Замуж вопреки ненависти

Я подошла к зеркалу.

В отражении стояла девушка, которую готовили к красивой жизни. Причёска аккуратно уложена. Макияж подчёркивает скулы и глаза. Платье подчёркивает фигуру. Всё продумано до мелочей.

Идеально.

Как они и хотели.

Я смотрела на себя долго. Слишком долго. Пытаясь найти хоть намёк на ту Миллисенту, которая ещё умела мечтать.

Стук в дверь раздался неожиданно.

Я закрыла глаза. Сделала медленный вдох. Затем выдох.

– Милли? – услышала голос мамы.

Я открыла глаза и посмотрела на своё отражение в последний раз, прежде чем повернуться к двери.

Нехотя подошла и открыла её.

Мама замерла на пороге. Её взгляд скользнул по мне сверху вниз. В её глазах что-то блеснуло. Кажется, она вот-вот расплачется. Губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать. Извиниться. Попросить. Остановить всё это.

Но она промолчала.

– Идём, – сказала она тихо.

Я кивнула.

Мы спустились по лестнице молча. Каждый шаг отдавался внутри тяжёлым эхом. Дом казался чужим.

Когда входная дверь открылась, я на секунду замерла.

Свежий воздух ударил в лицо. После двух недель в заперти это ощущение показалось почти непривычным. Небо было ясным. Солнце ярким.

Я стиснула зубы.

Это не свобода. Это просто смена клетки.

Мы подошли к машине. Водитель уже стоял рядом и открыл заднюю дверь. Я села внутрь, мама устроилась рядом. Дверь закрылась мягко, глухо, словно отрезая путь назад.

Машина тронулась.

Я смотрела в окно, наблюдая, как улицы проплывают мимо.

– Где Джоди? – спросила я внезапно, не отрывая взгляда от стекла. – Я её не видела сегодня.

Мама на секунду замялась.

– Папа забрал её с собой, – ответила она. – Они уже в ресторане. Ждут нас.

Я кивнула.

Торжество проходит в одном из лучших ресторанов города. Мама говорила об этом с каким-то странным напряжением в голосе. Место, куда попадают только высшие люди. Те, чьи фамилии открывают любые двери. Те, чьи деньги решают всё.

Чему удивляться.

Будущий наследник империи не станет проводить помолвку в скромном зале. Всё должно быть масштабно. Дорого. Безупречно.

Плевать я хотела на место.

Хоть дворец, хоть золотой зал, хоть стеклянная башня. Это не изменит сути.

Я сидела, сжимая руки на коленях.

Машина замедлилась.

Я подняла взгляд.

Перед нами возвышалось здание ресторана. Огромные стеклянные фасады, сияющие огни, идеально ухоженный вход.

Машина остановилась прямо перед главным входом.

Водитель вышел первым и открыл дверь. Я медленно вышла, чувствуя, как каблуки касаются асфальта. Снаружи уже стояли люди. Кто-то разговаривал, кто-то смеялся. Свет от фасада здания отражался в стекле машин.

Мама мягко взяла меня под локоть.

Так хочется развернуться и побежать.

Просто бежать. Не оглядываться.

Но за нашими спинами я сразу заметила двух крупных мужчин в строгих костюмах. Они шли на расстоянии нескольких шагов.

Попытка сбежать выглядела бы жалко. Смешно. И закончилась бы через десять секунд.

Мы направились к огромной лестнице, ведущей ко входу. Ступени казались бесконечными. Каблуки глухо стучали по мрамору. Каждый шаг как отсчёт.

Люди у входа расступались. Кто-то смотрел с интересом. Кто-то с одобрением. Кто-то просто оценивал.

Я держала голову прямо.

Мы вошли внутрь. Просторный холл сиял светом. Высокие потолки. Огромные люстры. Пол блестел так, что в нём отражались огни.

Мама вела меня по длинному коридору, вдоль стен с картинами и зеркалами в позолоченных рамах. Мы остановились у двери в конце.

– До начала торжества ты посидишь здесь, – тихо сказала она.

Дверь открылась.

Я шагнула внутрь и сразу увидела её.

– Милли!

Джоди.

Она сорвалась с места и побежала ко мне. Я даже не успела ничего сказать, как её руки обвились вокруг меня. Мы обнялись так крепко, что воздух вышел из лёгких. Будто боялись, что если отпустим, снова разделят стены и замки.

