных явлений

Установив, что существуют явления, доступные только одному наблюдателю, мы с необходимостью приходим к вопросу: кто является этим наблюдателем? Ответ: этот наблюдатель — я.

В гуманитарной философии данное положение доказывается методом от противного.

Предположим, что субъективные явления наблюдаю не я. Не я — значит другие, то есть множество. Но согласно определению, субъективное явление наблюдается одним и только одним субъектом. Мы пришли к противоречию. Следовательно, наше предположение неверно. Субъективные явления наблюдаю я.

Это доказательство не требует введения «прямого усмотрения» или какой-либо иной философской техники. Оно опирается исключительно на определение субъективного явления и на факт, который каждый может засвидетельствовать: когда я говорю о субъективном явлении, я говорю о том, что наблюдаю я, а не кто-то другой.

4.3. Сознание

Установив, что я являюсь наблюдателем субъективных явлений, мы приходим к следующему вопросу: в каком именно состоянии я нахожусь, когда наблюдаю субъективные явления?

Ответ на этот вопрос дается перебором ситуаций. Из личной практики я знаю, что не всегда наблюдаю субъективные явления. Я сплю — и не наблюдаю. Я нахожусь в обмороке — и не наблюдаю. Я забываюсь, отключаюсь, пребываю в просоночном состоянии между сном и бодрствованием — и в эти моменты наблюдение субъективных явлений либо отсутствует вовсе, либо фрагментарно и неустойчиво.

Когда же я наблюдаю субъективные явления в полном смысле слова? Когда я бодрствую, когда отдаю себе отчет в происходящем, когда могу сказать о себе «Я». Это состояние и называется сознанием.

Таким образом, мы приходим к определению:

Сознание — это состояние «я наблюдаю субъективное явление».

В этом определении важно каждое слово. «Состояние» — потому что сознание не есть вещь, субстанция или отдельный орган. Это именно состояние, в котором я могу находиться или не находиться. Состояние преходящее: я вхожу в него при пробуждении и выхожу из него при засыпании. «Я наблюдаю» — потому что сознание всегда имеет наблюдателя, оно не бывает безличным. Не существует «сознания вообще» — существует только моё сознание, в котором я наблюдаю мои субъективные явления. «Субъективное явление» — потому что содержание сознания всегда конкретно. Сознание не бывает пустым: когда я в сознании, я всегда что-то наблюдаю — боль, мысль, желание [90].

Данное определение радикально отличается от тех, что приняты в науке и философии. В науке сознание обычно определяют через его функции: сознание — это то, что обеспечивает ориентировку в среде, планирование, самоконтроль. В философии сознание часто определяют через интенциональность — направленность на объект. Но оба подхода описывают сознание через нечто иное, чем оно само является для самого сознающего. Гуманитарное определение сознания не ссылается ни на функции, ни на объекты внешнего мира. Оно фиксирует только то, что непосредственно дано мне: я наблюдаю субъективное явление — значит, я в сознании. Не наблюдаю — значит, не в сознании [91].

4.4. Субъект как индивид и как группа

До сих пор речь шла о субъекте как об отдельном человеке — индивиде, который наблюдает свои субъективные явления. Это исходный и базовый случай: каждый из нас на собственном опыте знает, что значит быть наблюдателем своих ощущений, мыслей, желаний. Однако гуманитарная философия не ограничивает понятие субъекта индивидом.

Введем следующее положение. Пусть субъект — это некоторая социальная группа. И пусть «нечто» наблюдаемо каждым членом этой группы и принципиально не наблюдаемо другими. Тогда это «нечто» есть субъективное явление, наблюдаемое одной и только одной социальной группой.