Золотая бочка

Мигель принес мне свои извинения (мексиканцы вообще отличаются исключительной учтивостью) и удивился тому, что не попал в меня. Он даже счел это чудом. Я напился из его фляги, а когда мы проходили мимо водопоя, я своими глазами видел больше тысячи голов потрясающего скота.

На языке жителей Соноры сеньор Фернан Перес да Конча назывался фермером или ранчеро. Но сам он считал себя главным человеком на земле. При желании он мог довести количество крупного рогатого скота до десяти тысячи голов или собрать в своем корале полторы тысячи самых прекрасных в мире мустангов. Этот фермер держал сотни слуг. Среди них были белые, негры, краснокожие, метисы и даже люди дворянского происхождения. Так, во всяком случае, утверждал его интендант, которого на полном серьезе звали сеньор де Пизаре (обрати внимание на частицу де). Сеньор Фернан, помимо ранчо, владел также шахтами и тремя промыслами по добыче жемчуга, которые располагались в заливе между Серальво и Эспириту-Санто. Он обещал профинансировать мой поход на Мехико и собирался стать военным министром в нашей будущей империи. В Мексике сотни таких министров, и все они участвуют во множестве серьезных комбинаций. Половины из них достаточно, чтобы управлять целым миром.

На ранчо было возведено огромное количество строений, которые располагались вокруг холма и занимали территорию, на которой можно выстроить целый город. Большинство из них было сооружено из терракоты, но все без исключения отличались элегантностью, и в каждом имелась огромная терраса, напоминавшая висячий сад. Поселение было огорожено толстыми стволами деревьев, которые, к сожалению, не спасали от набегов индейской кавалерии.

Сеньор Фернан Перес да Конча принял меня как дорогого гостя. Французские вина лились рекой. После третьей бутылки шато-лафита[14] (которое на деле оказалось неплохим бургундским вином), он сообщил, что собирается свергнуть президента республики и честно признался, что после победы, скорее всего, выгонит меня ко всем чертям. Он полагал, что Мексика является центром вселенной, и предлагал завоевать Соединенные Штаты, отодвинуть мексиканскую границу до Канады, а затем захватить Бразилию и прочие государства на юге континента. Решив эту задачу, он собирался взяться за Старый Свет.

Между прочим, сеньор Фернан успел назначить своих вице-королей в Париже, Лондоне и Санкт-Петербурге. Он обещал быть милостивым государем, беречь народы и поощрять виноделие. В вине он разбирался совсем не плохо.

Время от времени он вызывал к себе своего интенданта сеньора де Пизаре и щелкал его по ушам, а также давал ему пинок под зад. Сеньор Пизаре со всей серьезностью относился к такому проявлению доверия, а, покинув своего благодетеля, принимался оказывать такие же знаки внимания своим подчиненным.

В доме сеньора Фернана царили патриархальные порядки. В патриархальных домах обычно можно встретить одну Сару и множество Агарей[15]. К тому времени Сара уже умерла, и сеньор Фернан вдовствовал в окружении детей от Агари. Подсчитать количество Агарей было невозможно. Я бы сказал, что имя им легион. Поэтому их потомством были заселены все окрестности. Сеньор Фернан был не менее плодовитым отцом, чем Приам. Половина служивших у него лакеев, треть пастухов и три четверти служанок почитали его, как отца. Он же не испытывал по этому поводу ни радости, ни печали и равнодушно взирал на разноцветное потомство, заселившее его владения.

Французские вина лились рекой

Необычным было лишь то, что среди такого великого множества побочных детей не нашлось ни одного законного наследника. Сара долгие годы упорно оставалась бездетной, тогда как сыновья и дочери Агари рождались в невероятных количествах. Но сеньора Фернана это совершенно не беспокоило, потому что он уже объявил наследницей одну очаровательную девочку, которая, по его собственному утверждению, была красива, как юная Венера, притом что ее отец был весьма уродливым португальцем. Своей монаршей волей он объявил девочку законным ребенком и воспитывал ее как принцессу королевских кровей.

Этой девочкой и была Наранха.

В ту пору ей исполнилось пятнадцать лет.

Мне не сразу удалось ее увидеть, потому что за месяц до моего появления в доме сеньора Фернана на его ранчо с целью похищения женщин совершили набег апачи из Рио-Колорадо. Сеньор Фернан абсолютно спокойно поведал мне, что Наранху, свет его очей, похитили вместе с дюжиной других юных дев.