За эти две недели мы разговаривали только через дверь. Слышали дыхание. Слышали голоса. Но не видели друг друга.

И вот она здесь.

Живая. Тёплая. Родная.

Я прижала её к себе сильнее, чувствуя, как в груди что-то ломается.

– Ты не представляешь, как мне тебя не хватало, – прошептала она.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом она отстранилась и оглядела меня с головы до ног. В её глазах зажёгся искренний восторг.

– Боже… Ты просто… шикарна!

Я слабо улыбнулась. Не так, как раньше. Но всё же.

– Иди сюда, – тихо сказала я и снова обняла её.

Мама стояла чуть поодаль и наблюдала за нами. Её лицо было мягким, но в глазах читалась усталость и тревога.

Вдруг дверь резко распахнулась.

Отец.

Он вошёл уверенно, как всегда. Его взгляд сразу остановился на мне. Медленно, холодно, он осмотрел меня с ног до головы. Платье. Причёску. Макияж.

И одобрительно кивнул.

Кому вообще нужно его одобрение?

Ненавижу.

– Сейчас через пять минут вы с мамой спуститесь, – сказал он ровным, приказным тоном. – А мы пойдём первыми.

Я даже не кивнула. Просто стояла, не отводя взгляда.

Он перевёл взгляд на Джоди.

– Джоди.

В его голосе не было просьбы. Только распоряжение.

Джоди посмотрела на меня. В её глазах мелькнула тревога. Потом она чуть улыбнулась - поддерживающе. Как будто хотела сказать: держись.

И пошла к нему.

Отец развернулся и вышел. А Джоди за ним.

Дверь закрылась.

В комнате снова стало тихо.

Я почувствовала, как внутри поднимается тяжёлое, вязкое ощущение. Пять минут.

Пять минут до того, как меня выведут к толпе.

Пять минут до начала красивой лжи.

Мама осталась в комнате. Она стояла чуть в стороне, не приближаясь, словно боялась снова натолкнуться на моё холодное отстранение. Я чувствовала её взгляд на себе, но не поворачивалась.

Я подошла к зеркалу, хотя уже видела своё отражение сотни раз за этот вечер. Пальцы слегка коснулись серёжек, поправили невидимую складку на талии. Всё идеально. Ни единой трещины.

Кроме меня самой.

За дверью слышались приглушённые голоса, шаги, отдалённая музыка. Торжество начиналось. Смех гостей. Бокалы. Свет. Всё как положено для союза двух влиятельных семей.

– Милли… – тихо позвала мама.

Я медленно перевела на неё взгляд.

– Что?

Она подошла ближе, но не касалась меня.

– Если ты хочешь что-то сказать… если тебе тяжело…

Я усмехнулась. Горько.

– Хочешь, чтобы я расплакалась? Устроила сцену? – спокойно спросила я. – Уже поздно.

Она опустила глаза.

– Я не враг тебе.

– Нет? – я смотрела на неё пристально. – Тогда почему я чувствую себя проданной?

Слова повисли в воздухе.

Мама побледнела, но спорить не стала. В её глазах блеснули слёзы, которые она упрямо сдержала.

– Иногда жизнь… – начала она.

– Не надо, – перебила я. – Не сегодня.

В коридоре раздался лёгкий стук.

– Пора, – послышался мужской голос.

Мама глубоко вдохнула.

– Идём.

Я расправила плечи. Спина прямая. Подбородок выше. Если уж играть роль, то до конца.

Мы вышли в коридор. Двое тех самых мужчин снова шли позади. Молча. Как тени.

Шаги отдавались гулко. Музыка становилась громче с каждым метром. Свет ярче. Голоса отчётливее.

Перед дверями в основной зал мама на секунду остановилась.

– Что бы ни случилось, ты моя дочь, – тихо сказала она.

Я ничего не ответила.

Мы сделали первый шаг в зал, и шум словно надломился.

Разговоры стихли не сразу, а волной - от дальних столов к центру, от центра к входу. Взгляды, десятки, может сотни, медленно повернулись в нашу сторону. Кто-то оценивающе прищурился. Кто-то улыбнулся. Кто-то шепнул соседу что-то на ухо.

Но меня они не волновали.

Я даже не пыталась ловить эти лица.

