Наследие

Самки стояли, тесно окружив детёнышей. Малыши испуганно поводили ушами и жались к материнским бокам. Вожак замер в нескольких шагах от них, высоко подняв голову. Его уши непрерывно двигались, улавливая каждый звук ночного леса.

Вокруг было подозрительно тихо.

Исчез звон невидимых птиц. Смолкли шорохи в траве. Даже золотистые огоньки, ещё недавно кружившие между ветвями, спрятались в листве.

Ника медленно поднялась.

По телу пробежал холодок. Перья на крыльях приподнялись и встали дыбом, будто предупреждая об опасности раньше, чем она сама успела её осознать.

Девушка прислушалась.

Сначала ничего.

Потом её слух уловил далёкий хруст.

Что-то тяжёлое двигалось между деревьями. Оно старалось ступать тихо, но под его весом ломались ветки и едва заметно содрогалась земля.

Ника в недоумении посмотрела на вожака.

Зверь изменился.

Он вытянул шею, широко расставил ноги и расправил плечи. Шерсть на загривке поднялась, отчего самец стал казаться почти вдвое крупнее. Светящиеся прожилки в его рогах вспыхнули ярким холодным светом.

Из груди вырвался низкий протяжный звук.

Стадо сорвалось с места.

Самки устремились между деревьями, подгоняя детёнышей. Мягкий мох заглушал удары копыт, и уже через мгновение звери начали исчезать в серебристом полумраке.

Ника не стала стоять столбом.

Она раскрыла крылья, оттолкнулась от земли и взметнулась на ветку ближайшего дерева.

Почти сразу кусты под ней разлетелись в стороны.

Из темноты выскочил гибкий, но тяжёлый зверь. Он напоминал огромную кошку: длинное тело двигалось низко над землёй, мощные лапы легко отбрасывали в стороны траву, а за спиной извивался толстый хвост.

Ника успела увидеть только блеск глаз и широкую пасть.

Хищник на мгновение остановился там, где отдыхало стадо. Опустил голову, втянул воздух, а затем стремительно бросился по следу.

— Нет! — вырвалось у Ники.

Она оттолкнулась от ветки и полетела следом.

Кроны гигантских деревьев мешали расправить крылья полностью. Нике приходилось перелетать с ветки на ветку, отталкиваться босыми ногами от коры и проскальзывать между серебристыми листьями.

Внизу мелькали спины бегущих зверей.

Стадо уходило вперёд.

Ника не успевала.

Сердце колотилось так сильно, что больно отдавалось в груди. В ушах шумела кровь. Адреналин гнал её вперёд, заставляя забыть о ветках, которые хлестали по рукам и цеплялись за одежду.

Впереди раздался яростный крик самца.

За ним последовал короткий высокий писк.

А потом наступила тишина.

Ника едва не промахнулась мимо следующей ветки. Пальцы скользнули по коре, но она успела ухватиться и подтянуться.

— Нет… пожалуйста…

Она снова поднялась в воздух.

Через несколько минут деревья расступились. Внизу показалась небольшая поляна.

Стадо остановилось в её центре.

Самки стояли тесной группой, окружив малышей. Детёныши дрожали и испуганно жались друг к другу. Самец носился вокруг них широкими кругами, временами останавливался и смотрел в сторону леса. Его бока тяжело вздымались, а свет в ветвистых рогах вспыхивал неровными волнами.

Ника опустилась на широкую ветку и судорожно попыталась пересчитать детёнышей.

Один.

Второй.

Третий.

Она пересчитала снова.

Одного не хватало.

Того самого малыша, который первым приблизился к ней. Который обиженно бил копытцем, когда она пряталась от него на ветке. Который вечером положил голову ей на ноги.

Ника застыла.

Пальцы ослабли. Девушка привалилась плечом к стволу, боясь, что иначе упадёт.

— Нет…

Голос сорвался.

Ещё недавно она гладила его мягкую шерсть, касалась тёплого носа и смеялась, когда он пытался поймать её перья.

А теперь его не было.

По щекам потекли слёзы.

Ника закрыла рот ладонью, пытаясь сдержать всхлип, но не смогла. Боль оказалась неожиданно сильной — такой, словно она потеряла не дикого зверя, знакомого всего один день, а близкого друга.