Сам не знаю, зачем я предложил патриарху напасть на деревню апачей и вызволить его дочь. Думаю, что тут вмешалась судьба. Сеньору Фернану мое предложение очень понравилось. Он сказал, что будет рад вновь увидеть усладу своей души, что он отдаст мне ее в жены, а в качестве приданного подарит три промысла по добыче жемчуга и пятьсот голов скота. Я посмеялся, но принял его предложение.

К утру следующего дня сеньор Фернан успел полностью забыть о нашей договоренности, а когда я ему напомнил, он сказал: «Ладно, ладно, но, чтобы не сидеть сложа руки, отправляйтесь на север охотиться на буйволов… ну и заодно верните в отчий дом мое дорогое создание».

В качестве помощника мне был придан Мигель. Его уже тогда звали Мальгашем, потому что его матерью была великолепная негритянка с Мадагаскара. Его невесту Сюзану тоже похитили индейцы. Помимо Мальгаша мне были приданы еще шестнадцать человек, один из которых, служивший поваренком на кухне сеньора Фернана, сильно смахивал на обезьяну и имел честь быть парижанином с улицы Гренета. Где только не встретишь парижских гаменов. К счастью, невыносимы они только в Париже.

Мы отправились в путь 1 июня 1857 года, оснащенные всем необходимым для охоты на буйволов. Сеньор Фернан проделал вместе с нами часть пути, периодически стегая хлыстом господина де Пизаре, чтобы продемонстрировать свое хорошее настроение. Нам выдали великолепных лошадей и вооружили до зубов. Из восемнадцати участников экспедиции человек десять были очень жесткими парнями.

Среди вольных индейцев, ведущих непрерывные войны на границе Мексики, самыми отчаянными считаются апачи и их заклятые враги команчи. Мужчины этих племен всегда бьются верхом. Они используют дичайшую тактику боевых действий и демонстрируют ужасающую отвагу. Индеец любого из этих племен не уступит в поединке вооруженному до зубов европейцу. Зато в лесах и прериях, где успех зависит от тонкого чутья, мгновенной реакции и отличного знания местности, один апач в состоянии справиться с десятью мексиканцами.

Наш отряд пять месяцев не сходил с тропы войны, и мы, скорее всего, потерпели бы поражение, если бы не повстречали троих человек, оказавшихся братьями. Они были урожденными американцами и к тому же отпетыми нехристями и нечестивцами. По Мексике они блуждали в поисках золота или, точнее говоря, разбогатевших золотоискателей. Эта троица была известна под именем братьев Смит, и звали их Том, Сэм и Джонатан. К тому времени мне уже доводилось слышать о них. Они пользовались зловещей репутацией среди живущих в прерии метисов и действовали на равных с вольными индейцами. На суше они занимались бандитизмом, на море – пиратством, жили за счет разбоя, но так и не смогли сколотить состояние.

За пятьдесят унций золота, из которых двадцать пять они потребовали в качестве задатка, братья Смит согласились навести нас на лагерь апачей.

В тот момент мужчины племени воевали с команчами, живущими в Кордильерах. В стойбище мы обнаружили только молодых воинов и стариков, охранявших индейских женщин.

Индейцы-апачи отличаются странным сочетание вкусов. Они обожают грабежи, убийства и откровенный разврат. Что касается женщин, то эти дикари одновременно любят их и презирают, напоминая тем самым наших завсегдатаев кафе на бульваре Монмартр. За исключением чуть большей мужественности, они похожи на наших щёголей-денди из квартала Шоссе д'Антэн: этакие пижоны пустыни. Бьюсь об заклад, что потребуется не больше шести недель, чтобы превратить апача в типичного посетителя «Кафе де Варьете»[16] или персонажа пошлого водевиля. Женщины для них – что-то вроде лакомого блюда, которое они сжирают, а остатки с отвращением выбрасывают. Ни одному апачу даже в голову не придет, что за такую «еду» надо платить. Вместо благодарности они бьют женщин и убивают. Вот для того, чтобы отучить их от этой привычки, мне и потребовались бы недель шесть цивилизованной жизни.

