Золотая бочка

– Я понял, с чего надо начать! – воскликнул Морнэ и даже захлопал в ладоши. – Буду говорить ясно, конкретно и коротко. Если этой ночью ничего не случится, тогда утром ты сможешь уехать…

– Я уеду один?

– Естественно. Эти мерзавцы не знакомы с тобой. Проскользнешь, как письмо в почтовый ящик. Поедешь через Дре, заедешь в Эвре, там сменишь лошадей и поешь…

– Я не голоден, – сказал Роже.

– Ну как хочешь. Потом отправишься в Нейбур, а оттуда рукой подать до Онфлера. В Онфлере ты найдешь папашу Ренара, старого морского волка, который служил вторым помощником в одной гаврской судоходной компании. Я познакомился с ним по пути в Нью-Йорк. Сейчас он на пенсии. У него должна быть одномачтовая каботажная яхта или что-то вроде того, чтобы зарабатывать на жизнь и ходить против ветра. Ты скажешь ему: «Не люблю пароходы. Хочу добраться до Англии на хорошем парусном судне, которому нипочем сильная качка». Он сразу тебя поймет и, возможно, даже обнимет. Выдашь ему задаток, и, как только начнется прилив, вы сразу снимитесь с якоря. Такое тебе годится?

– Вполне, – сказал Роже. – А потом я свободен?

– Черт побери, приятель, если хочешь, считай себя свободным прямо сейчас.

Роже нахмурился.

– Я не заслужил такого к себе отношения, – сказал он.

– Ладно, ладно, – миролюбиво произнес Робер. – Не будешь ты свободен. Надо, чтобы ты полюбил мою жену, как собственную сестру…

– Я уже люблю ее братской любовью.

Морнэ расцеловал его в обе щеки.

– Если бы не твой заскок с нотариатом, – взволнованно заявил он, – каким шикарным парнем ты мог бы стать! У тебя есть еще вопросы?

– Нет, все понятно… кроме одного.

– Что тебе не ясно?

– Я не понимаю, почему вас преследуют эти люди.

– Ты задаешь правильный вопрос.

– Я так и не понял, кто эти люди?

– И тут ты прав.

– Мне непонятно, почему ты бежишь от злоумышленников, а я уверен, что они злоумышленники…

– Можешь не сомневаться.

– Ты бежишь от них, словно заяц от гончих псов, и происходит это во Франции в девятнадцатом веке, когда служба жандармерии достигла пика могущества…

Морнэ задумчиво почесал голову.

– Дружище, – сказал он, – боюсь, что мне будет непросто тебе это объяснить. Вот ты наверняка уверен, что цивилизация предпочтительнее, чем дикость.

– Ну, конечно, – с улыбкой ответил Роже. – Я придерживаюсь именно такого мнения.

– И провозглашаешь эту истину с улыбкой, достойной типичного нотариуса. Тем более что тебе есть на кого ссылаться. Знаешь, даже я полагаю, что бульвар Итальянцев в Париже – это прекрасное местечко, в котором добывать жизненные блага гораздо легче, чем в лесу. Однако я не такой упертый, как ты, и чтобы тебе это доказать, я воспользуюсь аргументами, имеющими отношение к твоей Нанон.

Роже вздрогнул и чуть не уронил свой стакан.

А Морнэ продолжал:

– Разве между вами не возникло некое препятствие, живое или неживое, но наверняка цивилизованное?

– Нет, – перебил его Роже. – Я ведь говорил тебе: если бы она захотела, то стала бы моей женой.

– А нет ли на свете какого-нибудь цивилизованного персонажа, которому ты настолько небезразличен, что он постарался огородить пропасть, в которую ты мог бы упасть и сломать себе шею?

Роже схватился за голову и задумался.

Неожиданно он бросился обнимать Морнэ, крича во все горло:

– Твоя догадка стоит бочки золота!

– Теперь я приведу свой второй аргумент, – произнес Морнэ, – имеющий непосредственное отношение к теме нашего разговора. Предположим, что мы находимся в прерии, и нас преследуют три убийцы. Что мы будем делать? Если у нас есть оружие и наши мозги в полном порядке, то мы попытаемся поменяться ролями и сами на них нападем. Например, мы пропустим их вперед, нападем из укрытия и всех перестреляем. Таков естественный порядок действий. Но в условиях цивилизации все обстоит иначе. Представители закона потребуют, чтобы им предоставили доказательства. И вы можете сколько угодно утверждать, что некий Жан намеревался заколоть вас кинжалом. Закон, к которому вы обратитесь, ответит вам так: «После того как Жан ударит вас кинжалом, постарайтесь обратиться куда следует и подать жалобу…»

– Ты преувеличиваешь! – усмехнулся Роже.

