Мышление. Том I. Прикладная философия

В терминах гуманитарной философии это означает, что впервые в жизни субъекта возникают субъективные явления — ощущения, которые наблюдаются им и только им, но причина которых ему неизвестна. Он не может ответить на вопрос «что я сделал, чтобы возник холод?» — потому что он ничего не делал, холод возник сам. Он не может ответить на вопрос «что я сделал, чтобы возник звук?» — потому что звук пришёл извне, а не изнутри [127].

Однако здесь необходимо важное уточнение. Новорождённый ещё не задаёт этих вопросов в явной форме. У него нет ни речи, ни понятий, ни даже сформированной схемы тела. Вторжение ощущений — это пока не мыслительный акт, а чисто физиологическое событие. Но это событие создаёт то напряжение, тот разрыв в потоке «всё — я», который впоследствии станет пусковым механизмом мышления. По мере накопления разрывов напряжение возрастает — и в определённый момент достигает порога, за которым запускается мышление.

Этот момент наступает не сразу. Новорождённый продолжает действовать в логике утробного существования. Он кричит — и приходит молоко. Он кричит — и появляется тепло материнского тела. Эти события подкрепляют иллюзию «всё — я»: мир по-прежнему подчиняется мне, просто теперь я должен кричать, чтобы получить желаемое. Крик становится первым инструментом восстановления утраченной самопричинности — примитивным, но действенным.

Таким образом, рождение можно рассматривать как первую травму — не в психоаналитическом смысле, а в строгом значении этого слова: как нарушение целостности системы «всё — я». Эта травма не одномоментна — она разворачивается во времени, на протяжении первых месяцев жизни, по мере того как всё новые и новые ощущения вторгаются в поле субъекта и не находят себе места в старой логике. Кумулятивный эффект этих вторжений и приводит в конце концов к тому кризису, который разрешится возникновением мышления.

8.2. Отключение животных рефлексов

Вторжение ощущений, описанное в предыдущем параграфе, создаёт напряжение в системе «всё — я», но само по себе ещё не запускает мышление. Напротив, первое время после рождения организм ребёнка оснащён набором врождённых автоматизмов — рефлексов новорождённого, — которые позволяют ему реагировать на внешние стимулы без участия мышления. Эти рефлексы представляют собой остаток животной, добессознательной регуляции поведения.

К числу таких рефлексов относятся: хватательный рефлекс (новорождённый сжимает пальцы вокруг вложенного в ладонь предмета с силой, достаточной, чтобы удержать собственный вес); рефлекс автоматической походки (при опоре на стопы ребёнок совершает шаговые движения); рефлекс Моро (в ответ на резкий звук или потерю опоры ребёнок разводит руки в стороны и сводит их обратно); плавательный рефлекс (задержка дыхания и плавательные движения при погружении в воду); поисковый рефлекс (поворот головы в сторону прикосновения к щеке). Все они присутствуют у здорового новорождённого и обеспечивают минимальный набор адаптивных реакций [128].

Важно подчеркнуть: эти рефлексы являются именно животным наследием. Они обнаруживаются не только у человека, но и у других приматов, а некоторые — у всех млекопитающих. Хватательный рефлекс детёныша обезьяны позволяет ему удерживаться на шерсти матери. Рефлекс автоматической походки, вероятно, является остатком более древнего локомоторного автоматизма. Эти рефлексы — не продукты культуры и не результаты научения. Они встроены в нервную систему генетически и запускаются без участия сознания [129].

Однако к четвёртому месяцу жизни большинство этих рефлексов угасает. Хватательный рефлекс сменяется произвольным хватанием. Рефлекс автоматической походки исчезает задолго до того, как ребёнок начнёт ходить осознанно. Рефлекс Моро ослабевает и к полугоду исчезает полностью. Педиатры и неврологи рассматривают сохранение этих рефлексов после определённого срока как признак задержки развития или неврологической патологии [130].

Стандартное научное объяснение этого угасания состоит в том, что по мере созревания коры головного мозга она берёт на себя управление движениями, тормозя подкорковые автоматизмы. Это объяснение верно, но описывает лишь физиологический механизм. Гуманитарная философия позволяет задать более глубокий вопрос: почему эволюция не сохранила полезные автоматизмы, а запрограммировала их демонтаж?