Наранхе в этом смысле повезло. В нее влюбился вождь племени, который не позволил совершить над ней насилие. Что ни говори, а настоящего рыцаря можно встретить в любой точке мира. Наши союзники братья Смит сообщили, что вождя зовут Peep o'day, что означает Рассвет, что он великий воин и намерен взять Наранху в жены.

Мы обнаружили ее в хижине, в которую не допускались мужчины. Обслуживали девушку старые скво, относившиеся к Наранхе, как к принцессе. Стоило мне увидеть ее улыбку, как у меня возникло ощущение, что я впервые в жизни вижу женщину. Всю ночь мы сеяли ужас и проливали кровь, но в итоге я унес ее на руках. Она была без чувств, и я до сих пор помню, как я вез Наранху на летевшем вскачь коне, а меня ласкали ее развевавшиеся на ветру волосы.

Когда она очнулась, мы взглянули друг другу в глаза, и она сказала: «Сегодня мне исполнилось пятнадцать лет. Я молила Бога, чтобы Он прислал мне друга, потому что Рассвет пообещал в этот день вернуться и сделать меня своей женой».

– Кого вы называете своим другом, Наранха? – спросил я.

– Я не знаю… того, кто меня полюбит… возможно, вас.

Так произошла наша помолвка.

На ранчо сеньора Фернана мы привезли шестьсот буйволиных шкур, но только двух женщин. Остальные женщины не выдержали зверской любви этих тигров в человеческом обличье и умерли. Только Наранхе удалось сохранить свою волшебную улыбку. Сюзанна, невеста Мигеля, ехала с нами мрачная и похожая на статую. Временами у нее случались приступы безумия, и тогда ее страдания прекращались. Но как только к ней возвращался разум, она заявляла, что хочет умереть. Грело, который все это время потешал нас и демонстрировал чудеса отваги, не прекращая при этом шутить, был потрясен видом этой несчастной, которая впадала в безумие всякий раз, когда к ней приближался Мигель. Однажды вечером Грело сказал нам:

– Сюзанна сообщила мне, что братья Смит дважды заработали на похищении наших женщин. Они за деньги навели нас на стойбище индейцев, и они же навели апачей на наше ранчо. Вот будет история, когда Мигель вызовет на бой на ножах одного из братьев Смит.

После пяти месяцев отсутствия, 27 октября, мы постучали в дверь дома сеньора Фернана. С виду его дом нисколько не изменился. Мы знали, что за время нашего отсутствия в Мексике произошло несколько мелких политических потрясений, но нам до этого не было никакого дела. К нашему удивлению, на пороге дома показался человек в генеральской форме. Это был господин де Пизаре. Теперь он был суверенным хозяином ранчо, конфискованного у бедного сеньора Фернана, который отныне служил у него доверенным человеком. На ранчо было полно вооруженных людей. Оказалось, что одним прекрасным утром господин де Пизаре был провозглашен местным героем. Теперь он готовил нападение на неизвестный мне городок, население которого высказалось в пользу неведомого мне политика. Множество жителей ранчо нацепили солдатскую униформу и вооружились длинными копьями, украсив их лентами с воинственными надписями. Все эти храбрецы орали здравицы в честь кого-то и чего-то, однако Грело, который хорошо знал местный диалект, сказал мне, что в армии генерала Пизаро враждуют между собой пять политических партий и не исключено, что большинство выскажется в пользу бывшего шеф-повара, который заделался полковником. Этот государственный деятель намеревался двинуться маршем на Мехико. Грело был уверен, что тогда ему достанется министерский портфель.

Генерал Пизаро встретил нас сурово, не скрывая своих подозрений относительно нашей политической ориентации. Как только бедный сеньор Фернан, плача от радости, бросился к Наранхе, генерал немедленно вернул ему старые долги. Он щелкнул его по носу и выдал такой же пинок под зад, какие когда-то получал сам. А дальше все было, как всегда: сеньор Фернан всем своим видом показал, что он польщен таким проявлением внимания и доверия. При этой экзекуции присутствовало незаконное потомство бывшего хозяина ранчо, которое единодушно высмеивало своего родителя.

Между тем генерал, как это свойственно всем великим людям, очень живо интересовался прекрасным полом. Из-за этого ему пришла в голову весьма неудачная мысль. Своей жирной лапой он схватил Наранху за подбородок и сказал:

– Как ты выросла, Анита. Ты мне нравишься. Теперь ты станешь моей фавориткой.

