Золотая бочка

Поль Феваль

Золотая бочка

Серия «Мастера приключений»

Перевод с французского Л.И. Мерзона

Иллюстратор Орас Кастелли

© Мерзон Л.И., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Вече», 2026

Предисловие

– В «Газете для всех», – сказала мне маркиза, – я прочитала ваш неправдоподобный роман, которому вы дали название «Золотые ножи»[1]. Мне нравится, когда в романах описывается реальная жизнь, и часто упоминаются чашки чая, бутерброды с маслом и рецепты консервирования артишоков. Поначалу я подумала, что речь пойдет о столовых ножах. Я даже решила, что Уильям, этот прекрасно воспитанный человек, собравшийся жениться на дочери методистского пастора, принесет их в качестве свадебного подарка в дом священника в футляре из шагреневой кожи. Мне очень хотелось узнать, что еще намерен вытворить ваш разорившийся лорд. Например, в коробке с ножами можно спрятать любовную записку. А если предположить, что действие происходит в Новом Орлеане, то можно допустить всякое. Например, коробка с ножами пропадает, и подозрение падает на какого-нибудь дядю Тома, которого нещадно колотят, после чего на шестистах страницах нам втолковывают очевидные вещи, вроде того, что рабство позорит страну, в которой с утра до вечера рассуждают о свободе…

– Иными словами, сударыня, вы разочарованы?

– А вы чего ждали? Надо же было придумать такое: по Парижу бродит дикарь! Слава Богу, что этот немой гурон не вознамерился написать новые «Персидские письма»! Какое счастье, что ваш гурон не наделен разумом Вольтера и не воспользовался своим исключительным положением, чтобы издать курс естественной философии! Следует ли это понимать так, что вашему ирокезу пришлись по душе наша религия и наше правительство? А чего стоят все эти безумные приспособления, вывезенные из Нового Света, которые вы разместили на холме Монмартра! А дуэль по-американски в предместье Сен-Дени!..

– Ничему из этого вы не поверили, сударыня?

– Конечно, нет… Между прочим, я знаю гораздо более захватывающую историю…

– И вы в нее верите?

– Как же можно в нее не верить, ведь это история моего нотариуса!

* * *

Так уж мы устроены. Среди нас не найдется ни одного человека, который хотя бы раз в жизни, выслушав интересный рассказ, не произнес бы фразу, в которой содержатся два противоречащих друг другу утверждения:

«Это неправдоподобно, но мне известны еще более удивительные приключения».

Имеется в виду, что известные ему приключения заведомо правдоподобны.

– Но почему вы так считаете?

– Потому что это исторический факт.

– Неужели? А что вы называете историческим фактом?

* * *

Итак, он нотариус. К чему это скрывать? Причем парижский нотариус. Этот факт не делает чести всем остальным нотариусам, но и нисколько их не унижает. Он силен, как атлет, и отважен, как лев. Он хладнокровен, как краснокожий, и сообразителен, как дикарь с бульвара Капуцинок. Он добр, молод и красив. Он женился по любви на самой изысканной женщине…

И при этом он нотариус. Зачем он выбрал такую профессию? Он уверяет, что по призванию. Читателю еще придется в этом убедиться.

Вашему вниманию предлагается невыдуманная история Роже Казаля де Лавара, которого приятели зовут Роже-Добряк[2] и который в настоящее время является нотариусом госпожи маркизы.

Часть первая

Договор купли-продажи и брачный контракт

I. Гнездышко птички-славки

Прямо над резным каменным карнизом, окаймляющим крышу старого дома, располагалась маленькая дощатая площадка. Такая архитектурная причуда объясняется тем, что это был старый дом, расположенный в старой части Парижа, окна которого выходили на кедры Ботанического сада и одновременно смотрели на боковую часть Пантеона и тенистые аллеи Люксембургского сада. На площадке тоже имелся свой садик, который в тот вечер нежился в лучах заходящего солнца. Садик состоял из четырех горшков с розовыми кустами, двух горшков с душистым горошком и двух горшков с анютиными глазками.

В комнате имелось круглое мансардное окошко, из которого из-за крыш домов можно было разглядеть равнину Монруж.