Ответ в рамках нашей модели таков: животные рефлексы — это часть старой прошивки, работающей по логике «всё — я». Рефлекторное действие не требует осознания, не ставит вопроса «что я сделал?», не создаёт субъективного явления. Пока рефлексы активны, они маскируют разрывы, закрывают их автоматическими реакциями, не давая напряжению достигнуть порога, за которым запускается мышление. Демонтаж рефлексов — это запланированное удаление старой программы, которая мешает установке новой.

Иными словами, отключение рефлексов к четырём месяцам есть не случайность и не побочный эффект созревания мозга, а необходимый этап в генезисе мышления.

Этот демонтаж имеет точную датировку: четыре месяца. Именно к этому возрасту у ребёнка в норме угасают основные рефлексы новорождённого. И именно к этому возрасту, согласно нашей модели, запускается мышление — в форме комплекса оживления, который будет рассмотрен в следующей главе. Совпадение этих сроков не случайно. Оно указывает на то, что отключение рефлексов и запуск мышления суть два аспекта одного и того же процесса: перехода от животного способа существования к человеческому [131].

Таким образом, вторжение ощущений после рождения создаёт напряжение в системе «всё — я», а отключение рефлексов к четырём месяцам лишает эту систему старых средств совладания с напряжением. Субъект оказывается в положении, которого не было ни в утробе, ни в первые месяцы после рождения: разрывы есть, а автоматизмы, которые могли бы их компенсировать, — исчезли. Это и есть точка запуска мышления.

8.3. Накопление разрывов при сохранении утробной логики

Период от рождения до четырёх месяцев представляет собой уникальный этап в генезисе мышления. Внешне ребёнок адаптируется к новым условиям существования: его рефлексы работают, он реагирует на стимулы, он кричит и получает желаемое. Однако за этим внешним благополучием скрывается глубинный процесс, который можно назвать накоплением разрывов.

Разрывом мы называем ситуацию, в которой ощущаемое не может быть автоматически ассимилировано как продукт собственной деятельности субъекта. До рождения таких ситуаций не было вовсе: «всё — я» работало безотказно. После рождения они возникают постоянно, но первое время компенсируются двумя механизмами: животными рефлексами и сохранением утробной логики.

Утробная логика — это способ интерпретации событий, при котором любое ощущение считается результатом собственной активности субъекта. Новорождённый первое время продолжает действовать в этой же логике. Причинно-следственная связь устанавливается по единственному известному ему образцу: моё действие → результат [132].

Эта логика работает до тех пор, пока мир подтверждает её. И в первые недели жизни мир действительно во многом её подтверждает. Мать быстро реагирует на крик ребёнка, удовлетворяя его нужды. Крик становится первым культурным орудием — ещё не речью, но уже действием, направленным на восстановление безмятежности. Ребёнок действует в мире, который в целом отвечает на его действия, и это поддерживает иллюзию «всё — я» [133].

Однако по мере расширения опыта ребёнок всё чаще сталкивается с ситуациями, в которых утробная логика даёт сбой. Он кричит — а молоко не приходит сразу. Он тянется к яркому пятну на обоях — а оно не даётся в руки. Он слышит громкий звук — а источник звука не связан с его движениями. Каждый такой случай — это разрыв: ощущение, которое не является продуктом моей деятельности. Разрыв не осознаётся как таковой, но он оставляет след в виде напряжения, беспокойства, мятежности.

Важно подчеркнуть: разрывы накапливаются постепенно и поначалу не нарушают общего фона безмятежности. Ребёнок не фиксирует каждый отдельный сбой — так же как взрослый не фиксирует каждый отдельный шум, если он не превышает порога внимания. Но к четырём месяцам количество разрывов достигает критической массы. Мир всё чаще не отвечает на действия ребёнка ожидаемым образом. Утробная логика перестаёт работать — слишком много стало исключений, слишком часто ожидание расходится с реальностью [134].

Этот процесс совпадает по времени с отключением рефлексов. Таким образом, к четырём месяцам ребёнок оказывается в положении, принципиально отличном от исходного. Утробная логика «всё — я» больше не работает — слишком много накопилось противоречащих ей фактов. Животные рефлексы отключены — старая прошивка демонтирована. Новой прошивки ещё нет — мышление не запущено. Это состояние можно назвать кризисом четырёх месяцев: разрывы есть, а средств их зашивания нет. Именно в этом кризисе и возникает комплекс оживления.