– Очень хорошо! Как легко ты бросаешься словами, которые могут завести нас очень далеко. Но я больше доверяю фактам, чем словам. Лично я, когда потребуется, могу вести себя, как дикарь, но только когда потребуется. В обычных обстоятельствах я веду себя, как хорошо воспитанный человек. Поэтому я прибег к помощи закона, обратившись к следователю, обязанному блюсти общественную безопасность. Я сообщил ему, что во Францию проникло некоторое количество людей, настоящих бандитов в полном смысле этого слова, которые для осуществления своих преступных замыслов не остановятся ни перед чем. Я назвал их всех по именам, описал, как они выглядят, и даже сообщил, что они намереваются похитить мою законную жену, чтобы с ее помощью завладеть шестьюдесятью четырьмя миллионами франков…

Лицо Роже болезненно исказилось.

– Тебя, конечно же, приняли за психа, – с отвращением в голосе сказал он.

– Именно так: за психа. Это слово легко произнести, а произнеся его, можно зайти очень далеко. Однако в действительности все очень логично. Я знаю, что в той бочке полторы, максимум две тысячи килограммов золотого песка общей стоимостью от пяти до семи миллионов франков, не считая хвостика. Но люди, о которых я тебе толкую, это профессиональные моряки, и слово бочка они воспринимают в техническом смысле…

– То есть они знают?.. – попытался уточнить Роже.

– Они не знают, где находится эта бочка, – перебил его Морнэ, старавшийся быть максимально убедительным. – Они знают лишь то, что где-то находится бочка золота. Под бочкой они разумеют стандартную емкость, в которую помещается тысяча килограммов воды. С учетом разницы в удельном весе золота там может находиться девятнадцать тысяч килограммов, а это, по их мнению, достаточное основание, чтобы устроить вселенский погром и учинить бесконечную, бессмысленную и кровавую оргию.

Морнэ вытер лоб. Он был очень бледен.

– Понимаю, – сказал Роже, которого уже слегка потрясывало. – Это какая-то бессмыслица, но похожая на правду.

– Это так же верно, как то, что наша комната освещается лампой, – мрачно произнес Морнэ. – Ты точно заметил, что мы с Наранхой похожи на дичь, которую преследуют охотничьи собаки, и все это происходит во Франции в девятнадцатом веке под носом у жандармов и – слава тебе, Господи! – в присутствии нотариуса.

– Я пока еще не нотариус, – вздохнул Роже, – и, кто его знает, не предпочтет ли мэтр Пьеданиэль другого клерка. Но твое дело гораздо важнее, чем мое…

– Ты так полагаешь? – с горьким сарказмом осведомился Морнэ.

– Совершенно очевидно, – продолжил Роже, – что следователь отнесся с недоверием к такой неправдоподобной истории. То, что ты ему рассказал, может происходить где-нибудь в саваннах, но только не в Париже. Понятно, что комиссары полиции назначаются не для того, чтобы охранять бочонки с золотом, припрятанные в трех тысячах лье с хвостиком от вверенных им префектур. И к тому же полиция не может нарушать великий принцип личной свободы. У общества есть единственное право: следить за соблюдением закона.

– И ты полагаешь, что в данном случае общество в полной мере обеспечило соблюдение закона? В настоящее время я не вижу большой разницы между французской сельской местностью и саваннами Нового Света. Соблюдение законности здесь контролируют лишь пара жандармов, дремлющих на своих смирных лошадках, и сельские полицейские, спящие в своих кроватях… А между тем, чтобы остановить братьев Смит потребуются полдюжины полицейских бригад и вдобавок…

– Вот как! – оживился Роже и резво подхватил свой стакан. – Значит, твои злодеи именуются братьями Смит!

– Они золотоискатели, моряки и бродяги, наполовину команчи, наполовину янки, а в сущности, настоящие демоны.

Роже потер руки.

– Не люблю я приключений, – задумчиво произнес он, – но никогда не откажусь прибить бешеную собаку. Но одно обстоятельство меня смущает, и я хотел бы его прояснить: эти гончие псы умны?

– По-своему они, несомненно, умны.

– Тогда какая им выгода убивать тебя и твою жену? Они ведь не знают, где находится бочка с золотом.