Напротив окна и совсем рядом с кроватью, отгороженной чистенькой веселой занавеской из набивного кретона с рюшами по одиннадцать су за метр, располагалась небольшая дверь. Ничего не скажешь, прекрасно устроилась наша Нанон! Помимо такой миленькой и чистенькой комнатки, в которую мы с вами заглянули, в ее распоряжении еще имелся чуланчик, где хранились ее платья, и стояла печь с припасенными на зиму дровами. За все это великолепие просили всего сто пятьдесят франков в год. Сами понимаете, как завидовали нашей героине все флористки Латинского квартала.

Роже добирался до нее с другого берега Сены. Он уже не был студентом и проживал в деловом квартале, расположенном за Пале-Рояль. С высоты своей мансарды Нанон еще издали могла видеть, как он идет к ней через Люксембургский сад.

Нанон уже исполнилось двадцать лет, а Роже исполнилось ровно столько, сколько необходимо, чтобы стать нотариусом.

При этом по сравнению со своей Нанетой Роже был совсем еще ребенком.

Вы и без меня уже догадались, что они были влюблены друг в друга. Но это была не та влюбленность, которая распространена в игривых кварталах, обожаемых разными серьезными людьми, вроде молодых докторов или судейских чиновников, которые года три предаются любовным утехам, а затем дремлют и скучают всю оставшуюся жизнь. Для того и придумали провинцию, чтобы молодые провинциалы могли вкусить безумства парижской жизни, благодаря которым три года непрерывной зубрежки вспоминаются ими, как самое веселое время жизни.

В комнатке Нанеты не было камина, поэтому два дорогих ей портрета висели по левую и правую сторону от вытяжной трубы ее печурки. На одном из них был изображен седой кавалерийский капитан, а на другом немолодая женщина, сохранившая остатки былой красоты. Так и жила Нанета под их неусыпными взорами. При этом своего Роже она любила совсем не так, как принято любить в Латинском квартале.

Да-да! Нанета была девушкой разумной, хотя и слегка сумасбродной. Роже постоянно повторял ей: «Когда ты станешь моей женой…»

«Жди-дожидайся!» – ворчала старая привратница, которой Нанета всегда без опоздания вносила плату за комнату.

Та же самая привратница, закончив ворчать, добавляла: «Пейте больше воды!»

Нанон и пила воду или вино в зависимости от того, что имелось под рукой.

И при этом она продолжала верить всему, что говорил Роже.

А что же Роже? Он верил, что данное им слово тверже железа. Во всей Франции и Наварре не нашлось бы такого же преданного молодого человека, каким был Роже. Если бы кто-то решился спросить, каковы его намерения в отношении Нанеты, то на него устремился бы гордый открытый взгляд, полный искреннего удивления. Ну надо же задавать такие смешные вопросы! До встречи с Нанетой он вел весьма беспорядочную жизнь, из-за чего его старушка-мать буквально умирала от расстройства чувств…

Штука в том, что у Роже имелась мать, женщина тихая и ласковая, которая одновременно была особой благородной и в то же время буржуазной. Благородной ее делали воспоминания, которыми она жила, а буржуазная сторона ее натуры проистекала из страстного желания как можно лучше устроить в жизни своего дорогого сына. Я не уверен, что люди, принадлежавшие к роду Казаль де Лавар, когда-либо участвовали в крестовых походах, и тем не менее наша добрая дама очень гордилась своим происхождением. Так, она утверждала, что один из ее предков служил под началом герцога Мортемара, а другой представитель рода Казаль де Лавар командовал эскадрой, правда, не приобрел такой же известности, как Жан Барт.

Как часто, испуская горестный вздох, она повторяла: «В прежние времена мы принадлежали к дворянству шпаги».

Но сколько ни гордись своими предками, а приходится думать о том, как пристроить юного Роже. Ее сын мог бы стать прекрасным военным. Но увы! В тот момент он служил клерком у мэтра Дени-Тибюрса Пьеданиэля, нотариуса Общества ценителей благородных вин и компании «Бодельон» (производство концентрированных удобрений).