Глава 9. Комплекс оживления

9.1. Полное описание

Комплекс оживления — это первая видимая реакция младенца на появление взрослого, описанная в психологии развития как признак формирования социального поведения. Однако стандартное описание этого феномена, принятое в учебниках, является неполным и, как следствие, вводящим в заблуждение относительно его природы и функции.

Стандартное описание комплекса оживления включает в себя следующие компоненты: ребёнок улыбается, гулит, совершает движения руками и ногами, фиксирует взгляд на лице взрослого. Из этого описания делается вывод, что комплекс оживления выражает радость от встречи, что он является первым проявлением социальной природы ребёнка, его потребности в общении. Такая трактовка стала общепринятой и вошла в многочисленные учебники по возрастной психологии [135].

Однако при более внимательном наблюдении картина оказывается иной. Полное описание комплекса оживления, учитывающее все его компоненты, выглядит следующим образом: ноги вытягиваются и напрягаются, руки разводятся в стороны или вверх, ребёнок издаёт гортанные звуки (гуление), глаза расширены и выпучены, волосы на голове могут приподниматься (пилоэрекция). Если рассмотреть эту картину целиком, она скорее напоминает реакцию испуга или изумления, нежели выражение радости [136].

Рассмотрим каждый компонент по отдельности. Вытягивание ног с напряжением мышц — это не расслабленное «болтание» конечностями, характерное для состояния удовольствия, а тоническое напряжение, мобилизующее тело. Руки, разведённые в стороны или вскинутые вверх, напоминают рефлекс Моро — древнюю реакцию на внезапное воздействие, выражающую готовность к схватыванию или защите. Расширенные, выпученные глаза — признак активации симпатической нервной системы, выброса адреналина, ориентировочной реакции «бей/беги/замри» в фазе «замри». Пилоэрекция — поднятие волос — у животных служит для увеличения видимого размера тела при угрозе; у человека сохранилась как остаточная реакция на сильное возбуждение, страх или холод. Гуление — гортанные звуки — может быть не столько попыткой «говорить», сколько спазмом гортани или непроизвольной вокализацией при сильном напряжении [137].

Совокупность этих признаков заставляет пересмотреть традиционную интерпретацию комплекса оживления. Перед нами не радость, а испуг. Не приветствие, а реакция на беспричинное. Именно так: ребёнок сталкивается с движущимся лицом взрослого, и это лицо представляет собой событие, которое не встраивается в его утробную логику «всё — я». Лицо движется само, без видимой связи с действиями ребёнка. Оно появляется и исчезает, приближается и удаляется, меняет выражение — и всё это без участия самого ребёнка. Для существа, привыкшего к тому, что все ощущения суть продукты его собственной деятельности, такое событие является шоком [138].

9.2. Безмолвный вопрос: «что я сделал, чтобы это возникло?»

Полное описание комплекса оживления фиксирует внешнюю, телесную картину события. Но за этой картиной стоит внутреннее содержание, без которого комплекс оживления остаётся лишь набором физиологических реакций. Это внутреннее содержание и составляет собственно психическую сущность данного явления — момент запуска мышления.

Ребёнок, как было показано, на протяжении первых четырёх месяцев жизни накапливал разрывы между ощущаемым и своей деятельностью. Каждый такой разрыв создавал напряжение, которое до поры не достигало порога осознания. Однако к четырём месяцам, с отключением рефлексов и накоплением критической массы разрывов, это напряжение достигает такого уровня, что старый способ существования — утробная логика «всё — я» — перестаёт работать.

В этот момент в поле восприятия ребёнка появляется лицо взрослого. Это событие обладает особой характеристикой, отличающей его от всех предыдущих: оно одновременно и беспричинно (движется само, без связи с действиями ребёнка), и синхронно (отвечает на движения ребёнка своими движениями). Лицо взрослого — это первое «не-я», которое ведёт себя как «я». Именно эта двойственность и вызывает то состояние, которое мы описали как испуг [139].

Но испуг — это не просто физиологическая реакция. За ним стоит вопрос. Не сформулированный словами, не оформленный в понятиях, но тем не менее совершенно реальный вопрос, который можно выразить так: «Что я сделал, чтобы это возникло?». Это не философский вопрос о природе бытия. Это практический, жизненный вопрос, вытекающий из всего предшествующего опыта. В утробе и в первые месяцы после рождения всё, что возникало, возникало потому, что я что-то сделал. Теперь же возникло нечто, связь чего с моими действиями неочевидна. И это требует ответа.