Наранха оттолкнула его, а я разбил ему голову бамбуковой палкой, которая случайно оказалась у меня в руке. Он упал, как оглушенный бык.

Сеньор Фернан бросился на меня с ножом, крича во все горло:

– Ах ты оборванец, предатель, бандит, еретик! Ты хочешь помешать счастью моей дочери?

VIII. «Святой Жан-Батист»

– Наранха бросилась между мной и отцом, – продолжил Морнэ, – и тут же десятки голосов завопили: «К оружию! К оружию!»

Каждый призывал в свидетели всех святых, но поднимать генерала никто не стал. Когда сеньор Фернан понял, что генерал лежит без сознания, он назвал его предателем и обругал собачьим сыном. Господин Пизаре был не в состоянии что-либо ответить. Тогда сеньор Фернан обозвал его трусом и выдал ему знаменитый щелчок по носу, считавшийся символом власти. В сложившейся ситуации армия не могла не заявить о своей позиции. Я был провозглашен вице-королем и пообещал собравшимся новую конституцию. В ответ заржали лошади, заколыхались прикрепленные к копьям ленты, все заорали, принялись палить из мушкетов, и по рукам пошла чаша с пинолем, местной водкой. Так было отмечено начало эры славы и процветания, в которую вступила эта благословенная местность. Наконец-то люди сами избрали своего руководителя. Правда, радость сеньора Фернана напоминала горячечный бред, из-за чего многие посчитали, что он тронулся умом. А на генерала надели наручники, объявили врагом конституции и заперли в погребе.

Сеньору Фернану доводилось слышать, что охранники португальского короля спали у двери покоев их хозяина. Поэтому он приказал поставить его кровать на пороге моей спальни. Таким образом, спал я под надежной охраной.

Утром меня разбудил гул звонившего во всю мощь набата. Вскоре к торжественному звону добавились залпы мушкетов и отчаянные крики. Оказалось, что армия вновь встала на сторону генерала. За это высказался местный электорат. Меня обвинили во множестве преступлений, и народ требовал мою бедную головушку. Несмотря на ранний час, пиноль лился рекой.

«К оружию!» – кричала толпа.

Грело принес мне заряженный карабин. Мигель с оседланными лошадьми ждал нас рядом с деревьями, ограждавшими городок. Мы размозжили несколько самых горячих голов и пустились наутек, отказавшись возглавить новое народное восстание. Такая борьба за власть типична для Мексики. Как правило, за власть там борются какой-нибудь сеньор Фернан и некто подобный господину де Пизару. При этом никаких прав на власть не имеют ни тот, ни другой, а арбитром, решающим, кто из них главней, может оказаться первый встречный.

Мне было известно, что в распоряжении братьев Смит имелась ходкая шхуна-бриг, на которой они бороздили воды Сан-Хосе. Во время нашей экспедиции к апачам я договорился со Смитами сплавать в Европу и вернуться назад в Мексику. Я намеревался набрать себе команду из представителей самого страдающего народа на свете, о котором красноречивые политики всегда забывают упомянуть, когда произносят речи о правах человека. Я имею в виду ирландцев, которые готовы служить каждому, кто вытащит их из того ада, в котором они влачат свое существование.

Когда мы покинули ранчо, нас было четверо: Мигель, Грело, Наранха и я. Остальные члены моей команды предпочли накачиваться пинолем, который щедро раздавал генерал. Что касается бедняжки Сюзанны, то она окончательно потеряла рассудок и сбежала в неизвестном направлении. Мы добрались до побережья, преследуемые всадниками, вооруженными копьями с лентами, и, как было договорено, встретились с братьями Смит. В самой высокой части берега уже горели костры, служившие сигналом для экипажа «Святого Жан-Батиста». Однако на горизонте не было видно ни одного судна.

В ожидании судна мы провели три дня. Ночевали мы в крохотном поселке, состоявшем из нескольких хижин, в которых проживали семьи ловцов жемчуга. Там же ютилось одно несчастное доброе создание, негр по имени Бамбо. Он был профессиональным ловцом жемчуга, но из-за болезни был вынужден целыми днями крутиться среди женщин. Они, смеясь, называли его «человеком, владеющим бочкой золота», потому что, когда пиноль развязывал ему язык, он начинал хвастаться, что знает одно место, где зарыта бочка золота.