Внизу одна из самок издала тихий жалобный звук.

Она то прижималась носом к оставшимся детёнышам, то поворачивала голову в сторону тёмного леса. Вожак подошёл к ней и коснулся мордой её шеи, но самка продолжала смотреть туда, где исчез хищник.

Ника заплакала ещё сильнее.

Лес ответил ей.

Сначала над поляной прошёл тихий шелест. Потом зазвенели серебряные листья, и звук разлился между деревьями мягкой успокаивающей мелодией.

В ней не было привычной радости.

Лес разделял её тоску.

Ника закрыла глаза и прислушалась.

Шелест становился глубже. Он проникал в сознание, вытеснял окружающий мир и постепенно складывался в новое ощущение.

Перед внутренним взором возникло огромное дерево.

Между его корней темнел узкий вход в нору. В глубине лежали несколько маленьких существ, похожих на котят. Они были худыми и слабыми. Тесно прижавшись друг к другу, малыши жалобно пищали и беспокойно обнюхивали пустую землю.

Голод.

Ника почувствовала его так остро, что внутри всё болезненно сжалось.

Они не ели уже три дня.

Один из малышей пытался подняться, но лапы не держали его. Другой без сил уткнулся носом в бок брата.

Затем у входа появилась мать. Та самая гибкая тяжёлая кошка.

Её бока были исцарапаны ветвями. Она тяжело дышала, а шерсть на морде потемнела от крови. В пасти хищница несла неподвижного детёныша из стада.

Котята ожили. Они радостно запищали и потянулись к матери. Та опустила добычу на землю, облизала одного из малышей и мягко подтолкнула его к долгожданной еде. В её движениях не было злобы или торжества. Только усталость, голод и забота о детёнышах.

Видение оборвалось.

Ника открыла глаза и судорожно вдохнула.

Слёзы полились ещё сильнее. Ей по-прежнему было больно. От увиденного малыш не вернулся. Не исчезли ни тоска, ни жалобный зов его матери.

Но злости больше не было. Хищница не убивала ради удовольствия. Она спасала своих детей так же, как самки внизу пытались защитить своих. Этот мир оказался жестоким. Таким же, как её собственный. Здесь одни существа отнимали жизнь у других, чтобы выжить и накормить потомство. Для одного семейства эта ночь стала трагедией, для другого — спасением.

Ника вытерла мокрые щёки, но слёзы продолжали течь. Она тихо плакала, прислонившись к тёплой коре.

Лес не пытался заставить её забыть о потере. Он шелестел над головой, принимая её боль и напоминая, что жизнь продолжалась даже тогда, когда это казалось несправедливым.

Внизу стадо постепенно успокаивалось. Самка теснее прижала к себе оставшихся детёнышей. Вожак остановился рядом с ней и устало опустил голову.

Ника смотрела на них сквозь слёзы. Внутри осталась тихая, тяжёлая грусть.

Но теперь она понимала: этот мир не был ни добрым, ни злым.

Он просто жил.

Глава 8

Глава 8. Родовой отклик

Вятская губерния. Губернская больница.

Арканологическое отделение. 14 июля 2010 года. 05:12.

Я проснулся от тихого гула.

Несколько секунд лежал неподвижно и смотрел в полутёмный потолок. В палате горел приглушённый ночной свет, а за окном только начинало сереть небо. Судя по всему, поспать мне удалось совсем недолго, хотя тело чувствовало себя так, будто я провалялся без сознания не меньше суток.

Гул не прекращался.

Он шёл отовсюду сразу. Я слышал ток в проводах за стеной, чувствовал ровную работу защитных рун и едва заметную вибрацию медицинских артефактов. Даже диагностический браслет на запястье воспринимался отдельной тёплой точкой — назойливой, чужой и слишком отчётливой.

Ещё вчера я не ощущал ничего подобного. Мир состоял из привычных звуков: голосов, скрипа половиц, гула заводских станков. Теперь за обычным шумом обнаружился второй слой, невидимый, но не менее настоящий. Электричество текло по зданию, магия держала защитные контуры, кристаллы медленно накапливали энергию. Всё это отзывалось во мне так, будто кто-то внезапно добавил новое чувство и забыл объяснить, как им пользоваться.

У окна сидела Вера.