Данный вопрос является безмолвным в трёх смыслах. Во-первых, он не облечён в слова — ребёнок не владеет речью. Во-вторых, он не является рефлексивным — ребёнок не думает «я задаю вопрос». В-третьих, он не отделён от самого акта наблюдения: вопрос и наблюдение здесь слиты в одном нерасчленённом акте. Ребёнок не задаёт вопрос, а находится в состоянии вопроса — состоянии, которое всем телом спрашивает: «Что я сделал?» [140].

Это состояние и есть запуск мышления. Мышление, согласно определению, которое будет развёрнуто в последующих главах, есть процесс нахождения ответа на этот самый вопрос. Мышление начинается не с обработки информации, не с решения задачи, не с ассоциации представлений. Оно начинается с испуга перед беспричинным и с безмолвного вопроса, выражающего стремление восстановить связь между ощущаемым и своей деятельностью.

Таким образом, безмолвный вопрос «что я сделал, чтобы это возникло?» есть первый акт мышления — ещё не мысль в собственном смысле, но уже направленность на мысль, интенция, которая будет разворачиваться в последовательность мыслительных актов. Этот вопрос не имеет словесной формы, но он имеет телесную форму — комплекс оживления. Тело задаёт вопрос до того, как ум научится его формулировать. И тело же получает первый ответ — в синхронности движения, о чём пойдёт речь в следующем параграфе.

Глава 10. Первичное общение и «это я»

10.1. Животное не демонстрирует комплекс оживления

Комплекс оживления является уникальным человеческим феноменом. Это утверждение имеет принципиальное значение для всей теории мышления, и оно должно быть строго обосновано. Для этого необходимо рассмотреть, как реагируют животные на появление другого существа и чем их реакция отличается от человеческого комплекса оживления.

Тотальное подражание, свойственное человеку, позволяет ему копировать поведение животного с высокой точностью. Человек может имитировать повадки волка, движения медведя, крик птицы. Тотемизм, с этой точки зрения, есть не что иное, как фиксация отношения «образец — подражатель» между животным и человеком [141].

Однако при всём совершенстве человеческого подражания животному, это отношение остаётся принципиально асимметричным. Человек копирует животное, но животное не копирует человека в ответ — точнее, оно реагирует на человека так же, как реагировало бы на другое животное того же вида. Волк, которому человек подражает, видит в нём волка и ведёт себя соответственно: рычит, нападает, убегает, метит территорию. Он не выходит за пределы своего видового репертуара. Он не демонстрирует человеку ничего принципиально нового по сравнению с тем, что человек уже скопировал [142].

В частности, животное никогда не демонстрирует комплекс оживления. У животных есть свои реакции на появление сородича — ритуалы приветствия, угрозы, подчинения. Но эти реакции не являются комплексом оживления в том смысле, который был установлен в предыдущей главе. Они не включают в себя одновременного сочетания вытягивания конечностей, расширения глаз, пилоэрекции и вокализации в ответ на лицо или фигуру другого. Более того, они не являются реакцией на беспричинное движение — они встроены в инстинктивный репертуар и запускаются автоматически при определённых стимулах [143].

Почему это важно для теории мышления? Потому что мышление, согласно нашей модели, запускается безмолвным вопросом «что я сделал, чтобы это возникло?». Этот вопрос возникает тогда, когда в поле восприятия появляется нечто, не встраивающееся в утробную логику «всё — я», — беспричинное движение. Комплекс оживления есть внешнее выражение этого вопроса. Но для того чтобы вопрос получил ответ, необходимо, чтобы беспричинное движение каким-то образом связалось с собственной деятельностью субъекта.

Животное такой связи не даёт. Сколько бы человек ни подражал волку, волк не отразит его комплекс оживления. Движения волка будут либо реакцией на движения человека как на движения сородича, либо реакцией на стимул. Но они не будут ответом на безмолвный вопрос. Следовательно, в общении с животным мышление запуститься не может. Разрыв остаётся незашитым, вопрос — без ответа [144].

Это объясняет, почему дети-маугли, выросшие среди животных, не развивают человеческого мышления. Они тотально копируют животных — и достигают в этом совершенства. Но животные не дают им того, что даёт человек: синхронного отражения комплекса оживления. Без этого отражения безмолвный вопрос «что я сделал?» остаётся без ответа, и мышление не запускается. Ребёнок, выросший среди волков, становится волком по поведению, но не становится человеком по мышлению.