Как видишь, только теперь мы подходим к самой сути моей истории.

Доброй и отзывчивой Наранхе были известны кое-какие наивные секреты мексиканской народной медицины. Она стала ухаживать за Бамбо, который буквально боготворил ее. Однажды вечером, напившись какого-то зелья и уже отходя ко сну, он сказал Наранхе: «Хозяйка, вы будете богатой, как королева». Тогда нам показалось, что он что-то бормочет во сне.

Эта сцена попалась на глаза двум братьям Смит. Позже Грело сказал мне, что они обменялись нехорошими взглядами. Но тут появился Сэм и объявил, что на горизонте показался «Святой Жан-Батист». Мы все побежали на берег и в дальней точке залива разглядели какие-то огни. Тогда мы погасили сигнальные костры, закутались в плащи и легли спать, намереваясь уже завтра подняться на борт судна.

Мы действительно поднялись на борт, и только Наранха заметила, что в час отплытия негр Бамбо не пришел пожелать ей доброго пути.

Мы вышли из залива, обогнули мыс Сан-Хосе и при попутном северо-восточном ветре набрали скорость в восемь узлов. «Святой Жан-Батист» действительно оказался очень ходким судном. Вместе с нами на борту были все три брата Смит. К нам братья не испытывали большой симпатии, но только Мигеля они объявили своим врагом. Впрочем, Мигель скрывал свою обиду и до возвращения не собирался выяснять отношения. Что касается экипажа, то это была та еще шайка. По каждому из них плакала веревка, но все они отличались жизнерадостностью и с большой симпатией относились к Грело. Ну а братья Смит верили в успех нашей экспедиции и надеялись как следует поживиться. Они знали, чего мы стоим, и не собирались на нас нападать. Поэтому спать мы могли совершенно спокойно.

Я не стану рассказывать в подробностях о том, как проходило наше плавание. Мы, как и положено, умирали от жары в тропиках, мерзли, когда огибали мыс Горн, и страдали от нескончаемых штормов, которые постоянно бушуют в этих широтах. «Святой Жан-Батист» показал себя великолепным судном, правда, я подозревал, что своим хозяевам оно досталось за недорого.

На двенадцатый день плавания, двигаясь на северо-восток, мы оказались на траверзе Ла Платы. Наранха вместе с охранявшим ее Грело стояла на палубе. Хочу заметить, что нам не требовалось охранять девушку от экипажа брига, потому что моряки обожали ее за ласковый и мягкий характер. Наслаждаясь теплым морским воздухом и прекрасным видом спокойного моря, она неожиданно услышала чей-то ужасающий крик. Наранха родилась в такой стране, где женщины спокойно относятся к жестокости, как по отношению к животным, так и к людям, но только она в отличие от тамошних женщин была способна к состраданию и умела любить всей душой. Сердце у нее золотое, и она не могла не обратить внимание на этот крик. Грело поинтересовался, не заболел ли кто-нибудь из матросов, и не учинили ли братья Смит в трюме жестокое наказание кого-нибудь из членов экипажа для поддержания своего авторитета. Оказалось, что ничего подобного не было и в помине. Все были здоровы, а экипаж по-прежнему радовался жизни.

Но откуда взялся этот жалобный крик? На следующий день вместе с Наранхой его услышали и другие члены экипажа. Произошло это, когда я раскачивал ее гамак, подвешенный на креплениях палубы, и внезапно увидел, как она вздрогнула и побледнела. В этот момент из трюма послышался душераздирающий крик. Сэм Смит тут же затянул креольскую песню, которая заглушила все остальные звуки, но потрясший всех страшный вопль буквально застыл в наших ушах. Было очевидно, что на борту кого-то подвергают истязаниям.

Нет нужды объяснять, что пребывание на одном судне с братьями Смит и их сообщниками вынуждало нас постоянно быть настороже. По существу, мы были полностью в их власти, потому что если бы между нами завязалась битва, то их было бы четырнадцать против нас троих. Через несколько дней у меня появились новые поводы для беспокойства. Джонатан Смит, который был самым младшим из братьев, но умело навязывал им свою волю, стал слишком подолгу заглядываться на Наранху. Она страшно его боялась. Как только на ней останавливался его горящий взгляд, у девушки от ужаса замирало сердце.