Она задремала в кресле, опустив голову на сложенные руки. Служебная пластина лежала у неё на коленях, а несколько тёмных прядей выбились из хвоста и падали на лицо. Без строгой осанки и привычного служебного выражения она казалась непривычно спокойной — почти домашней.

Я осторожно приподнялся на локтях.

Голова не кружилась. Боли тоже не было. После снятия печати я ожидал проснуться разбитым, но тело, наоборот, казалось лёгким. Только под кожей время от времени пробегало холодное покалывание, словно внутри меня собиралась далёкая гроза.

Зато портал ощущался по-прежнему.

Он находился за несколько километров отсюда, между двумя яблонями, окружённый защитными контурами и сотрудниками СКАМЯ. Я не видел его, но точно знал, где он. Переход оставался спокойным и закрытым. Это знание не приходило словами — оно просто было во мне, такое же естественное, как ощущение собственной руки.

Мне всё ещё не нравилось, насколько привычной становилась эта связь.

Я перевёл взгляд на лампу над кроватью.

Стоило сосредоточиться, как внутри светильника что-то отозвалось. Я почувствовал тонкую нить тока, бегущую к лампе по проводам, и почти машинально потянулся к ней.

Лампа вспыхнула ярче, затем дважды мигнула.

Вера мгновенно проснулась. Её рука скользнула к поясу, где обычно крепился служебный артефакт, но, увидев меня, она расслабилась.

— Давно не спите? — спросила она, пытаясь прогнать остатки сна.

Несколько секунд я просто смотрел на неё. Растрёпанная и ещё не до конца проснувшаяся, она казалась удивительно милой. Потом Вера прищурилась, и я понял, что разглядываю её слишком откровенно.

— Только проснулся, — ответил я, постаравшись придать лицу невинное выражение.

Она потянулась, поправила выбившиеся пряди и посмотрела на лампу, которая уже перестала мигать.

— А она?

— Видимо, решила поддержать компанию.

Вера поднялась с кресла и подошла к кровати. Усталость всё ещё оставалась в её глазах, но движения снова стали собранными.

— Боль есть?

— Нет.

— Головокружение?

— Тоже нет.

Я улыбнулся:

— Вера Андреевна, вы так обо мне заботитесь.

Она нахмурилась, хотя настоящего раздражения в её взгляде я не заметил.

— То, что с вами произошло, Семён Михайлович, далеко не рядовой случай. Постарайтесь относиться к этому серьёзнее.

— Я стараюсь. Просто получается не всегда.

Вера взяла меня за запястье и проверила показания браслета. Её пальцы были прохладными. Я невольно прислушался к ощущению её прикосновения и тут же одёрнул себя. После пробуждения дара даже самые обычные вещи воспринимались слишком ярко.

— Пульс нормальный, — сообщила она.

Я позволил ей продолжить осмотр, а сам вновь прислушался к зданию. Всё вокруг по-прежнему гудело, звенело и отзывалось едва заметными колебаниями.

— Зато теперь я слышу, как работает вся больница.

Вера замерла и подняла на меня взгляд.

— Что именно слышите?

— Проводку. Приборы. Руны в стенах. Где-то через две палаты работает что-то очень неприятно звенящее.

Она машинально посмотрела в сторону стены.

— Там защитный накопитель.

— Значит, это он звенит.

Вера отпустила мою руку.

— Не пытайтесь воздействовать на приборы.

— Я всего лишь посмотрел на лампу.

Я потёр запястье под браслетом. Кожа под металлом начинала зудеть, а снять его без служебного ключа было невозможно.

— И она чуть не перегорела, — напомнила Вера, кивнув в сторону лампы.

За строгостью в её голосе чувствовалось беспокойство. Это было приятно, хотя признаваться в подобном я не собирался.

— Но не перегорела.

— Удивительное достижение.

Я решил сменить тему:

— Вы всё-таки провели здесь всю ночь.

— Таков приказ.

— В этом кресле?

Вера бросила на меня короткий взгляд.

— Я была на службе.

— Кресло от этого удобнее не стало.

— Вы только что перенесли снятие наследственной печати. Не вам беспокоиться о моей спине.

Я наклонился к ней и заговорщицки понизил голос:

— Теперь у меня грозовой дар. Возможно, защита людей от плохой мебели входит в мои новые обязанности.

Вера шумно вздохнула.

