Замуж вопреки ненависти

– Не волнуйся, невестушка моя, – сказал он низко, грубо. – Твоё тело мне совсем не интересна. Даже если ты бы стояла передо мной полностью голой.

Слова впились в меня глубже, чем любые руки.

Я замерла. Унижение накрыло с головой.

Он отпустил мою руку. Резко. Будто я обжигала.

Я тут же отшатнулась к двери, вжалась в сиденье, прижимая полотенце к груди, словно это могло защитить меня. Кожа на запястье горела, там, где его пальцы только что сжимали меня. Но сильнее жгло внутри. Намного сильнее.

Одним предложением он снова растоптал меня. Словом. Интонацией.

Я отвернулась к окну. Смотреть на него больше не могла.

Слёзы катились сами. Беззвучно. Горячо. Я не вытирала их. Пусть. Мне уже нечего было терять.

Внутри что-то окончательно сломалось.

Я поняла что это всё. Попытка сбежать была тщетной. Эти три дня свободы. Всё было иллюзией. Красивая, короткая пауза перед приговором.

Вот и всё.

Всё кончено.

Я смотрела на дорогу мокрыми глазами, и думала только об одном.

Почему?

Почему он так цепляется за эту свадьбу?

Не поверю, что только из-за наших отцов. Он не из тех, кто делает что-то просто потому, что надо. У него есть мотив.

Иначе зачем ему жениться на мне?

На девушке, которую он когда-то унизил.

На той, от которой холодно отвернулся на глазах у всех.

На бывшей толстой, неловкой, влюблённой дурочке, над которой смеялись.

Зачем?

Машина замедлилась. Я узнала эту улицу ещё до того, как мы остановились. Сердце ухнуло вниз.

Мой дом.

Тот самый, где сейчас меня ждал отец. И я уже знала, что пощады не будет. Он уничтожит меня морально. Холодно. Методично. За побег. За неповиновение.

Машина остановилась.

Клинтон молча снял руки с руля. Затем начал расстёгивать пиджак. Я краем глаза наблюдала за его движениями. Раньше он всегда одевался просто. Спортивно.

А сейчас… костюм. Дорогой. Идеально сидящий.

Наследник. Будущий владелец империи. Конечно, ведь статус обязывает.

Он снял верх и без церемоний бросил его мне на колени.

– Надень это, – сказал он. – А то выглядишь как дешевая шлюха.

Слова вспыхнули во мне, как бензин от искры.

Я резко вдохнула. Хотела ответить. Хотела выплюнуть ему в лицо всё, что накопилось. Каждое проклятие. Каждый крик. Каждую слезу.

Но он уже открывал дверь со своей стороны.

Я не выдержала.

– Ненавижу тебя! – выкрикнула я ему в спину. Голос сорвался, но мне было плевать.

Он обошёл машину и распахнул мою дверь. Я несколько секунд сидела, и не двигалась.

– Мне тебя силой вытаскивать? – спросил он.

Я едва не рассмеялась от отчаяния.

Господи, какой же он конченный ублюдок. И как я могла когда-то… любить его?

– Сгинь, – выдохнула я.

Я сама выпрыгнула из машины. Резко. Почти демонстративно. Натянула пиджак на плечи, запахнула его, пряча себя, свою уязвимость, свою ярость.

Я сверкнула на него взглядом, полным ненависти, и пошла к дому. Проходя мимо, специально задела его плечом.

Внутри меня всё кричало.

Но снаружи я шла прямо. Гордо.

Даже если это дорога в ад.

Я поняла это ещё у порога.

Сбежать сейчас невозможно.

Даже если бы я рванула прямо отсюда, босиком, в этом чёртовом пиджаке поверх полотенца – он бы догнал. Поймал. Вернул. У него для этого слишком много власти, слишком много людей и слишком холодная уверенность, что я уже никуда не денусь.

Я замерла у двери.

Клинтон подошёл ближе. Я чувствовала его за спиной – давление, присутствие, чужое тепло, от которого хотелось содрать с себя кожу. Он даже не смотрел на меня. Просто протянул руку и нажал на звонок. Спокойно. Буднично. Как будто привёл домой потерявшуюся вещь.

Звонок разрезал тишину.