– Меня им убить выгодно, это и так понятно. Другое дело моя жена. Они хотят захватить ее живьем.

– Чтобы заставить ее говорить?

Морнэ лишь кивнул в ответ. На лбу у него блестели капли пота.

– А если она не захочет говорить? – не отставал от него Роже.

– Они прибегнут к пытке, – с болью в голосе очень четко проговорил Морнэ.

– Пытка! – повторил возмущенный Роже и даже привстал со стула.

– Они уверены, – срывающимся голосом подытожил Морнэ, – что ни одна женщина не сможет сохранить секрет, если ее подвергнуть пытке.

– Это черт знает что! – воскликнул Роже. – Уж не снится ли мне все это? Это переходит все границы! Пытать хрупкое изящное дитя! Дикари проникли в сердце Франции! Мы обязаны взять в руки карабины и с Божьей помощью уничтожить этих гнусных мерзавцев! Это станет моим первым и последним приключением. Я просто обязан проломить чью-то голову, а то и две. Пытать такую женщину из-за какой-то золотой пыли! Пусть только попробуют!.. Идем, прошу тебя! Что ты сидишь?..

Морнэ взглянул на него с холодной улыбкой.

– Куда прикажешь идти? – спросил он.

Роже уже открыл рот, чтобы ответить, но Робер властным жестом заставил его замолчать.

В этот момент кто-то стал скрестись в дверь, которая тут же отворилась. Показалась темная голова Мальгаша.

Он вошел в комнату и сделал пару торопливых шагов. Затем приставил ко рту горлышко бутылки и сделал большой глоток.

– Что нового, Мигель Мариа? – спросил Морнэ.

– Вы очень неудачно сидите, – ответил Мальгаш. – Вас видно с трех точек: из амбара, из кустов, растущих вдоль дороги, и с самой дороги. Вас в два счета могут подстрелить.

После этих слов он передвинул стол к простенку между окнами.

– Достаточно было погасить лампу, – заметил Морнэ.

Мальгаш взглянул на него, как смотрят на малых детей, лепечущих всякие глупости.

Затем он заставил Морнэ передвинуть кресла. Роже уселся в одно из них, а свояки остались стоять у стены.

– Что-нибудь случилось? – во второй раз спросил Морнэ.

Роже обратился в слух. Он решительно перебил Мальгаша, который вознамерился говорить по-испански, сказав:

– Говорите по-французски, друг мой. Я имею право все знать.

– Он прав, – поддержал его Морнэ.

– Ладно, – сказал Мальгаш, обращаясь персонально к Роже, – но вряд ли вы услышите от меня что-то новое. У вас по ночам не так, как у нас, и сколько ни прижимай ухо к земле, со всех сторон слышишь одни только ненужные звуки. По дорогам шагают припозднившиеся люди, едут кареты, скачут лошади, гремят поезда. В таком гаме невозможно услышать, как крадется враг, да и невозможно идти по следу по вашим затоптанным дорогам. Во Франции такой человек, как я, способен сделать лишь то же самое, на что способны вы.

Он вежливо поклонился и, повернувшись к Морнэ, доложил:

– Я ничего не видел. Грело тоже ничего не видел. Старик в установленное время обходит двор. Он сказал, что эта ночь такая же, как и все остальные. Как всегда, между хлевом и стеной парка бродят мертвецы.

– Вот как?.. – встрепенулся Морнэ. – Венсан видел мертвецов?

– Да. По-моему, где-то неподалеку находится кладбище.

– Кладбище совсем близко отсюда.

– Тогда и удивляться нечему. Но я велел Мадлен принести вам по карабину.

– Правильно сделал. Не нравятся мне бродячие мертвецы.

Дверь во второй раз открылась, и на пороге показалось перекошенное от страха лицо старой Мадлен. В каждой руке у нее было по карабину.

– Да поможет нам Бог, господин мой! – блеющим голосом пропела она. – Что может произойти этой ночью в доме вашего отца?

Она прислонила карабины к стене и добавила:

– Пес Тюрк не выл так страшно с той самой ночи, когда в комнате, где вы сейчас находитесь, скончалась наша хозяйка… А Венсан сказал, что мертвецы шастают по стенам парка Бельбон.

Пока Мадлен осеняла себя крестным знамением, Мигель и Морнэ обменялись быстрыми взглядами.

– Отнесите что-нибудь выпить молодому человеку в саду, – сказал Морнэ. – Следующей ночью вы будете спать спокойно.