Описать это невозможно. То, что творится в мозгу подобных негодяев, нельзя назвать любовью. В действительности их чувства сродни похоти дикого зверя. Я тоже начал чувствовать страх. Мне было ясно, что наша безопасность держится исключительно на понимании Джонатаном одной простой вещи: если он осмелится броситься на нас, то я мгновенно выпущу ему в голову шесть пуль из своего револьвера.

Как бы то ни было, мы в первую очередь должны были соблюдать осторожность. Наше плавание могло закончиться не раньше, чем через месяц. Поэтому я велел своим товарищам вести себя так, словно нам ничего не известно о зверствах братьев Смит, и попытался убедить Наранху, что крики ей попросту послышались. Однако каждый вечер до нас по-прежнему доносились душераздирающие вопли.

Все это напоминало не попытку убийства, а непрерывное бесконечное истязание.

Я постоянно призывал Грело и Мальгаша к максимальной бдительности и соблюдению осторожности, но разве можно что-то поделать с женским милосердием и любопытством. В итоге Наранха в тайне от меня сговорилась с Мальгашем и Грело, и те стали выяснять, что в действительности происходит на борту судна. Постепенно они сумели докопаться до истины. Помогли исключительное чутье Мигеля Мариа, а также хитрость Грело, в которой он превосходил даже индейцев. Недаром говорят, что дикарю никогда не перехитрить парижанина.

Под нажимом Наранхи Мальгаш и Грело мобилизовали свои таланты и несмотря на неусыпный контроль братьев Смит все же сумели проникнуть в трюм. Там они обнаружили крохотный закуток. В нем содержалось какое-то несчастное существо, которому ежедневно устраивали допрос, стремясь выбить из него некое признание. Однако бедняга держался с неслыханным упорством. Наше плавание продолжалось уже три месяца, но Смиты так ничего от него и не добились.

Убивать его они не собирались и даже ухаживали за ним, когда он болел.

Однажды Грело удалось подслушать обрывок разговора, который стал для нас настоящим откровением. Джонатан Смит говорил несчастному: «Мы дадим тебе хорошую одежду и будем хорошо кормить, построим для тебя на палубе будку, в которой ты сможешь курить свои сигареты и нежиться на солнышке. Получишь сколько угодно пиноля и даже будешь участвовать в дележе, если скажешь, где зарыта бочка с золотым песком…»

Теперь нам все стало ясно. Несчастным узником был негр Бамбо, прозванный человеком с бочкой золота. Мы также поняли, почему в день отъезда он не пришел прощаться со своей благодетельницей Наранхой.

С того момента мне стало еще труднее сдерживать своих товарищей. Возмущенная Наранха требовала, чтобы мы немедленно попытались его освободить. Она горько плакала и говорила: «Бедный Бамбо обещал мне, что я стану богатой, как королева. Только из-за меня он хранит свой секрет».

Мигель не проявлял такой же чувствительности, но мечтал отомстить своим обидчикам и уверял, что если мы размозжим головы братьям Смит, то экипаж перейдет на нашу сторону. Грело же предлагал загнать братьев вместе с экипажем в трюм и заколотить все люки, как поступил капитан Сюркуф, когда он с четырьмя матросами доставил в Сен-Мало шестьдесят пленных англичан.

Конечно, всякое возможно, и я не утверждаю, что они были абсолютно неправы, но к тому времени из-за Наранхи я полностью переменился. Я стал бояться за нее и заботился о ней, как родная мать. Когда я сторожил ее сон и видел ее детскую улыбку, мое сердце буквально таяло, и я испытывал неведомую мне нежность. Из-за нахлынувшего на меня счастья я стал крайне нерешительным. Мысль о том, что насильственные действия создадут угрозу для обожаемого существа, была мне невыносима.

Я пытался втолковать своим нетерпеливым товарищам, что Смиты заинтересованы в том, чтобы сохранить жизнь несчастному негру. Он знает место, где зарыто огромное богатство, и его смерть будет означать крах всех их надежд. Поэтому я твердо пообещал, что, как только мы бросим якорь в европейском порту, я приму все меры, чтобы освободить беднягу Бамбо.