Через минуту дверь открылась.

– Милли! – лицо мамы мгновенно оживилось, глаза загорелись облегчением. Она шагнула ко мне, уже поднимая руки, чтобы обнять.

Я отступила назад.

Резко. Инстинктивно.

Мне не хотелось чувствовать её запах. Её руки. Её заботу. Всё это теперь казалось фальшью.

Мамино лицо тут же потухло. Улыбка дрогнула и медленно исчезла.

– Здравствуйте, миссис Бекер, – вежливо сказал Клинтон.

– Здравствуй, – ответила мама после паузы. – Проходите… пожалуйста.

Он кивнул.

Я демонстративно не смотрела на маму. Назло. Чтобы она поняла. Чтобы ей стало больно. Хоть немного так же, как мне.

Мы вошли в дом. И из кабинета вышел отец.

Его лицо сразу застыло. Холодное. Каменное. Такое, от которого внутри всё сжималось. Я знала этот взгляд. Он не предвещал ничего хорошего.

Я остановилась напротив него.

Он не подошёл. Не спросил. Не обнял.

Просто посмотрел. Презрительно. Сверху вниз. Будто я не дочь, а грязь, прилипшая к подошве.

– Мистер Бекер, ваша дочь нашлась, – сказал Форд ровно.

Я не смотрела на отца. Мне было физически тошно.

Он продал моё счастье. Обменял мою жизнь на выгодную сделку. И даже сейчас не считал нужным притворяться, что ему жаль.

– Спасибо большое, – ответил отец. – И прости, что тебе пришлось потревожиться из-за неё.

Я чувствовала его взгляд кожей. Тяжёлый. Давящий. Как приговор.

– Ну что вы, – усмехнулся Клинтон. – Как-никак она моя будущая жена.

Он повернулся ко мне.

– И, по крайней мере, надеюсь, теперь она никуда не убежит.

Меня затошнило.

От его голоса. От этого притворного спокойствия. От того, как легко он произносил эти слова.

– Поверь, – холодно сказал отец, – она теперь и шага не ступит за пределы этого дома.

Вот так. Моя свобода закончилась официально.

– Тогда я пойду, – сказал Клинтон. – Увидимся на помолвке, Миллисента.

Я стиснула зубы.

Мне хотелось броситься на него. Расцарапать лицо. Закричать. Но я стояла молча.

Они с отцом попрощались.

Мама вышла проводить его.

Дверь закрылась.

И мы остались одни.

Отец медленно повернулся ко мне.

– В мой кабинет, – приказал он.

Я прикусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови.

Мне хотелось высказать ему всё. Каждое слово. Каждое обвинение. Но я знала что сейчас нельзя. Он только этого и ждал.

Я молча развернулась и пошла.

Каждый шаг отдавался внутри гулкой пустотой.

Глава-5. Под замком.

«И жили они долго и счастливо» – прочитав это, я лишь усмехнулась.

Без радости. Без тепла. Скорее с усталой иронией. Я закрыла книгу и вышвырнула её на пол, даже не взглянув, как она упала. У всех обязательно счастливый конец. А у меня?

Я закрыла глаза и глубоко выдохнула. В комнате было душно, воздух казался тяжёлым, будто он тоже знал, что выхода отсюда нет. Уже две недели я живу здесь, как в клетке. Это не образное выражение. Дверь моей комнаты заперта на ключ постоянно. Днём и ночью. Без исключений.

О побеге можно забыть. Шанса нет вовсе. Дом, в котором я выросла, превратился в тюрьму. Каждый коридор, каждая дверь теперь казались чужими и враждебными.

В тот день, когда сукин сын Клинтон Форд нашёл меня и привёз обратно, отец показал, что значит его власть. Я до сих пор помню его взгляд. Презрительный. Холодный. Будто я не дочь, а позор, который нужно спрятать. И его тон в кабинете. Ровный, без крика, без эмоций. Именно это было страшнее всего.

В тот момент моё уважение к отцу выгорело дотла. Не осталось ничего. Кроме ненависти. Хорошие отцы так не поступают со своими детьми. Хорошие отцы не запирают, не ломают, не продают будущее собственной дочери ради выгодных договоров. Он бессердечный человек. И я наконец позволила себе признать это.