Как только Мадлен вышла из комнаты, он озабоченным тоном произнес:

– Что вы думаете обо всем этом, Мальгаш?

Мигель покачал головой и ответил:

– Я ничего не видел и ничего не слышал, но они следуют за нами по пятам от самого Парижа, руку даю на отсечение. Я их чую.

– Вот и я их чую, – согласился Робер.

– Ей-богу, – пробормотал Роже, – мне кажется, что я тоже их чую!

Мигель покровительственно кивнул ему и пошел к двери, сказав напоследок:

– Пойду на кладбище, взгляну на мертвецов, которые шастают по парковой ограде.

Вышел он совершенно бесшумно, как и вошел. В ночи раздался крик филина, сидевшего где-то на верхушках деревьев.

– Робер! – ласково позвала Наранха. – Подойди ко мне!

Дверь в ее комнату отворилась, и Роже услышал, как она сказала:

– Мне приснилось, что нас обоих захватили в плен. Они сказали мне: выдай секрет – или твой муж умрет.

VII. Революция в Мексике

Ночь выдалась тихая и спокойная. Изредка на диск луны набегали небольшие тучки.

Наранха, успокоенная поцелуем мужа, вновь заснула.

– Я вспомнил о тебе, потому что, кроме тебя, у меня никого нет, – сказал Морнэ, продолжая начатый разговор. – В Мексике, где я прожил несколько лет, много смелых людей, которые каждый день рискуют жизнью, но даже там я не встретил никого, кто был бы отважней тебя. Ты мое лучшее воспоминание. Помню, как ты был тверд и силен во время наших подростковых драк.

– Знаешь, – сказал Роже, – ты держался не хуже меня… но драка на кулаках – это все же не приключение.

– Когда я понял, какая опасность грозит мне и этому драгоценному созданию, которое для меня дороже жизни, я подумал: «У меня ведь есть Роже».

– Браво! Вот если бы речь шла о гражданском споре…

– Ты просто не знаешь самого себя.

– Возможно, – перебил его Роже. – Возможно, я действительно герой. Но давай рассуждать здраво. Я уже знаю половину твоей истории. А знаешь ли ты, как поступил бы я на твоем месте?

– Ну-ну, интересно, чтобы ты сделал?

– Предположим, что меня и Нанету, как и тебя, стали бы преследовать дикари. Если бы это случилось в стране дикарей, то я был бы в большом затруднении, но во Франции я плевать хотел на всяких там краснокожих. Я бы их так прижал, как они не сумели бы прижать меня даже в пустыне. Я не стал бы обращаться к следователю, который в данном случае совершенно бессилен. Правосудие – это лишь часть цивилизации и, возможно, не лучшая ее часть. Наше правосудие слишком старо и поэтому страдает старческими привычками и болезнями. То, что я понимаю под цивилизацией, это сама наша жизнь, наше современное образование, нравы, темп жизни, материальный прогресс, поэзия, величие наших достижений. Твои дикари пользуются силой пустыни, а я противопоставлю им силу толпы. Против их ночи я выставлю уличные фонари, против тишины – городской шум, против стремления к уединению – нашу сутолоку. Я возьму свою жену под ручку и посажу ее в поезд, идущий в Гавр, причем выберу такой вагон, в котором едет веселая компания. Что тут смогут сделать твои дикари? Мы промчимся по стране и через пять часов будем на набережной Гавра. Там нас будет ждать огромный пароход, полный пассажиров. Каюта будет уже забронирована. Что в такой ситуации могут сделать твои дикари? Одно из двух: либо они остаются на суше, и тогда я делаю им ручкой, либо они тоже поднимаются на борт. Если шепнуть на ушко капитану словечко, подкрепив его билетом в пятьсот франков, то это может многое решить. Например, будет объявлено: дамы и господа, имею честь предупредить вас, что на борту присутствуют три бандита, которые намерены совершить преступление. Вам придется выбирать между честным человеком, защищающим свою жену, и этими господами. Понятно, что такое заявление вызовет всеобщий смех. Выглядеть это будет очень глупо, но люди будут предупреждены, и бандитам придется вести себя смирно. Следовательно, переход через океан пройдет спокойно. Наконец мы прибываем в страну золотых бочек, гремучих змей, тигров, бандитов и приключений. Здесь нам предстоит драться лицом к лицу. В этой стране нет надежды на прокуратуру, следовательно, все решает право сильного. Иными словами, все будет происходить так, как это было у нас в коллеже, с той лишь разницей, что в ход будут пущены не кулаки, а ножи и револьверы. Что ж, я готов. Полагаю, что Томас Стоун в чем-то был прав: если меня пригласят на этот танец, то я покажу себя неплохим танцором. Я их всех поубиваю, если, конечно, не убьют меня. А почему меня должны убить? Ведь у меня твердая рука и верный глаз. Избавившись от бандитов, мы спокойно отыщем бочку золота, после чего купим твои вожделенные две тысячи гектаров земли. Как тебе нравится моя программа?