Потому что увидела его.

Клинтон Форд.

Он стоял чуть впереди, в свободном пространстве между столами, будто всё вокруг подчинялось его присутствию. Одна рука небрежно просунута в карман брюк. Вторая свободно опущена вдоль тела. Плечи расслаблены, но в этой расслабленности было больше силы, чем в любой показной напряжённости.

На нём была чёрная рубашка. Без пиджака. Ткань плотно облегала плечи и грудь, подчёркивая широкую линию фигуры. Рукава закатаны ровно настолько, чтобы обнажить запястья. Чёрные брюки сидели идеально, без единой складки.

Наши взгляды встретились.

И я перестала дышать.

Это не было мягким, неловким столкновением глаз. Это был удар. Резкий. Точный.

Его глаза - холодные. Тёмные. Опасные. В них не было ни смущения, ни радости, ни романтики. Ни намёка на волнение. Только сосредоточенность. И что-то ещё. Что-то тяжёлое. Глубокое.

Он не улыбнулся.

Даже уголком губ.

Просто смотрел.

Медленно, почти незаметно, его взгляд скользнул по мне. С головы до ног. Не торопясь. Как будто фиксировал каждую деталь. Причёску. Линию шеи. Плечи. Талию. Платье.

И снова вернулся к моим глазам.

Я чувствовала, как воздух застрял в груди. Сердце ударило слишком громко. Непозволительно громко.

В его взгляде не было восхищения. Но и безразличия тоже не было.

Это было что-то другое.

Словно он пытался понять. Сравнить. Сопоставить.

Будто в его памяти всё ещё жила прежняя версия меня, и он сейчас искал в этой девушке перед собой ту самую Миллисенту.

Глава-7. Красиво связаны.

Мы зашагали по центру зала к сцене.

Ковровая дорожка тянулась вперёд, словно красная линия судьбы, по которой нельзя свернуть. Каблуки мягко утопали в ворсе, шаги были плавными, отточенными. По обе стороны стояли столы, гости, вспышки камер, бокалы с игристым. Я чувствовала их взгляды на коже, как лёгкие, липкие прикосновения.

– Улыбайся, – едва слышно прошептала мама, наклонившись ко мне.

Я даже не посмотрела на неё. Мои губы остались неподвижными.

Сцена приближалась. А вместе с ней - они.

Два отца.

Два человека, которые решили, что их дети - это выгодный контракт.

Отец стоял с привычной холодной прямотой. Подбородок приподнят, взгляд твёрдый. Рядом с ним мистер Генри Форд. Спокойный, уверенный, с той самой улыбкой человека, который привык выигрывать.

И Клинтон.

Он стоял чуть в стороне, но при этом центр притяжения был именно он. Чёрная рубашка подчёркивала линию плеч, которые стали шире, чем я помнила. В школе он был высоким, да. Но сейчас в нём появилась тяжесть. Мужская. Уверенная.

Я поднялась по ступеням сцены. И остановилась рядом с ним.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Медленно. Не торопясь.

Мы замерли.

Несколько секунд. Может больше. Время вдруг растянулось, стало вязким.

Мы буквально пожирали друг друга взглядами.

Я ненавидела себя за то, что замечала детали. Как тень от ресниц ложится на его скулы. Как чётко очерчена линия челюсти. Как ткань рубашки натягивается на груди при вдохе.

Клинтон был до тошноты красив.

Сколько бы я ни пыталась отрицать.

Он возмужал. Исчезла школьная угловатость. Взгляд стал глубже. Жёстче. Плечи шире. Движения спокойнее. В нём появилась хищная уверенность.

Чёрт бы его побрал.

Его глаза встретились с моими снова. Холодные. Почти тёмные. В них не было тепла. Но было что-то другое. Контроль. И лёгкая, едва заметная тень интереса.

Он чуть склонил голову.

– Не дрожи, – произнёс он почти беззвучно, одними губами.

Я даже не поняла, что мои пальцы сжались в кулаки.

– Я не дрожу, – так же тихо ответила я.

Он едва заметно усмехнулся.

И в этот момент вперёд шагнул его отец.

– Дамы и господа, – начал Генри Форд, и его голос легко разнёсся по залу, – благодарю каждого из вас за то, что вы разделили с нами этот особенный вечер.

В зале воцарилась тишина.