Роже был стопроцентным парижским парижанином, что встречается довольно редко. Нанета родилась в Бретани в окрестностях города Орэ. Ее отец, старый солдат, всю жизнь мечтал стать хозяином табачной лавки, да так и умер, не осуществив свою мечту. Мать, отдавшая всю себя воспитанию дочери, скончалась ненастным зимним вечером, когда девочке исполнилось четырнадцать лет. Так Нанета осталась одна-одинешенька на всем белом свете.

На последние деньги она купила участок на кладбище рядом с могилой капитана. Там, в укромном уголке кладбища Монпарнас, всегда лежали свежие цветы и часто можно было видеть коленопреклоненную Нанету.

Вот так, возвращаясь с кладбища, Нанета впервые повстречала своего Роже. Было уже темно, когда она одна шла по бульвару, и тут ей перегородили дорогу подвыпившие студенты. Находившийся неподалеку Роже услышал, как чей-то детский голос взывает о помощи. Впоследствии вам еще не раз придется убедиться в том, как страстно он ненавидел всяческие приключения, но, попав в гущу событий, Роже всегда действовал сообразно обстоятельствам. Роже с отвращением разбил физиономии нескольким студентам, которые вскоре стали его близкими товарищами, и проводил Нанету до дома. По дороге они влюбились друг в друга.

Вот, собственно говоря, и вся история.

Нанон знала множество бретонских песен, которые она распевала с самого детства. Слушая, как она поет, Роже, сам того не желая, смеялся и плакал. У нее был слабый, но очень приятный берущий за сердце голосок. Такой голос часто раздражает старых завистливых женщин. Недаром привратница постоянно говорила жильцам: «Птички-славки поют только весной. Но погодите, скоро придет зима!»

Нанета ждала прихода зимы и продолжала петь. Все соседи знали припев ее любимой песенки, которую можно было услышать лишь в те минуты, когда она поливала свой садик. Все остальное время она сидела в четырех стенах и занималась лишь одним: она скручивала. Это такой технический термин, который известен всем работницам жалкого цветочного промысла. Она скручивала букетики васильков, легчайших садовых вьюнков, маков и других цветов, которые в ее волшебных пальчиках становились еще краше и милее.

По воскресеньям Нанон и Роже надевали одежду для загородных прогулок и отправлялись в окрестности Парижа, в те места, где раскинулись огромные поля, заросшие незабудками и гиацинтами. Оттуда они привозили огромные охапки свежих полевых цветов. В понедельник Нанета посещала торговку мадам Моконсей, которая учила ее делать удивительные букеты, приносившие торговке немалую прибыль. Нанета не видела в этом ничего плохого.

У Нанон были яркие светлые волосы, которые эффектно сияли при свете солнца. Они росли так пышно и обильно, что девушка едва с ними справлялась. Когда она сидела в одиночестве, ее темно-синие глаза печально устремлялись к небу. Ротик у нее был миниатюрный, веселый и подвижный, а нежный голосок, казалось, шел прямо из глубины ее доброго сердечка.

При этом в отваге она не уступала молодым мужчинам.

Роже сам не понимал, как сильно он ее любит. Он был красивым высоким парнем, элегантным от природы, излишне беззаботным и при этом парижанином до мозга костей, неспособным устоять перед парижскими соблазнами, которые часто сводят в могилу приехавших в Париж провинциалов. Роже обожал свою мать, а к работе относился равнодушно и выполнял ее чисто механически, как это свойственно людям неглупым и ленивым, к числу которых он и относился. Он искренне полагал, что рожден для работы в нотариате, который надежно защищен от каких-либо приключений. Приключения он ненавидел так сильно, что друзья называли его романистом, ушедшим на покой.

Редко можно встретить таких непохожих друг на друга людей, как Нанета и Роже. Каждый из них был противоположностью другого, однако, уж не знаю почему, но при виде одного из них сразу вспоминался другой, возможно, оттого что у обоих был открытый характер, и оба излучали уверенность и отвагу.

Однажды утром, когда они садились в фиакр для воскресной прогулки, привратница, у которой внезапно потеплело в том самом месте, где у людей находится сердце, ни с того ни с сего произнесла: «Все это слишком красиво и потому не может продолжаться долго. Такая парочка испортит жизнь всем остальным семействам».