Свою замечательную речь Роже произнес с жаром и очень убедительным тоном. Морнэ слушал его с задумчивым видом. Помолчав, он наконец заговорил:

– В том, что ты сказал, есть своя доля правды. Но в твоих словах заключена не вся правда, потому что всего ты не знаешь. Если бы речь шла только о том, чтобы целыми и невредимыми добраться до моря и даже без проблем пересечь океан, то тогда твой план был бы хорош, хотя эти варвары даже посреди толпы могут сотворить такое, что ты и представить себе не можешь. Был момент, когда я подумывал о таком варианте действий. Этот путь казался мне очевидным и достаточно безопасным. Но я неспроста предпочел пойти неведомыми путями, не стал уповать на закон и правосудие и попытался перехитрить дикарей, ввязавшись в борьбу с ними. Просто я понимал, с каким сильным противником имею дело. В той игре, что я затеял, путь к цели делится на три этапа. Сначала надо добраться до моря, потом пересечь океан и наконец предпринять длительное путешествие в другом полушарии. На первом и втором этапах твой замысел мог бы сработать, но уже на пороге третьего этапа, следуя твоему плану, мы оказались бы беззащитными перед лицом целой своры дикарей, которые сразу пустились бы по нашим следам и только ждали бы удобного случая, чтобы расправиться с нами. К сожалению, в тех местах нет никакой романтики, а есть лишь грубая неотвратимая реальность. Не могут же твоя любимая толпа и представители закона сопровождать нас в австралийской пустыне.

– Вот как! – сказал Роже. – А я думал, что речь идет о Мексике.

– На самом деле, это странная история, – ответил Морнэ. – С момента нашей встречи я намеренно ходил вокруг да около, тщательно избегая рассказа о тех событиях, которые стали причиной того, что сейчас происходит. Ты достаточно умен, чтобы понять, что у меня имелись веские основания, чтобы разыгрывать всю эту комедию с нашим отъездом из Парижа. Это было последнее звено в цепи мер предосторожности, которые нам приходилось принимать по пути во Францию. Пока неизвестно, подобрались ли к нам наши преследователи, или они натолкнулись на какие-нибудь непреодолимые препятствия. Об этом мы узнаем еще до рассвета. Между прочим, в Париже в доме на авеню Монтень действительно находился настоящий покойник, и все посмертные формальности были в точности соблюдены. Таким способом удалось обмануть ищеек из парижской полиции. Но нас преследуют настоящие дьяволы. Недаром Мигель сказал: «Я их чую». Мигель редко ошибается. Вполне возможно, что конец нашей авантюры уже близок.

– Их трое, – сказал Роже, – и нас тоже трое. Нам нужна не авантюра, а битва по всем правилам.

– А Грело, по-твоему, не в счет? Если ты не берешь его в расчет, то ты ошибаешься. Но действительно ли их трое? Экипаж «Святого Жан-Батиста» состоял из четырнадцати человек.

– Я уже второй раз слышу это название – «Святой Жан-Батист», – заметил Роже. – О чем идет речь?

– Это название американской шхуны-брига. Послушай, сейчас два часа ночи, и мы должны ждать, не смыкая глаз. Прижмись к стене, твое плечо видно снаружи. Им этого вполне достаточно. Мне хватит двух часов, чтобы ты смог все для себя прояснить.

– Согласен, – ответил Роже и теснее прижался к стене. – Начинай свой рассказ, но постарайся поменьше говорить о приключениях.

Морнэ наполнил стаканы. Он встал со стула и приоткрыл окно, стараясь держать голову на уровне подоконника. Затем он едва слышно свистнул, и в ответ послышался такой же свист.

– Все в порядке, – сказал он, возвращаясь на свое место. – Эти парижские гамены бывают незаменимы. Значит, так. Когда мы расстались в тот вечер после окончания коллежа…

– Черт побери, – буркнул Роже. – Мы так и будем начинать с Адама?