– Сегодня великий день. День, когда два сильных рода соединяются. Когда две фамилии, чьи имена известны далеко за пределами этого города, становятся одной семьёй.

Я стояла неподвижно.

– В мире, где враги хотят нас снести с пути, – продолжал он, – мы не падаем. Мы поднимаемся. Выше. Сильнее. Сплочённее.

Аплодисменты.

Кто-то поднял бокал.

– Этот союз - не просто помолвка. Это шаг к будущему. К стабильности. К власти, которая строится не на слабости, а на единстве.

Я почувствовала, как слова давят на грудь.

Не любовь. Не счастье. Не выбор.

Стабильность. Власть. Союз.

Я украдкой посмотрела на Клинтона. Он слушал речь отца спокойно. Без улыбки. Без лишних эмоций. Но когда аплодисменты стихли, его взгляд снова нашёл меня.

И в этот раз в нём мелькнуло что-то почти опасное.

Как будто он тоже понимал.

Мы не просто стоим на сцене.

Мы - заявление.

Мы - демонстрация силы.

И мы оба пешки в игре, которую начали задолго до нашего согласия.

Я подняла подбородок.

Если это сценая буду стоять на ней достойно. Даже если внутри всё горит.

Аплодисменты ещё не стихли, когда к нам приблизился помощник с двумя бархатными коробочками. Без пафоса. Без романтики. Всё отрепетировано.

Генри Форд произнёс что-то о символе союза, о новом этапе, о прочности намерений. Слова лились гладко, как отполированный мрамор под нашими ногами.

Я почти не слушала.

Клинтон шагнул ближе. Теперь расстояния между нами не осталось. Я чувствовала его дыхание. Сдержанное и ровное. Он не смотрел на зал. Только на меня.

Помощник открыл первую коробочку. Кольцо блеснуло холодным светом.

Он взял его. Спокойно. Без дрожи. Его пальцы были уверенными, как у человека, который привык принимать решения и не сомневаться.

Я протянула руку.

Медленно.

Не потому что хотела растянуть момент. А потому что каждая клетка внутри сопротивлялась.

В зале стояла напряжённая тишина. Люди наблюдали. Ждали красивой сцены. Лёгкой улыбки. Трепета.

Но этого не было.

Клинтон на секунду задержал взгляд на моих пальцах. Потом аккуратно, без лишних движений, надел кольцо на безымянный палец. Холодный металл коснулся кожи.

Он скользнул до основания пальца и остановился.

В этот момент зал разразился аплодисментами.

Я не смотрела на гостей. Я смотрела на кольцо.

Вот и всё.

Теперь в глазах общества я принадлежу ему.

Помощник открыл вторую коробочку.

Теперь моя очередь.

Я взяла кольцо. И впервые за весь вечер почувствовала, как внутри что-то резко сжалось.

Его рука протянулась ко мне. Большая. Тёплая. Сильная.

Я подняла взгляд.

Его глаза были такими же холодными. Но в них читалась внимательность. Он наблюдал. За мной. За каждым движением.

Я стиснула зубы.

Пальцы сжали кольцо чуть сильнее, чем нужно. И медленно, почти механически, надела его на его палец.

Металл скользнул по коже.

Он не отвёл взгляд. Ни на секунду.

Когда кольцо оказалось на месте, его пальцы вдруг сомкнулись вокруг моей руки.

Крепко. Не болезненно.

Но так, что я поняла - это не случайное прикосновение.

Аплодисменты усилились. Кто-то поднялся со своего места. Вспышки камер ослепляли.

Он наклонился ближе.

– Не делай из этого трагедию, – произнёс он тихо, так, чтобы никто кроме меня не услышал.

Я посмотрела на него в упор.

– А во что мне это делать? В сказку?

Его губы едва заметно дёрнулись.

– Ты слишком драматизируешь.

– А ты слишком спокоен.

На секунду его взгляд стал жёстче.

– Потому что кто-то из нас должен быть.

Музыка заиграла громче. Наши отцы обменялись рукопожатием. Люди поднимали бокалы.

А мы стояли рядом.

Два человека. С кольцами на пальцах. Связанные официально. Но между нами не было ни тепла. Только напряжение.

И ощущение, что эта игра только начинается.