— Начните с защиты ламп от самого себя.

Она подошла к столику, налила воду и протянула мне стакан.

Наши пальцы соприкоснулись.

Между ними с тихим треском проскочила серебристая искра.

Вера резко отдёрнула руку. Несколько капель выплеснулись на одеяло.

Я удивлённо посмотрел на пальцы. По коже ещё пробегали крохотные искорки, но никакой боли они мне не причиняли.

— Это было случайно.

— Я вас ещё ни в чём не обвиняла, — произнесла она, растирая ладонь.

Мне стало неловко. Я не хотел причинить ей боль, даже такую незначительную. Но признаться в этом прямо почему-то оказалось сложнее, чем снова пошутить.

— Но уже успели подумать.

— Я подумала, что вам рано разрешать пользоваться электрическими приборами.

Она осторожнее передала мне стакан.

— А я надеялся, что, между нами, просто возникло напряжение.

Вера несколько секунд смотрела на меня, стараясь сохранить серьёзное лицо. Уголок её губ всё-таки дрогнул.

— Пейте воду.

— Это не опровержение.

Она отвернулась к столику, но улыбку я всё равно заметил.

Через несколько минут в палату вошёл Лев Арсеньевич Белозёров. Врач держал в руках диагностическую пластину и выглядел так, словно ночь для него ещё не закончилась.

— Проснулись, — произнёс он вместо приветствия.

— Как видите.

Лев Арсеньевич посмотрел на лампу.

— Она сама мигает? Сломалась?

— Семён проверял возможности дара, — спокойно ответила Вера.

— Я только посмотрел на неё.

Врач недовольно поджал губы.

— В вашем нынешнем состоянии иногда достаточно посмотреть с намерением.

Он подошёл к кровати и провёл диагностическим кристаллом над моей грудью. Внутри камня загорелся ровный серебристый свет. Я снова ощутил прикосновение чужой магии — сухое, прохладное и точное.

Лев Арсеньевич удовлетворённо кивнул.

— Каналы целы. Ядро стабильно. Следов повторного образования печати нет.

— Значит, можно домой? — с надеждой спросил я.

Врач посмотрел на меня поверх кристалла.

— Нет.

Я откинулся на подушку и уставился в потолок.

— Вы разрушаете надежды с поразительной лёгкостью.

— Я сохраняю вам здоровье. До повторной диагностики вы останетесь здесь.

Лев Арсеньевич коснулся экрана.

— Дар относится к грозовому резонансу. Электричество, атмосферные разряды, чувствительность к пространственным нарушениям. Точный потенциал пока определить невозможно.

— Звучит внушительно.

— Ближайшие дни возможны случайные выбросы. Не трогайте оголённые провода, не пытайтесь вызвать молнию и не проверяйте, выдержит ли ваше тело удар током.

Я нахмурился:

— Последнее кто-то действительно делал?

— Регулярно, — совершенно серьёзно ответил врач.

Вера скрестила руки на груди.

— Теперь понимаете, почему вас нельзя отпускать одного?

— Я пока не собирался обнимать трансформатор.

— Пока, — повторила она с таким выражением, будто всерьёз сомневалась, что я не отправлюсь делать это при первой возможности.

Лев Арсеньевич сделал пометку.

— Вам потребуется наставник. До его назначения любые самостоятельные тренировки запрещены.

— Даже с лампочками?

— Особенно с лампочками.

На пластине Веры появился сигнал. Она прочитала сообщение и заметно посерьёзнела.

— Пришёл отчёт с объекта.

Я сразу выпрямился.

— Что с порталом?

— Класс А сохраняется. Статус — якорный, условно стабильный. Рост не возобновлялся, выбросов не зафиксировано. Переход остаётся закрытым.

Она говорила чётко, словно зачитывала рапорт.

Я и сам чувствовал, что портал находится в стабильном состоянии. По невидимой связи не проходило ни одной тревожной волны. Но говорить об этом по-прежнему не собирался.

— А дом?

Вера пролистала отчёт.

— Строение цело. Внутрь никого не допускают без согласования.

— Яблони?

Этот вопрос мог показаться странным, но на участке мне был дорог почти каждый куст. Дом и сад оставались последним, что связывало меня с родителями, дедами и всей прежней жизнью, которая за одну ночь успела перевернуться.

