Мышление. Том I. Прикладная философия

Сергей Дегтярев

Мышление. Том I. Прикладная философия

Введение

1. Загадка мышления

Мышление — самый близкий человеку феномен и одновременно самый непонятный. Мы мыслим постоянно. Мы просыпаемся — и мысль уже здесь. Мы засыпаем — и мысль неохотно отпускает нас. Мы едим, идём, разговариваем, читаем, смотрим в окно — и мысль не прекращается ни на минуту. Она — постоянный фон нашей жизни, её непрерывный подклад. Мы не можем представить себя без мышления, потому что само это представление уже есть акт мышления. Мы пойманы им, погружены в него, дышим им, как воздухом. И при этом мы не знаем, что это такое.

Задайте себе простой вопрос: что я делаю прямо сейчас, читая эту страницу? Вы воспринимаете знаки, складываете их в слова, слова — в предложения, предложения — в смысл. Это мышление? Но что-то происходит, когда вы понимаете прочитанное. Где находится эта мысль — в голове, в глазах, в тексте, где-то ещё? Она ваша или она принадлежит автору? Она возникла только что или была в вас всегда? Вы не знаете ответа на эти вопросы, хотя только что проделали всё это сами.

Дело усугубляется тем, что никто не может сказать: мышление — это вот это, потому что нет даже согласия о том, возможно ли такое определение в принципе. Мышление ускользает от исследователя мышления, — и именно потому, что изучающий сам мыслит, пытаясь ухватить мысль мыслью же.

Эта книга предлагает выход из тупика. Она не пересказывает существующие теории и не добавляет к ним ещё одну. Она начинает с самого начала — с того, что каждый может засвидетельствовать сам. С вопроса, который каждый может задать себе и проверить ответ на собственном опыте. С того, что происходит в голове читателя прямо сейчас, пока он читает это предложение.

2. Как устроена эта книга

Часть I начинается с честного разговора о том, почему наука до сих пор не знает, что такое мышление. Мы пройдём по основным подходам и увидим, что каждый из них описывает мышление снаружи, но не может проникнуть внутрь. Этот обзор не просто критика, а расчистка места для нового подхода, который не повторяет ошибок предшественников.

Часть II закладывает основание всей книги — гуманитарную философию. Здесь вводятся ключевые понятия: субъект, субъективное явление, сознание, желание, потребность. Эти понятия не берутся из учебников — они выводятся из опыта, который каждый может проверить на себе. Читатель узнает, что такое субъективное явление и почему цель его наблюдения — осознать «что я сделал». Здесь же формулируется гуманитарная схема, которая станет рабочим инструментом для всего дальнейшего изложения.

Часть III обращается к генезису мышления — к тому, как оно возникает у каждого человека. Мы начинаем с утробы, где мышления ещё нет, но есть его необходимая предпосылка — безмятежность «всё — я». Проходим через рождение и первые месяцы жизни, когда накапливаются разрывы между ощущаемым и своей деятельностью. И приходим к ключевому моменту — четырём месяцам, когда комплекс оживления запускает первый акт мышления.

Часть IV разворачивает геометрическую прогрессию периодизации мышления. Читатель узнает, что мышление развивается не хаотично, а строго по компонентам комплекса оживления. Каждый уровень проходит фазы от непроизвольной к произвольной, и каждый следующий запускается через интервал, втрое больший предыдущего. Мы увидим, как эта прогрессия соотносится с созреванием мозга, и поймём, почему окна качественного развития жёстко фиксированы, а пропущенное окно не компенсируется никогда.

Часть V переносит нас из онтогенеза в филогенез — в историю человечества. Мы увидим, что каждый тип мышления создаёт свой собственный мир со своей логикой, языком, технологиями, искусством.

Часть VI продолжает книгу практическим выходом — педагогикой. Опираясь на теорию окон качественного развития, мы построим три педагогические системы: обсервативную (воспитание движением и танцем), мануальную (воспитание рукой и прямым руководством) и риторическую (воспитание речью и хоровым повторением). Читатель-родитель найдёт здесь конкретные рекомендации, а читатель-педагог — основания для пересмотра привычных методов.

Часть VII обращается к большим темам, которые вытекают из всей предыдущей логики. Мы увидим, как человек, биологически безоружный, выжил благодаря тотальной способности к подражанию. Мы проследим фазы упадка мышления и поймём, как из отказа от мышления рождается Другой.

3. Как читать эту книгу

Эта книга построена не так, как большинство книг о мышлении. Она не сообщает читателю сведения, которые нужно запомнить. Она не пересказывает авторитетные мнения, с которыми можно согласиться или не согласиться. Она предлагает читателю пройти путь самостоятельно — тем самым мышлением, о котором идёт речь.