Наверное, это плата за то, что у меня было всё. Деньги. Учёба. Комфорт. Крыша над головой. Мне дали слишком много, чтобы потом отнять самое важное. Свободу.

Даже убежище не смогло меня скрыть. А ведь уверяли, что там безопасно. Что оттуда никого не находят. Для таких, как Клинтон Форд, не существует закрытых мест. Есть только нужные люди и правильные суммы.

Мама приходит ко мне только тогда, когда приносит еду. Тихо, почти на цыпочках. В первые дни я устроила голодовку. Делала это назло. Упрямо. Зло. Она плакала и умоляла меня съесть хотя бы кусочек. Я видела, как ей больно смотреть, как её дочь медленно ломает себя. Моё сердце дрогнуло. Но я не простила.

Она могла меня предупредить. Могла сказать правду, пока я ещё была далеко. Могла спасти меня. Но не сделала этого. Она боится отца. Для неё его слово закон. Даже если этот закон разрушает жизнь собственного ребёнка.

Теперь мне остаётся только ждать. Ждать помолвку. Ждать свадьбу. Ждать, когда мою судьбу окончательно решат без меня. Я лежу на кровати и смотрю в потолок, понимая одно. Если это и есть «долго и счастливо», то я даже боюсь представить, как выглядит конец.

Я так и лежала, глядя в потолок, прокручивая одни и те же мысли по кругу, когда вдруг услышала за дверью тихий, нерешительный голос.

– Милли?..

Я вздрогнула. Сердце болезненно сжалось.

Это была Джоди.

Я медленно поднялась с кровати и подошла к двери. Провела ладонью по холодному дереву, будто могла почувствовать её по ту сторону.

– Я здесь, – отозвалась я. – Что случилось?

– Я просто… – она замялась. – Хотела спросить, как ты.

Я на секунду закрыла глаза. Конечно, она чувствует. Конечно, знает. Но Джоди слишком маленькая, чтобы тащить на себе мой ад.

– Со мной всё хорошо, – сказала я ровно. – Правда. Не переживай.

За дверью повисла тишина. Потом я услышала, как она шумно вдохнула.

– Не нужно так говорить, – тихо сказала Джоди. – Не ради меня. Я же знаю, что тебе ужасно.

Я сжала пальцы в кулак.

– Нет, нет, – поспешно ответила я. – Я правду говорю. Со мной всё нормально. Просто… мне нужно время.

– Ты врёшь, – прошептала она.

И вдруг я услышала всхлип.

Сердце оборвалось.

– Джоди… – мой голос сразу стал мягче. – Эй, не надо. Пожалуйста, не плачь.

Я прижалась лбом к двери, будто это могло сократить расстояние между нами.

– Я не хочу, чтобы ты из-за меня расстраивалась. Слышишь? У тебя всё должно быть хорошо.

– Это несправедливо, – выдохнула она сквозь слёзы. – Ты здесь заперта, а я ничего не могу сделать. Я бы всё отдала, чтобы вытащить тебя отсюда.

Я невольно усмехнулась. Слабо. Горько.

– Малышка… – сказала я. – Это не так просто.

– Но должен же быть выход, – упрямо сказала она. – Я что-нибудь придумаю. Обязательно.

– Нет, – тихо ответила я. – Не получится.

– Почему? – её голос дрогнул ещё сильнее.

– Потому что это не клетка с замком, – сказала я после паузы. – Это клетка из людей. Из решений. Из денег. От неё не убегают.

– Я ненавижу его, – вдруг выпалила Джоди. – И папу тоже. И этого… Форда.

Я вздрогнула.

– Джоди, – строго сказала я. – Не говори так. Пожалуйста.

– Но это из-за них тебе больно, – упрямо ответила она. – Я же вижу.

Я закрыла глаза. Слёзы подступили к горлу, но я заставила себя говорить спокойно.

– Послушай меня, – сказала я. – Самое важное сейчас, чтобы ты не вмешивалась. Обещай мне.

– Но я не хочу быть просто зрителем, – прошептала она. – Ты моя сестра.

– Именно поэтому, – ответила я. – Я не хочу, чтобы тебя втянули в это. Они не пощадят никого.