Таким образом, тот факт, что животное не демонстрирует комплекс оживления, является не просто эмпирическим наблюдением, а необходимым элементом теории. Он показывает, почему мышление не может возникнуть в общении с животным, и одновременно указывает на то уникальное, что даёт человеку встреча с другим человеком.

10.2. Другой человек

Ситуация встречи двух людей принципиально симметрична. Каждый из них является носителем комплекса оживления. Каждый, столкнувшись с беспричинным движением другого, приходит в состояние испуга и задаёт безмолвный вопрос «что я сделал, чтобы это возникло?». И каждый видит, что другой демонстрирует то же самое, что сейчас происходит с ним самим [145].

Мать склоняется над ребёнком. Её лицо приближается, глаза расширены, рот растянут — не в улыбку даже, а в выражение, близкое к изумлению или испугу. Она гулит в ответ на гуление младенца. Её руки протянуты — не чтобы схватить, а в жесте, зеркально отражающем разведённые руки ребёнка. Она замирает, когда замирает ребёнок, и оживляется, когда он совершает движение. Весь её облик в этот момент есть не что иное, как развёрнутый комплекс оживления взрослого человека [146].

Такая же картина наблюдается при встрече двух незнакомых людей в незнакомой обстановке. Оба замирают на мгновение. Глаза расширяются. Руки непроизвольно приходят в движение — не агрессивное, не оборонительное, а именно то, которое было описано как компонент комплекса оживления. Тело мобилизуется. Пилоэрекция может быть незаметна у взрослого, но физиологически она присутствует. Гуление у взрослого заменяется иными вокализациями — возгласом, приветствием, — но функционально это то же самое: озвученный сбой, попытка замкнуть разорванную цепь причинности.

Ключевое слово здесь — синхронно. Один замирает — и другой замирает. Один издаёт звук — и другой издаёт звук. Один совершает движение рукой — и другой совершает сходное движение. Это не подражание в смысле сознательного копирования. Это именно синхронность — совпадение во времени двух независимых реакций, каждая из которых запущена одним и тем же механизмом: столкновением с беспричинным движением [147].

Синхронность эта имеет решающее значение для генезиса мышления. Младенец видит движение матери — и это движение беспричинно. Но когда он сам совершает движение — мать совершает сходное движение в ответ. Он издаёт звук — мать издаёт звук. Беспричинное движение перестаёт быть беспричинным: оно синхронизируется с собственным движением младенца. В этой синхронности безмолвный вопрос «что я сделал, чтобы это возникло?» впервые получает ответ.

Ответ этот не облечён в слова. Он дан в самой синхронности: движение возникло, потому что я двигаюсь. Звук возник, потому что я издаю звук. Связь между ощущаемым и своей деятельностью восстановлена. Разрыв зашит.

Таким образом, встреча двух людей, демонстрирующих друг другу комплекс оживления, создаёт уникальную ситуацию, которой не было ни в утробе, ни в первые месяцы после рождения, ни в общении с животным. Это ситуация, в которой беспричинное движение другого перестаёт быть беспричинным, потому что оно синхронизируется с моим собственным движением.

10.4. «Это я»

Ребёнок видит движение. Возникает испуг, запускается комплекс оживления. Но затем ребёнок замечает: когда он сам совершает движение — та фигура тоже движется. Когда он издаёт звук — та фигура тоже издаёт звук. Когда он замирает — та фигура тоже замирает. Связь между его собственным действием и наблюдаемым движением становится очевидной.

Этого достаточно. Беспричинное движение перестало быть беспричинным. Оно синхронизировано с собственным движением наблюдателя. Следовательно, это движение — его.

Ребёнок не говорит себе «это я» — у него нет ни речи, ни понятия «я». Просто в самом акте совпадения движение воспринимается как своё.

Это и есть первое «это я» — не концепция себя, не самосознание, не философское открытие, а практический результат.

10.5. Возникновение безмятежности

Когда обнаружено «это я», состояние субъекта меняется радикально. Испуг, вызвавший комплекс оживления, уходит. Это состояние мы называем безмятежностью — тем же термином, которым ранее было обозначено исходное утробное существование. Совпадение не случайно.

Утробная безмятежность характеризовалась отсутствием разрывов: всё ощущаемое автоматически было продуктом собственной деятельности плода. Теперь, после первого успешного акта подражания, возникает безмятежность иного рода — достигнутая, а не данная. Она также характеризуется отсутствием разрыва, но это отсутствие — результат работы подражания, а не исходное состояние.