Аплодисменты ещё долго не стихали. Они катились по залу волнами, отражались от высоких потолков, смешивались со звоном бокалов и торжественной музыкой. Люди поднимались со своих мест, тянулись ближе к сцене, улыбались широко, демонстративно, будто сами были частью великого события.

Свет люстр падал на мою руку. Кольцо блестело. Холодный камень ловил каждый луч и возвращал его обратно. Ярко, слепяще. Как клеймо.

Клинтон всё ещё держал мою руку. Его пальцы были тёплыми. Сильными. Уверенными.

Я осторожно попыталась высвободиться.

Он почувствовал это мгновенно. Пальцы сжались чуть сильнее.

– Улыбнись, – тихо произнёс он, почти не двигая губами. – Они смотрят.

– Мне плевать.

Я перевела взгляд в зал. И правда. Они смотрели. Не просто гости. Наблюдатели. Аналитики. Те, кто завтра будет обсуждать, насколько выгоден этот союз. Для них это не романтика. Это событие. Заголовки. Союз капитала. Усиление влияния.

Я натянула на губы лёгкую, едва заметную улыбку.

Пусть подавятся.

Клинтон отпустил мою руку только тогда, когда к нам подошли наши отцы. Они обменялись короткими фразами, сухими и деловыми. Похлопали друг друга по плечу. Всё выглядело так, будто они только что подписали контракт на миллионы.

Собственно, так и было.

К нам приблизились две женщины. Обе в дорогих платьях, украшениях, с идеально уложенными волосами. Лица знакомые по светским хроникам, но лично я их не знала.

Светские львицы.

– Поздравляю вас, – протянула одна, растягивая слова сладко.

– И мои поздравления, – добавила вторая, оглядывая меня с головы до ног.

Засуньте свои поздравления куда-нибудь подальше.

Слова так и рвались наружу.

Но я понимала - одна неосторожная фраза, и я сама выкопаю себе яму.

– Благодарю, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

И тут одна из них слегка наклонила голову.

– Мы приятно удивлены, что ты выросла такой красавицей, – произнесла она с притворной теплотой. – А ведь ещё несколько лет назад ты была… кхм… полненькой.

Вот оно.

Я даже не удивилась.

Им нужно было это сказать. Уколоть. Напомнить.

Название толстушки, похоже, живёт дольше любых детских воспоминаний.

– Перестань, Селестина, – вмешалась её подруга с деланной укоризной. – Это уже в прошлом. Она теперь будущая невестка семьи Форд.

И фальшиво улыбнулась.

Одни маски.

Я почувствовала, как внутри что-то холодное и тяжёлое опустилось в живот.

– Люди меняются, – спокойно ответила я. – Некоторым это идёт на пользу.

Селестина чуть прищурилась, но тут их внимание отвлекли приближающиеся фотографы. Женщины снова осыпали нас поздравлениями и, сверкая украшениями, отошли в сторону.

– Встань ближе, – тихо сказал Клинтон.

– Ещё чего, – съязвила я.

Не хватало мне ещё стоять, как кукла, прижатая к нему.

И вдруг его рука легла мне на локоть. Резко. Сильно.

Он притянул меня к себе так неожиданно, что я потеряла равновесие, и моё тело буквально впечаталось в его.

Тепло. Жёсткость мышц под рубашкой. Запах дорогого парфюма.

– Ты что творишь? – прошипела я сквозь зубы.

– Замолчи, – ответил он.

Тон был приказным.

Холодным.

– Ты… – я хотела вырваться, но нас уже окружили папарацци.

Вспышки ударили в глаза. Камеры защёлкали одна за другой. Люди выкрикивали:

– Сюда!

– Посмотрите сюда!

– Ближе друг к другу!

Его рука переместилась с локтя на талию. Сжала крепко, удерживая.

Со стороны мы выглядели идеально.

Он чуть наклонился ко мне, будто что-то шепчет нежное. Его лицо оказалось совсем рядом.

– Дёрнешься ещё раз, – тихо сказал он, – и завтра все будут писать, что у нас проблемы.

– А их нет? – прошептала я.

– Не для публики.

Очередная вспышка.

Я заставила себя перестать сопротивляться. Положила ладонь ему на грудь - чисто для кадра. Чтобы выглядело естественно.

Его сердце билось спокойно.

В отличие от моего.

– Ненавижу, – прошептала я.

– Я тоже, – ответил он неожиданно тихо.