За дверью снова стало тихо. Потом я услышала, как она шмыгнула носом.

– Я люблю тебя, – сказала она едва слышно.

Грудь сжало так, что стало больно дышать.

– И я тебя люблю, – ответила я. – Больше всего на свете. Поэтому будь сильной. За нас двоих.

Мы ещё стояли по разные стороны двери, когда я вдруг услышала, как Джоди резко втянула воздух.

– Папа…? – её голос дрогнул.

У меня внутри всё сжалось.

Следом раздался холодный, приказной тон отца, от которого у меня до сих пор сводило плечи.

– В свою комнату.

Повисла короткая пауза.

– Хорошо, – тихо ответила Джоди.

Я представила, как она опускает голову, как сжимает пальцы, как послушно отступает. Шаги удалялись по коридору, становились всё тише, пока не исчезли совсем. Мне стало пусто. Будто у меня только что забрали единственное тёплое, что ещё оставалось.

И тогда я услышала щелчок.

Замок начал поворачиваться.

Я инстинктивно отошла назад, сделала несколько шагов, словно расстояние могло защитить. Сердце колотилось глухо и тяжело. Дверь распахнулась.

На пороге стоял отец.

Я посмотрела на него без эмоций. Без страха. Без злости. Только пустота. Наверное, именно это его задело сильнее всего.

– Как ты? – спросил он.

Его голос был спокойным, почти мягким. Это звучало фальшиво.

– Превосходно, – ответила я с ядом. – Просто лучше не бывает.

Он чуть нахмурился, но быстро взял себя в руки.

– Я знаю, – сказал он. – Ты зла на меня.

Я отвернулась. Мне не хотелось слышать ни слова. Ни оправданий. Ни объяснений. Всё это было поздно.

– Милли, – продолжил он, делая шаг вперёд. – Мне самому противно от себя. От всей этой ситуации.

Я усмехнулась. Коротко и горько.

– Правда? – спросила я. – Как трогательно.

Он вздохнул, будто эти слова действительно давались ему с трудом.

– Я знаю, что я не хороший отец, – сказал он. – Я это понимаю.

– Осознание пришло вовремя, – холодно ответила я. – Мне от этого легче не стало.

Он замолчал. Несколько секунд просто смотрел на меня, словно пытался найти во мне ту девочку, которая когда-то верила ему. Но той девочки больше не было.

– Ты должна понять, – наконец сказал он. – Это необходимость. Для семьи. Для будущего.

– Моего будущего? – я подняла на него взгляд. – Или твоего бизнеса?

Он не ответил.

И это было самым честным ответом.

– Послезавтра будет помолвка, – произнёс он, будто говорил о погоде.

Я сжала руки так сильно, что ногти впились в ладони. В груди поднялась волна, но я её проглотила. Он уже всё решил.

Я молчала.

Он ещё немного постоял, разглядывая меня, будто запоминал. Потом развернулся и пошёл к двери.

– Отдохни, – бросил он через плечо.

Дверь закрылась.

Щелчок замка прозвучал особенно громко.

Я осталась одна. Запертая. С мыслями, которые не давали дышать. С пониманием, что времени почти не осталось. И с ощущением, что эта клетка становится всё теснее.

***

Я открыла глаза от тихого скрипа двери.

Сначала даже не поняла, где нахожусь, но ощущение запертости накрыло мгновенно, стоило мне пошевелиться.

– Милли, – мягко сказала мама. – Просыпайся.

Я резко распахнула глаза и встретилась с её взглядом. Усталые глаза. Тень под ними. Виноватые. Осторожные, будто она боится лишним словом сделать мне больно.

Ах да.

Сегодня же день помолвки.

Эта мысль ударила почти физически. В груди что-то сжалось, а потом стало пусто. Ни истерики, ни паники. Только холод.

Я медленно приподнялась на локтях и оглядела комнату, будто видела её впервые. Мама стояла у кровати, сжимая руки перед собой. Она выглядела так, словно всю ночь не спала.

– Уже утро? – спросила я глухо.

– Да, – кивнула она. – Тебе нужно вставать. Скоро приедут люди. Визажист, стилист…

Я коротко усмехнулась и села.