И вот наступил вечер. На башне Сен-Жак пробило шесть часов. Обычно Роже являлся к половине седьмого. В шесть Нанета, как правило, еще сидела на своем рабочем месте, но в тот вечер она не прикоснулась к работе. Прячась за своими цветами, она всматривалась в дорожки Люксембургского сада. Происходило это в конце октября. Закатное солнце ярко освещало ее пустую комнатку.

Внезапно отворилась дверь чуланчика, и оттуда послышалось чье-то бормотание.

Нанон подскочила и закрыла дверь. В этот момент она была красной, как вишня. Но, закрыв дверь, она вдруг страшно побледнела, а ее глаза налились слезами. Девушка была так сильно взволнована, что, посмотрев ей в глаза, можно было подумать, что у нее помрачился рассудок. Какое-то время она сидела неподвижно, словно пытаясь собраться с мыслями, а затем уселась за свой рабочий столик и обхватила голову руками, которые сразу исчезли в огромной копне волос. Было видно, что ее грудь периодически сотрясают рыдания.

Будь вы на месте Нанеты, вы бы ничего не услышали, потому что ее гнездышко находилось на большом удалении от первого этажа, и звуки улицы влетали в него только через окно. А вот она сразу различила особые звуки. Она даже вздрогнула, а ее руки сами взметнулись и резким движением откинули волосы назад, чтобы было лучше слышно.

До чего она была очаровательна в тот момент со своими влажными покрасневшими глазами, перекошенным личиком и напряженной позой.

– Он появился раньше обычного! – прошептала она, вставая.

Она узнала шаги Роже, когда он еще только поднимался по первому пролету лестницы.

Одним движением руки волосы были собраны в узел и заколоты черепаховым гребнем, глаза были решительно вытерты, а на лице появилось подобие улыбки. Она схватила букетик цветов и уселась на свое обычное место у окна.

Роже поднимался медленно. Он был еще только на третьем этаже.

«А ведь он всегда быстро шагает через ступеньку!» – подумала она.

Ее красивые пальчики уже что-то скручивали, да еще как ловко! Одно движение – и готов букетик ландышей. В глазах девушки застыла смертельная тоска, а еще в них можно было углядеть глубокую озабоченность и признаки умственной работы. Ее страдание соседствовало с сомнением, а быть может, с надеждой.

Как только шаги Роже явственно прозвучали на площадке четвертого этажа, она тут же заставила свои губы растянуться в улыбке. Но этого было недостаточно. Она заставила свой голосок затянуть песенку, причем поначалу голос дрожал, но потом окреп. А все потому, что под этой хрупкой оболочкой скрывалась железная воля.

Она знала много бретонских песен и, не задумываясь, выбрала ту из них, в которой парень из ее родного города Орэ сначала умоляет Святую Анну, мать Пресвятой Богородицы, а потом даже начинает и грозиться.

В городке Орэ вечеркомЯ отправлюсь к Святой Анне босиком.Отнесу я ей цветочков букетКраше их на всем свете нет.

Этот припев с руладами выходил у нее лучше всего. Бывало, что она начинала петь, когда Роже поднимался по лестнице, и тогда он замедлял шаг, чтобы лучше слышать. Но на этот раз он не стал останавливаться.

Нанон продолжала петь, и если бы вы услышали ее песенку, то решили бы, что она веселится, словно пускающий трели зяблик.

Дочка старого Микая, вот беда,Умыкнула мое сердце навсегда.Но жених я никудышный – голытьба.Знать судьба идти в солдаты, вот беда!А как найду я клад,Буду страшно рад.Чугунок в земле где-то есть,Золотых монет в нем не счесть.В городке Орэ вечеркомЯ отправлюсь к Святой Анне босиком.Отнесу я ей цветочков букетКраше их на всем свете нет.

Роже дождался, когда она допоет припев и только тогда открыл дверь. Нанон сразу это заметила.

А ведь он бежал к ней. На лбу у него блестели капли пота. Но почему он так медленно поднимался на пятый этаж?

– Здравствуй, дорогая, – сказал он, войдя в комнату.

Нанета лишь слегка кивнула ему в ответ и продолжила петь свою песенку.

Мой кузен готов за флоринЗа меня послужить королю.И теперь у Катрин я останусь один,И поймет она, что ее сильно люблю.А как найду я клад,Буду страшно рад.Чугунок в земле где-то есть,Золотых монет в нем не счесть.