И на секунду его пальцы на моей талии стали менее жёсткими.

Но камеры продолжали щёлкать. И нам приходилось играть дальше.

Идеальная картинка.

– Чуть ближе! – крикнул один из фотографов. – Посмотрите друг на друга!

Клинтон повернул голову ко мне. Медленно. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах. Вспышка отразилась в его зрачках холодным светом.

– Сделай вид, что ты меня не ненавидишь, – тихо сказал он.

– Сделай вид, что тебе не всё равно, – ответила я.

На его губах мелькнула тень улыбки. Почти незаметная. Почти настоящая.

Я поняла, что со стороны это выглядит как интимный момент.

Как будто он шепчет мне что-то ласковое. Как будто я слушаю. Как будто между нами есть что-то, кроме напряжения.

– Наклонись к ней, – скомандовал кто-то.

Клинтон чуть наклонился, его лицо оказалось слишком близко. Я почувствовала тепло его дыхания у виска.

– Ещё немного, – произнёс он тихо. – И они отстанут.

– Надеюсь, – процедила я.

Он вдруг повернул голову так, что наши лбы почти соприкоснулись. Его рука на талии стала твёрже.

В этот момент зал снова взорвался аплодисментами. Кто-то начал свистеть. Камеры работали ещё яростнее.

И вдруг он сделал то, чего я не ожидала.

Он слегка повернул меня к себе и коснулся губами моей щеки.

Лёгко. Коротко. Сдержанно.

Но для публики более чем достаточно.

Гул в зале усилился.

– Идеально! – выкрикнул фотограф.

Я замерла на долю секунды.

– Ты совсем с ума сошёл? – прошептала я, не меняя выражения лица.

– Это часть спектакля, – спокойно ответил он. – Или ты хотела, чтобы я поцеловал тебя по-настоящему?

Я резко посмотрела на него.

В его глазах мелькнуло что-то опасное.

– Не смей, – сказала я тихо.

– А ты стала язвительнее, – тихо произнёс он, почти не разжимая губ.

Я не отвела взгляд.

– Жизнь учит так обращаться с людьми вроде тебя.

Он чуть прищурился.

– Вроде меня?

– Самоуверенных. Холодных. Думающих, что всё им можно.

Очередная вспышка ударила в глаза.

Я улыбнулась для камеры.

– Ты ещё натерпишься от меня, – добавила я почти шёпотом.

На секунду его пальцы на талии замерли.

Он посмотрел на меня иначе. Словно не узнавая.

Да, раньше я была другой. Тише травы. С опущенными глазами. С наивной верой, что если быть хорошей, тебя не раздавят.

Но это было в прошлом.

Он отпустил меня только тогда, когда поток фотографов начал редеть. Камеры переместились к нашим отцам, к гостям, к общим кадрам.

Я сделала шаг в сторону, восстанавливая личное пространство.

– Ты наслаждаешься этим? – спросила я.

– Наслаждаюсь тем, что всё проходит по плану, – ответил он. – Это разные вещи.

– Плану? – усмехнулась я. – Ты говоришь, как твой отец.

– Потому что я его сын.

Он сказал это спокойно. Без гордости. Без стыда. Просто факт.

Музыка сменилась на более лёгкую. Гости начали перемещаться по залу. Официанты разносили шампанское. Кто-то уже обсуждал дату свадьбы.

Я почувствовала, как усталость накрывает меня внезапной волной.

Клинтон заметил.

– Ты побледнела, – сказал он.

– Я в порядке.

– Лжёшь.

– А ты привык к правде?

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

– Больше, чем ты думаешь.

На секунду между нами повисла тишина.

Без камер.

Без вспышек.

Просто мы.

– Это только начало, Миллисента, – тихо произнёс он.

Я подняла подбородок.

– Для тебя.

Он слегка наклонился ближе.

– Для нас обоих.

И почему-то в этот момент я поняла, что он прав.

Это действительно только начало.

Глава-8. Новый отсчёт.

Музыка стихала где-то вдалеке, когда Клинтон вдруг схватил меня за запястье. Его пальцы сжались с пугающей силой, и я невольно вздрогнула от этого резкого прикосновения.

– Куда ты меня тащишь? Пусти, ублюдок! – взвизгнула я, пытаясь вырвать руку из его хватки.