– Ну конечно, – сказала я с ядом. – Нельзя же выходить к людям в неподобающем виде. Репутация превыше всего, да?

Мама вздрогнула.

– Милли, пожалуйста…

Я поднялась с кровати и посмотрела на неё в упор.

– Так что, – продолжила я, – наконец-то я могу выйти из комнаты? Или мне всё ещё положено сидеть взаперти, пока меня не выведут, как на показ?

Она опустила глаза.

– Прости, – тихо сказала мама. – Я не хотела, чтобы всё было так.

– Но так получилось, – перебила я. – Очень удобно. Ты не хотела, папа решил, а расплачиваюсь я.

Она сделала шаг ко мне.

– Ты должна понять…

– Нет, – резко сказала я. – Я больше ничего не должна понимать.

Я отвернулась, подошла к окну и уставилась на улицу. Солнце светило так же, как всегда.

– Ты ведь знаешь, – продолжала мама за моей спиной, – я всегда хотела для тебя счастья.

Я медленно повернулась.

– Тогда почему ты позволила этому случиться? – спросила я спокойно. – Почему не предупредила меня? Почему не сказала правду, когда ещё можно было что-то изменить?

Она молчала.

– Ты боялась, – сказала я вместо неё. – Боялась папу. Как всегда.

– Это не так просто, Милли, – её голос дрогнул. – Ты не знаешь, сколько всего на кону.

– Я знаю только одно, – ответила я. – На кону была я. И ты меня проиграла.

Мама сжала губы, будто сдерживая слёзы.

– Я прошу тебя, – сказала она, – хотя бы сегодня… не делай всё ещё хуже.

– Хуже? – я усмехнулась. – Мам, хуже уже некуда.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Мы смотрели друг на друга, будто между нами выросла стена, которую уже не разрушить.

– Иди, – сказала я наконец. – Делай, что тебе нужно. Готовь праздник. Гостей. Улыбки. А я… я просто выполню свою роль.

Она ещё несколько секунд стояла, будто хотела что-то сказать, потом тихо вышла, оставив дверь открытой.

Я осталась одна.

Не запертая физически.

Но гораздо глубже – внутри.

Сегодня меня выведут из этой комнаты.

Но свободы мне это не принесёт.

Глава-6. Сквозь холод его глаз.

«И жили они долго, и счастливо» – опять и опять прокручивала эти слова в своей голове.

Они звучали как насмешка. Как издёвка, специально предназначенная для меня. Словно кто-то шептал их прямо в ухо, проверяя, насколько сильно я ещё способна верить в сказки.

Я сидела перед зеркалом и смотрела на своё отражение. Девушка напротив меня была красивой. Аккуратные черты лица. Чистая кожа. Волосы, которые сейчас укладывали в идеальные волны. Платье, аккуратно разложенное на кровати, ожидало своего часа. Всё выглядело правильно. Торжественно.

Кроме глаз.

В них не было ничего. Ни радости. Ни волнения. Ни ожидания. Только пустота.

Вокруг меня суетились люди. Одна женщина осторожно наносила макияж, наклоняясь ближе, чтобы выровнять тон. Другая возилась с моими волосами, перебирая пряди, закрепляя их шпильками. Они говорили тихо, профессионально, обсуждали оттенки, форму, свет. Для них это был просто очередной день.

А для меня – приговор.

Я сидела неподвижно, позволяя им делать со мной всё, что нужно. Без сопротивления. Без участия. Как кукла, которую готовят к витрине.

Интересно, что сейчас делает мой будущий жених?

Эта мысль внезапно прорезала тишину внутри меня.

Не думаю, что он там пархает от счастья. Не представляю его улыбающимся, восторженным, предвкушающим.

Скорее всего, он спокоен. Холоден. Собран. Возможно, примеряет костюм, поправляет манжеты, принимает поздравления. И ни одной лишней эмоции.

Что у него вообще на уме?

Он хочет жениться на девушке, от которой его якобы тошнит.

Зачем? Ради договора? Ради бизнеса? Ради отцовской воли?

Тут точно есть подвох.

Я смотрела на своё отражение внимательнее, словно пыталась найти ответ в собственном лице. Может, дело во мне? Может, я изменилась настолько, что теперь это имеет значение?