– Я смотрю, у тебя сегодня хорошее настроение, – произнес Роже, подходя к ней и намереваясь ее обнять.

Она подставила ему щеку и взглянула в глаза, продолжая вызывающе распевать припев:

В городке Орэ вечеркомЯ отправлюсь к Святой Анне босиком.Отнесу я ей цветочков букетКраше их на всем свете нет.

– Я чуть не поверил, что, если пойти на поклон к святой, то можно обнаружить клад… – перебил ее Роже.

– Как бы не так! – отозвалась она. – Такое возможно только в песенках.

И букетик штопором закрутился в ее пальчиках.

Лицо у Роже было как открытая книга. То же самое можно сказать и о Нанон. Они видели друг друга насквозь. Между ними никогда – подчеркиваю, никогда! – не было ни секретов, ни недомолвок.

Роже присел. Какое-то время оба молчали.

– Ты больше не поешь? – принужденным тоном выдавил из себя Роже.

– Нет, – сухо ответила Нанета.

Затем, взмахнув длиннющими ресницами и бросив на него лукавый взгляд, она добавила:

– Еще нет половины седьмого.

– Я торопился увидеть тебя, – поспешно ответил Роже, охотно воспользовавшись представившейся возможностью объясниться.

– Чем раньше начнешь, тем быстрее освободишься, – пробормотала Нанон, лихо скручивая букетик.

Он бросил на нее удивленный взгляд.

А она тут же замурлыкала куплет:

В кабачок с утра я тащусь.Там стаканчиком вина угощусь.И когда на Катрин я женюсь,Так уже вовсю разойдусь.А как найду я клад,Буду страшно рад.Чугунок в земле где-то есть,Золотых монет в нем не счесть.

Как раз в тот момент, когда она собиралась затянуть припев, Роже очень серьезно спросил:

– Что-то случилось?

– Да уж случилось!

– Это секрет?

– У всех есть свои секреты!

Роже покраснел и попытался взять ее за руку, но она оттолкнула его.

– Просто я не знаю, где лежит клад! – пробормотала девушка, сдерживая рыдания.

Но она тут же взяла себя в руки и громко пропела:

Чугунок в земле где-то есть,Золотых монет в нем не счесть.

После этих слов она расхохоталась.

Но в напряженной атмосфере комнатки смех прозвучал очень печально.

– Ну что ж, – неожиданно произнес Роже. – Я собирался кое-что тебе сказать. Мама хочет меня женить.

– Известное дело! – четко отозвалась Нанон, пожав плечами.

Хочу сразу подчеркнуть, что такой стиль был ей совсем несвойственен. Нанон, конечно, была гризеткой в полном смысле этого слова, но она никогда не употребляла типичные и неблагозвучные слова и обороты гризеток, которых они успевают нахвататься в театрах низкого пошиба. Обычно Нанон говорила так, как думала, то есть правильно и добропорядочно. Но сегодня на нее явно что-то нашло. В ее голосе, взгляде, жестах, во всем ее существе чувствовался нескрываемый вызов.

Роже удалось взять ее за руку, и он почувствовал, как дрожат ее пальцы. Рука была холодна и безжизненна. Он вновь поцеловал ее. Щека была горяча как огонь.

– Ты кого-то встретила? – пробормотал он.

– Возможно, следовало бы это сделать, – с горечью отозвалась она, – на другой день после вашей свадебной церемонии.

– Церемонии не будет, если ты этого не захочешь, – ласково произнес Роже.

Нанон, отводя взгляд, повторила:

– Известное дело!

– Послушай, – сказал Роже, сдерживая раздражение, – ты пытаешься уколоть меня и делаешь это совершенно напрасно, потому что я в затруднении…

– Ах вот как! – с сарказмом подхватила она. – Значит, у тебя затруднения. Так я и знала!

– Я сроду не видел тебя такой, Нанета!

Ее маленькие розовые губки уже приготовились выдать острое словечко, но она сдержалась и только ответила:

– Возможно!