Книга строится аксиоматически. Это значит, что в её начале формулируются простые, самоочевидные положения, которые каждый может проверить на собственном опыте. Из этих положений последовательно выводятся всё более сложные следствия. Каждое новое утверждение опирается на предыдущее и не может быть понято в отрыве от него. Поэтому книгу важно читать по порядку. Читатель, пропустивший начало, рискует не понять середины. Читатель, начавший с середины, может счесть выводы произвольными — тогда как они с необходимостью следуют из оснований, изложенных в первых главах.

Книга не требует специальной подготовки. Она не предполагает у читателя знания философии, психологии, нейробиологии или лингвистики. Все необходимые понятия вводятся по ходу изложения и определяются явно. Но книга требует внимания и готовности усомниться в привычном.

Внимания — потому что логика изложения плотная. Каждое предложение предполагает, что предыдущее уже усвоено. Невозможно читать эту книгу рассеянно, как газету. Она требует сосредоточенности. Это не значит, что читать её трудно. Это значит, что читать её нужно не спеша.

Готовности усомниться в привычном — потому что многие выводы книги противоречат тому, что принято считать очевидным. Мы привыкли думать, что мышление — это решение задач. Что речь первична, а письменность вторична. Что Другой — это тот, кого я встречаю вовне. Что счастье — это удовлетворённость жизнью. Книга ставит всё это под вопрос. Читатель, который держится за привычные представления, не сможет пройти этот путь. Читатель, который готов на время отложить известное и посмотреть на вещи заново, — сможет.

Эта книга не предназначена для того, чтобы её прочитали и поставили на полку. Она написана как инструмент. Её цель — не передать информацию, а изменить способ, которым читатель мыслит о себе и о мире, потому что она есть демонстрация гуманитарного метода — метода мышления в современную эпоху. Если после прочтения вы начнёте замечать, как вы мыслите в обычной жизни — когда разговариваете, принимаете решения, сердитесь, радуетесь, играете с ребёнком, — значит, книга сработала. Если вы начнёте спрашивать себя «что я сделал?» в ответ на собственные ощущения — значит, цель достигнута. Потому что этот вопрос и есть мышление.

Эта книга — не свод готовых истин, впрочем, свод, но и приглашение к мышлению. Её цель — не заполнить вашу голову знанием, хотя именно этим она и будет заниматься, но и запустить в вас тот самый процесс, о котором она говорит. Читая её, вы не узнаете о мышлении нечто новое, хотя, конечно узнаете, но и увидите, как вы мыслите прямо сейчас. И это видение, возможно, изменит ваше представление о себе больше, чем любое знание.

Часть I. Современное состояние исследований мышления

Глава 1. Мышление как нерешённая проблема

1.1. Отсутствие единого определения мышления в науке

Несмотря на многовековую историю изучения, мышление остается понятием без общепризнанного научного определения. Эта ситуация уникальна: ни одна наука не может похвастаться тем, что ее центральный объект исследован всесторонне, но при этом не имеет строгих концептуальных границ. Наличие десятков конкурирующих определений свидетельствует не о кризисе отдельных школ, а о фундаментальной методологической проблеме.

Исторически сложилось так, что термин «мышление» описывает одновременно и высшие познавательные процессы (абстрактное мышление, логический вывод), и автоматические процессы (ассоциативное мышление, «мышление» животных), и состояния, близкие к интуиции. Такая многозначность создает иллюзию понимания там, где его нет. Психология, философия, нейробиология и кибернетика описывают разные феномены, пользуясь одним и тем же словом [1].

В когнитивной психологии господствует метафора «переработки информации». Мышление здесь — это внутренние процессы манипуляции символами по определенным правилам, решение задач в уме. Однако это определение описывает механизм, но не сущность: что именно делает информацию мыслью, а не просто сигналом, остается неясным. Компьютер, перебирающий варианты шахматной партии, формально удовлетворяет этому определению, но интуитивно мы отказываемся называть его мыслящим [2].

Философская традиция, напротив, делает акцент на содержательной стороне мышления — его направленности на истину, на идеальные сущности. Но при таком подходе исчезает эмпирический, наблюдаемый субъектом процесс. Мышление превращается в нормативное понятие, описывающее не то, что есть, а то, каким должно быть «правильное» мышление [3].