Та самая стокилограммовая Миллисента больше не существует. Та неловкая, задыхающаяся от комплексов девочка, которая смотрела на него с обожанием, исчезла. Я изменилась. Телом. Лицом. Я стала другой. Сильнее. Жёстче. Красивее, если уж говорить честно.

Но я не настолько наивна, чтобы думать, будто это и стало причиной.

Если бы его интересовало только это, он бы не смотрел на меня так. Не говорил бы со мной так. В его глазах не было восхищения. Там было что-то другое. Что-то расчётливое.

Я сжала пальцы на коленях, пока визажист осторожно приподнимала мой подбородок.

– Не двигайтесь, пожалуйста, – мягко сказала она.

Я кивнула, возвращаясь в реальность.

Счастливый конец.

Интересно, может быть, сказки просто забывают рассказать, сколько боли было до этой фразы? Или, может, «долго и счастливо» – это всего лишь красивая обёртка для чужих решений?

Я смотрела на девушку в зеркале и пыталась понять, кто она теперь. Жертва? Игрок? Пешка? Или кто-то, кто ещё способен перевернуть игру?

Дверь тихо открылась, и я увидела маму в отражении зеркала.

– Вы ещё не закончили? – услышала я голос мамы. – Банкет вот-вот начнётся.

Я сидела перед зеркалом, выпрямив спину, будто меня держали невидимые нити. За моей спиной стояла женщина и аккуратно фиксировала причёску, перебирая пряди. Другая наносила последние штрихи макияжа, слегка поворачивая моё лицо к свету. В отражении я видела их сосредоточенные лица.

А чуть в стороне, на диване, лежало платье. Розовое. Идеально расправленное. Оно будто ждало своего часа, молча напоминая, что времени почти не осталось.

– Почти закончили, – ответила одна из девушек. – Остались мелочи.

Мама вошла глубже в комнату и остановилась позади меня. Я видела её отражение. Она смотрела на меня так, словно пыталась найти хоть что-то прежнее в моих глазах.

– Ты очень красивая, – тихо сказала она.

Я не ответила. Не повернулась. Даже не изменила выражение лица.

Красота сейчас казалась издевательством.

Мама подошла ближе. Я почувствовала, как её рука осторожно коснулась моего плеча, потом медленно опустилась к ладони. Лёгкое прикосновение. Почти просьба.

Я отдёрнула руку.

В отражении я увидела, как её лицо дрогнуло.

– Милли… – произнесла она.

– Не нужно, – сказала я спокойно, но холодно. – Пожалуйста.

В комнате стало неловко тихо. Девушки обменялись быстрыми взглядами и ускорили работу.

– Всё, – наконец сказала визажистка. – Мы закончили.

Я медленно поднялась со стула, продолжая смотреть на своё отражение. Девушка в зеркале выглядела безупречно. Аккуратный макияж подчёркивал черты лица. Волосы уложены идеально. Ни одного изъяна.

Кроме взгляда.

Я повернулась к маме.

– Выйди, – сказала я ровно. – Мне нужно переодеться.

Она стояла неподвижно несколько секунд, в её глазах читалась боль, но спорить она не стала.

– Хорошо, – тихо ответила она.

Девушки вышли первыми. Мама задержалась на мгновение у двери, будто хотела что-то сказать, но слова так и не прозвучали. Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Медленно подошла к дивану и посмотрела на платье. Провела пальцами по гладкой ткани.

Сегодня меня красиво упакуют и выведут к людям.

И никто не спросит, хочу ли я этого.

Я ещё несколько секунд стояла, глядя на платье, будто надеялась, что оно исчезнет само по себе.

Тяжело вздохнула.

Пальцы медленно потянулись к молнии на спине. Я сняла с себя домашнюю одежду, чувствуя, как ткань скользит по коже.

Я взяла розовое платье с дивана. Оно было лёгким, почти невесомым, с мягким блеском ткани, которая переливалась в свете ламп. Цвет нежный. Почти романтичный. Иронично.

Аккуратно надела его через голову, поправила по фигуре, провела ладонями по талии, разглаживая складки. Молния тихо закрылась. Ткань обняла тело идеально. Всё сидело безупречно. Никаких лишних линий. Никаких изъянов.