– Не перебивай меня. В тот вечер у меня в кармане лежала книга: первый роман Габриэля Ферри, истинного поэта пера и шпаги, которого я потом повстречал в прерии Соноры. Вместе с ним был его кузен, его брат по перу и по оружию, благородный Поль Дюплесси. Они были гордыми молодыми людьми, и оба умерли вдали от воспетых ими непроходимых лесов. Благодаря им у меня созрело намерение, которое одобрил мой отец: отправиться на поиски золота, разбогатеть и возродить славу нашего древнего имени. Вскоре я тронулся в путь.

Я отправился в такие места, которые в то время были у всех на устах. Золотая лихорадка вещь заразная. В какой-то момент интерес к этим таинственным местам вырос до такой степени, что их описание прославило даже самых бесталанных литераторов. Люди жадно читали все, что было написано о территориях Нового Света, на которых разыгрывались драмы, замешанные на золоте и крови. Иногда попадались более или менее правдивые описания, но в большинстве случаев в предлагавшихся европейской публике опусах преобладали ложь и бессмыслица.

Вся моя молодость прошла в этом райском уголке земли, захваченном слугами сатаны. Подчас я буквально не мог дышать, до такой степени меня ужасала грубость мексиканской жизни. У меня до сих пор перехватывает дыхание, когда я вспоминаю то варварство, с которым мне пришлось столкнуться. Я многое повидал за эти годы. Я видел охваченные пожарами холмы, охранявшиеся строже сказочных сокровищ, я видел озера, полные золота, но они были прокляты, потому что из тех, кто погружался в них, никто назад не возвращался, я видел поля, усеянные костями героев-золотоискателей, и долины с россыпями самородного золота, ослепительно блестевшего на солнце.

Я встречал там авантюристов, которые своим величием не уступали королям. В основном это были французы, и, глядя на них, мне казалось, что они намереваются создать новую французскую империю. Но за гигантами всегда следуют карлики. Как бы таинственно это ни звучало, но гигант, которого карлик укусил за пятку, всегда умирает.

Я встречался с сильным, благородным, отважным Пиндрэ, деяния которого подобны подвигам Геракла. Я познакомился с великим завоевателем, истинным рыцарем Гастоном де Рауссе-Бульбоном, которого впоследствии не только прославили, но и грязно оклеветали[12]. Я жил рядом с ними, воевал под их началом, возможно, я даже стал в чем-то похожим на них…

Но рассказать я собираюсь не о себе, а о той драме, в которой тебе благодаря нашей братской дружбе отведена определенная роль.

В конце мая 1857 года я впервые попал в дом отца Наранхи. В то время я был вооружен до зубов, а мой пояс был туго набит самородками. Так сложилось, что я оказался фантастически удачливым золотоискателем, однако в те злосчастные дни я находился в бегах и блуждал по берегу залива Кортеса, пытаясь пересечь Алое море[13], чтобы попасть в Калифорнию. Дело в том, что я сделал попытку осуществить один проект в северной части Соноры, подобный тому, который за несколько лет до меня неудачно пытался реализовать Рауссе-Бульбон. Случилось так, что на землях, расположенных западнее города Ариспе, взбунтовалось население, и жители довольно большой территории избрали меня своим вождем, собрали под моим командованием целую армию и предложили выставить ультиматум правительству Мексики. Однако когда дело дошло до перестрелки, все мои друзья удалились на сиесту, а моя армия испарилась. Со мной остались только двадцать европейских авантюристов. Однако и с такими силами мне удалось захватить целый городок. В нем проживали шестьсот мексиканских душ, которыми командовали одиннадцать генералов. Вечером того же дня мы оставили городок, отступив в полном боевом порядке.

На следующий день мои друзья, подбившие меня возглавить бунт, перешли на сторону мексиканского правительства. Нам оставалось только скрыться в горах, где мой отряд рассеяли индейцы-апачи. Эти жуткие люди не привыкли тратить время на переговоры с противником. Апачи просто дерутся, как дьяволы, причем воюют они непрерывно.

Мой нынешний шурин Мигель Мариа обнаружил меня в поле умирающим от голода и жажды. Правда, начал он с того, что разрядил в меня свой мушкет. Такие меры предосторожности в этих краях являются делом обычным. Я назвал это место полем, потому что отец Мигеля и Наранхи владел на побережье одной из крупнейших плантаций. Он был могущественным, как феодальный барон, и таким богатым, что даже не знал размеров своего состояния.