Нейробиология предлагает третий взгляд, сводя мышление к паттернам нейронной активности в определенных зонах коры. Здесь конкретность граничит с редукцией: если мышление — это просто возбуждение нейронов, то чем оно отличается от управления дыханием или переваривания пищи? Исследования показывают, что мозг активен всегда, но мы не называем любую мозговую активность мышлением. Значит, физиологический критерий сам по себе недостаточен [4].

Кибернетика середины XX века пыталась синтезировать эти подходы, создав единый язык для описания целенаправленного поведения живых и искусственных систем. Однако и здесь мышление было растворено в более общем понятии «обработка информации», потеряв свою специфику [5].

Отсутствие единого определения имеет практические последствия. Невозможно разработать объективные методики оценки мышления, отделить его патологию от нормы, создать системы искусственного интеллекта, действительно воспроизводящие человеческое мышление, а не имитирующие его результат. Пока не определено, что именно мы пытаемся измерить или воспроизвести, любой инструмент будет измерять нечто иное, а созданный интеллект — решать задачи, но не мыслить [6].

Таким образом, ключевой вопрос — не «как работает мышление?», а «что это такое?». И ответ на него не может быть получен сложением существующих определений. Требуется такое основание, которое одновременно объяснит генезис мышления, его структуру, его уровни развития и его связь с сознанием.

1.2. Мышление как «познание», «решение задач», «обработка информации»

Три наиболее распространенные в науке метафоры мышления — «познание», «решение задач» и «обработка информации» — при ближайшем рассмотрении оказываются не объяснениями, а описаниями, заменяющими определение сущности указанием на наблюдаемый результат или внешнюю аналогию.

Метафора мышления как познания является древнейшей и восходит к античной философии. В этой традиции мышление понимается как движение от незнания к знанию, как созерцание истины. С психологической точки зрения это описание фиксирует направленность мысли на объект, но оставляет без ответа вопрос: что именно в самом акте мышления делает его познанием, а не фантазией, сновидением или воспоминанием? Человек может долго и сосредоточенно размышлять, не получая нового знания. Является ли такое размышление мышлением? Если да, то критерий «познания» недостаточен. Если нет, то мы исключаем из мышления огромный массив внутренней работы, которую сам субъект несомненно считает мыслительной [7].

Кроме того, познание всегда предполагает существование познаваемого — внешнего объекта, независимого от познающего. Но значительная часть мышления направлена на объекты, которые не существуют вне самого мышления: планы, мечты, математические конструкции, художественные образы. Познает ли архитектор, проектируя несуществующее здание? Познает ли композитор, сочиняя мелодию, которой никогда не было? Скорее, они создают то, чего нет, а не познают то, что есть. Следовательно, «познание» описывает лишь один из результатов мышления, но не его собственную природу [8].

Метафора мышления как решения задач сформировалась в психологии XX века под влиянием бихевиоризма и ранней когнитивной науки. В рамках этого подхода мышление определяется как процесс преодоления разрыва между наличной ситуацией и желаемой целью в условиях, когда прямой путь к цели недоступен. Это определение хорошо операционализируется: можно предъявить испытуемому задачу, зафиксировать время решения, описать стратегии. Однако оно также является описанием результата, а не сущности [9].

Проблема в том, что задача всегда формулируется извне — экспериментатором, учителем, обстоятельствами. Но мышление субъекта не ждет внешней постановки задачи. Человек постоянно мыслит — в транспорте, перед сном, в очереди, — не решая никаких специально поставленных задач. Более того, сама постановка задачи уже требует мышления: чтобы сформулировать, в чем состоит разрыв между наличным и желаемым, нужно этот разрыв осознать. Значит, мышление предшествует решению задач и не может быть сведено к нему [10].

Наконец, метафора обработки информации, ставшая господствующей с середины XX века, представляет мышление как прием, хранение, преобразование и выдачу информации. Эта модель заимствована из теории связи и вычислительной техники и описывает мышление по аналогии с работой компьютера. Однако аналогия не есть объяснение. То, что мышление можно описать на языке информационных процессов, не говорит нам о том, почему эти процессы являются мышлением, а не просто физическими или химическими превращениями [11].

Информационный подход сталкивается с принципиальной трудностью: информация всегда есть информация о чем-то, она требует интерпретатора. Одна и та же последовательность символов может быть осмысленным сообщением для одного субъекта и бессмысленным шумом для другого. Но кто и как осуществляет эту интерпретацию? Сам ли мозг, обрабатывающий сигналы? Тогда мы попадаем в логический круг: обработка информации порождает смысл, но смысл требуется, чтобы отличить информацию от шума. Субъект — носитель мышления — в этой схеме исчезает, заменяясь безличным «процессором» [12].