Роже выпустил ее руку, которая в отчаянии безвольно повисла, но длилось это не дольше мгновения, и только опытный наблюдатель мог бы заметить, что девушка находится на грани обморока. Она быстро взяла себя в руки, и ее пальчики принялись скручивать букеты с удвоенной скоростью, а куплет, который она затянула, теперь походил на объявление войны:

Чугунок в земле где-то есть,Золотых монет в нем не счесть.

– И что бы ты с ним сделала, бедная моя Нанон? – спросил Роже, которого даже умилила эта попытка уколоть его побольнее.

– Вас это больше не касается, – ответила она.

Он резко поднялся, словно ее слова разбередили какую-то тайную рану. Затем он стал кружить по узкой комнатушке, и каждый предмет, будто нарочно, лез ему в глаза, словно намекая на скорое расставание. Нанета лукаво следила за ним и продолжала напевать.

Внезапно вся эта сцена предстала совсем в другом виде. Нанон на мгновение отвернулась, и выражение ее лица полностью изменилось. Теперь оно выражало прекрасное и искреннее любовное чувство.

– Кто успел тебя предупредить? – внезапно спросил Роже.

– Было кому, – отозвалась Нанета.

Нет ничего красноречивее таких детских ответов, которые сами по себе не имеют никакого смысла. Роже повернулся к ней и скрестил руки на груди.

– Ты ведь прекрасно знаешь, – заговорил он, – что моя добрейшая мать опекает меня с самого рождения. У нее никого нет, кроме меня, и мечтает она лишь о том, чтобы устроить мое будущее. Я никогда ей не перечил и собирался сегодня вечером…

Нанон ухватила белыми зубками шелковую нить.

– Вот как!.. – вызывающе откликнулась она.

Затем она сделала вид, что зевает, прикрыв рот ладошкой.

– Я говорю тебе о моей матери! – сказал Роже, начиная злиться по-настоящему.

– Она блондинка или брюнетка эта твоя барышня, у которой кое-что припасено? – спросила Нанета.

– Тебя ли я слышу? – пробормотал бедный юноша. – Похоже, что раньше я был не в себе!

– Да ладно тебе! – произнесла она, сопроводив эти слова жестом, означающим, что теперь ей все безразлично. – Надо же расплатиться за твое собственное нотариальное бюро, малыш… Я вовсе не сержусь… Теперь-то чего смущаться?

Это уже было слишком. Она явно перестаралась. Теперь Роже не верил ни одному ее слову. Его нахмуренный лоб разгладился.

– Ты мстишь мне, – сказал он. – Все очень просто. Теперь я окончательно понял, как сильно я тебя люблю… Ты меня напугала.

На лице девушки появилось странное выражение. Она прямо взглянула ему в глаза и тихо произнесла:

– Все мужчины трусы!

– Да что ты выдумываешь, в конце концов! – взорвался Роже. – Разве я когда-нибудь обижал тебя или обманывал? Я твой и только твой. Мне даже кажется, что ты единственная женщина на свете, предназначенная только для меня. Но по-другому я не мог… Я и вправду струсил… Я испугался своей матери, которой позволил договориться за моей спиной… Я каждый день собирался рассказать ей, что мое сердце несвободно… но так и не решился. Ты спросишь, почему? Да потому что, если бы между нами встала моя мать…

Нанета с огромным трудом отводила взгляд. Если бы ей не хватило на это сил, то ее мокрые смеющиеся глаза сразу выдали бы, что творится у нее на душе. Но Роже неожиданно вздрогнул и запнулся. Его взгляд приковала к себе дверца чуланчика, из которого донеслись странные звуки.

Нанета тоже их услышала, и краска немедленно залила ее лицо.

На Роже ее реакция подействовало сильнее, чем доносившиеся из чулана звуки. Он побледнел и задрожал.

Странное поведение любимой девушки выглядело очень загадочно. Быть может, тайна в том и состояла, что кто-то скрывался за дверцей чуланчика?

Наступила звенящая тишина. Из чуланчика больше не доносилось ни звука.

Нанон, не поднимая взгляда, вновь затянула свою песенку, стараясь, чтобы ее голос звучал легко и безразлично. Луч заходящего солнца заиграл на ее волосах и высветил тонкие черты лица. Она была невероятно красива.

Роже показалось, что костлявая рука сжала его сердце. Он жадно смотрел на любимую, размышляя о том, что, возможно, видит ее в последний раз…