Общим для всех трех подходов является то, что они описывают мышление через его внешние проявления или через аналогию с чем-то иным — с познанием, с решением задач, с вычислением. Но объяснение требует указания на внутреннюю необходимость, на то, что заставляет мышление быть именно мышлением, а не чем-то другим. Почему вообще возникает мышление? Какова его собственная, внутренняя задача, не привнесенная извне экспериментатором или культурой? Без ответа на эти вопросы любое определение останется описательным и, следовательно, неполным.

1.3. Разрыв между философским и психологическим подходами

Одним из фундаментальных препятствий на пути к единой теории мышления является разрыв между философским и психологическим подходами. Эти две традиции изучают, по существу, один и тот же феномен, но делают это настолько разными средствами и с настолько разными целями, что их результаты не складываются в общую картину. Более того, они часто просто не замечают друг друга, существуя в параллельных интеллектуальных мирах.

Философский подход к мышлению исторически является первичным. От Платона и Аристотеля до Канта, Гегеля и Гуссерля мышление рассматривалось как деятельность по постижению всеобщего и необходимого — истины, сущности, идеи. Философию интересует не то, как мыслит конкретный человек в конкретной ситуации, а то, что значит мыслить правильно, то есть в соответствии с законами самого мышления. Мышление здесь — это логика, развернутая в деятельность субъекта, и исследовать его надлежит логическими же средствами [13].

В этой традиции сложился мощный аппарат анализа форм мысли — понятия, суждения, умозаключения, категории. Однако философия никогда не ставила своей задачей наблюдение за реальным, эмпирическим процессом мышления у живых людей. То, что выпадает из логической нормы — ошибки, эмоциональные включения, бессознательные ассоциации, — рассматривается как помеха, а не как предмет изучения. Более того, философия склонна отождествлять мышление с его высшими, наиболее абстрактными формами, оставляя за скобками мышление ребенка, мышление в практической деятельности, мышление в обыденной речи [14].

Психологический подход формируется во второй половине XIX века именно как реакция на эту абстрактность. Психология с самого начала заявила о себе как об эмпирической науке, изучающей реальные процессы мышления у реальных людей. Вюрцбургская школа, гештальтпсихология, бихевиоризм, когнитивная психология — все они, при всех различиях, объединены стремлением наблюдать, измерять, экспериментально воспроизводить мыслительные акты. Психология открыла множество конкретных феноменов: инсайт, функциональную фиксированность, эвристики, эффекты установки. Но она заплатила за это отказом от вопроса о сущности мышления [15].

Психология изучает, как происходит мышление, но не что оно такое. Ее методы настроены на фиксацию процессуальных характеристик — скорости, последовательности операций, количества ошибок, — и принципиально не схватывают содержательную сторону мысли. В психологическом эксперименте испытуемый решает задачи, предъявленные экспериментатором, и его мышление оценивается по результату. Но о чем на самом деле думал испытуемый в процессе решения, психолог может только догадываться. Самоотчеты ненадежны, объективные методы фиксируют лишь внешнюю канву [16].

Таким образом, сложилась парадоксальная ситуация. Философия знает, что такое мышление в его сущности, но не может соотнести это знание с эмпирическим процессом в голове конкретного человека. Психология знает, как этот процесс выглядит, но не может сказать, что это такое. Философ говорит о мышлении как о постижении истины, но его определение ничего не дает психологу, которому нужно измерять время реакции. Психолог говорит о мышлении как о решении задач, но его определение ничего не дает философу, который ищет природу разума как такового [17].

Разрыв усугубляется тем, что каждая из сторон считает свой подход достаточным. Философы нередко третируют психологию как науку о «низших», эмпирических проявлениях духа, не достигающих подлинной мысли. Психологи, в свою очередь, склонны считать философские построения спекулятивными и непроверяемыми, а потому ненаучными. В результате мышление как целостный феномен не схватывается ни одной дисциплиной [18].

Попытки преодолеть этот разрыв предпринимались неоднократно. Культурно-историческая психология Выготкого стремилась соединить философскую диалектику с эмпирическим изучением развития мышления у ребенка. Деятельностный подход Леонтьева и его школы пытался ввести категорию предметной деятельности как мост между сознанием и поведением. Однако эти попытки остались скорее программами, чем завершенными теориями: они указали направление синтеза, но не дали строгого определения мышления, которое удовлетворяло бы и философским, и психологическим критериям [19].

Из сказанного следует, что искомая теория мышления должна с самого начала строиться так, чтобы в ней не возникало этого разрыва. Она должна одновременно отвечать на вопрос о сущности мышления (что есть мышление как таковое?) и на вопрос о его генезисе и функционировании (как мышление возникает и работает у реального субъекта?). Для этого необходимо найти такое основание, которое было бы первичным по отношению и к логической норме, и к эмпирическому процессу — основание, лежащее в самом субъекте и его отношении к наблюдаемому им миру.

1.4. Почему наука не может ответить на вопрос «что такое мышление?»

Тот факт, что наука за столетия интенсивных исследований так и не выработала единого определения мышления, сам по себе требует объяснения. Недостаточно сослаться на сложность предмета — сложны многие объекты науки, от галактик до генома, что не помешало им получить строгие определения. Недостаточно и указания на молодость психологии — вопрос о природе мышления старше большинства научных дисциплин. Причина лежит глубже: в самих исходных допущениях, на которых строится научное исследование мышления.

Первое и главное препятствие — требование объективности, лежащее в основе научного метода. Наука изучает явления, доступные внешнему наблюдателю, то есть такие, которые могут быть зафиксированы приборами или засвидетельствованы независимыми наблюдателями. Мышление же по самой своей природе не является таким явлением. Мысль доступна только тому, кто мыслит. Никакой прибор не регистрирует содержание мысли — он регистрирует лишь физиологические корреляты: электрическую активность нейронов, изменения кровотока, движения глаз. Но коррелят — не сама мысль, так же как колебания мембраны телефона — не сам разговор [20].

Наука пытается обойти эту трудность, подменяя мышление его наблюдаемыми проявлениями: решением задач, речевыми высказываниями, поведением в экспериментальной ситуации. Однако такая подмена небезобидна. Она позволяет изучать не мышление как таковое, а лишь его внешние результаты, по которым исследователь реконструирует внутренний процесс. Но реконструкция всегда гипотетична: один и тот же результат может быть достигнут разными мыслительными путями, и экспериментатор никогда не знает наверняка, какой именно путь имел место [21].

Второе препятствие — позиция внешнего наблюдателя, неявно принимаемая наукой как единственно допустимая. Ученый изучает мышление с позиции третьего лица: он наблюдает за испытуемым, фиксирует его действия, измеряет параметры. Но мышление существует только в первом лице. Только сам мыслящий знает, о чем он думает и думает ли вообще. Для внешнего наблюдателя разница между мыслящим человеком и человеком, имитирующим мышление, неразличима — и в этом состоит знаменитый аргумент Тьюринга, но также и его ограниченность. Имитация и есть то, что доступно третьему лицу; сама мысль — нет [22].

Отсюда следует, что научный метод, требующий объективности и позиции внешнего наблюдателя, принципиально неполон относительно мышления. Он может описывать условия мышления, его физиологические механизмы, его поведенческие проявления, но не само мышление в его внутреннем существе. Это не вина науки — это граница ее метода, за которую она не может выйти, не перестав быть собой.

Третье препятствие — отсутствие субъекта в научной картине мышления. В философии и психологии XIX века субъект еще присутствовал — как носитель мысли, как «я», которое мыслит. Но в XX веке, по мере объективации психологии, субъект был устранен. В результате мышление стало процессом без носителя — процессом, который «происходит», но не с кем. Но мышление не может быть безличным: мысль всегда чья-то. Устранение субъекта делает невозможным само вопрошание о сущности мышления — ибо сущность эта состоит именно в том, что некто мыслит [23].

Четвертое препятствие — редукционизм, то есть сведение мышления к более «простым» и «объективным» процессам: ассоциациям, рефлексам, вычислениям, нейронным разрядам. Редукционизм обещает объяснить сложное через простое и тем самым сделать мышление доступным научному изучению. Однако каждое такое сведение теряет именно то, что должно быть объяснено: качественную специфику мышления. Ассоциации есть и у животных, вычисления производит и компьютер, нейронные разряды происходят и во сне. Но никто не называет это мышлением в полном смысле слова. Значит, редукция не объясняет мышление, а устраняет его, подменяя чем-то другим [24].

Наконец, пятое препятствие — сама постановка вопроса «что такое мышление?» имплицитно предполагает, что мышление есть некая вещь, объект среди объектов, который можно выделить, ограничить и изучать как любой другой природный феномен. Но мышление не есть вещь. Мышление есть деятельность, и притом деятельность, направленная не вовне, а на установление связи между ощущаемым и самим деятелем. Иными словами, мышление не «существует» подобно камню или дереву — оно «совершается», и совершается оно тем, кто задает вопрос. Субъект, задающий вопрос о мышлении, сам уже мыслит, и его мышление является условием самого вопроса. Это рефлексивное отношение — мышление, мыслящее о самом себе, — недоступно объектному подходу науки [25].