Вера не удивилась. Она задержалась на одной из строк.

— При установке внешнего контура повредили одну ветвь.

— Ветвь или дерево?

Она ещё раз перечитала отчёт.

— Одно дерево получило повреждение ствола.

Улыбка исчезла с моего лица.

— Их дед сажал.

Слова прозвучали глуше, чем я хотел. Перед глазами на мгновение возникли его руки — большие, вечно пахнущие землёй и табаком. Я был ещё ребёнком, когда он показывал, как правильно белить стволы и обрезать сухие ветви.

Вера посмотрела на меня внимательнее.

— Повреждение внесли в акт. Вам выплатят компенсацию.

— Дереву от этого лучше не станет.

Она ненадолго замолчала.

— Я передам, чтобы без крайней необходимости на участке больше ничего не трогали.

Я поднял на неё взгляд.

— Буду признателен.

В этот момент дверь открылась, и в палату вошёл Андрей Викторович Громов.

Капитан жандармерии выглядел собранным, хотя тени под глазами выдавали бессонную ночь. Под мышкой он держал тонкую папку, в другой руке — служебную пластину.

— Доброе утро, — сказал я. — Хотя по вам не видно, что оно доброе.

— Для следствия утро ещё не наступило, — ответил Громов, приближаясь к кровати.

Он кивнул Вере и Льву Арсеньевичу, затем положил папку на тумбочку.

— Пришли первые архивные ответы.

Я поставил рядом стакан.

— Быстро.

— Портал класса А и обнаружение скрытой княжеской линии позволяют ускорить даже государственные архивы.

В его голосе прозвучала лёгкая ирония. Я в очередной раз отметил, что чувство юмора капитану всё-таки не чуждо. Просто он выдавал его малыми порциями, словно дефицитное лекарство.

Громов открыл первый документ.

— Печать была наложена на Сергея Петровича Вершинина, вашего прадеда.

Я коротко кивнул. Это мы уже установили ночью, но перебивать не стал.

— На момент процедуры ему было четыре года. Согласие дала его мать, Анна Сергеевна Вершинина, единственный законный опекун. Печать наложили в официальной арканологической лечебнице и утвердили решением губернского магического суда.

— То есть всё действительно законно?

— По нормам того времени — да.

Громов перелистнул страницу.

— Опекуна письменно предупредили, что ограничение будет передаваться прямым потомкам. Любой совершеннолетний носитель имел право потребовать снятия.

Я горько усмехнулся.

— Да. Если бы хоть кто-нибудь из нас знал, что дар вообще существует.

Внутри снова поднялась злость. Несколько поколений моей семьи прожили обычную жизнь, даже не подозревая, что у них отняли часть самих себя. Официально — законно. С разрешениями, печатями и подписями. От этого становилось только хуже.

Громов не отвёл взгляда.

— Законность процедуры не означает, что ваших предков должным образом известили.

— Но преступления нет?

— Пока нет доказательств преступления, — поправил капитан.

Он показал следующий документ.

— Отдельный маскирующий слой скрывал кровную сигнатуру Шаховских. Его оформили дополнительным прошением.

Вера подошла ближе и посмотрела на копию старинного документа.

— Кто подал прошение?

— В открытой части указано только: доверенный представитель северной ветви дома Шаховских.

— Имя скрыто? — спросил я.

— Закрыто судебной печатью.

— Подпись князя есть?

Громов покачал головой.

— В медицинском деле — нет.

Я нахмурился.

— Значит, Всеволод Аркадьевич мог вообще не знать о сыне?

Назвать Сергея Петровича сыном князя вслух оказалось странно. Ещё страннее было понимать, что речь идёт о моём прадеде, а сам князь, вероятно, до сих пор жив и является моим прапрадедом.

— Мог, — ответил Громов.

— Но землю прадед получил от него.

— Именно.

Капитан достал из папки ещё один лист.

— Акт передачи дома и участка оформили значительно позже, когда Сергей Петрович уже был взрослым. Землю передал лично князь Всеволод Аркадьевич Шаховской.

Вера пробежала взглядом по копии.

— Полное потомственное владение?

— Да. Дом, участок, недра, магические источники и любые пространственные образования. Права переходят прямым потомкам.

Я откинулся назад.

— Получается, прадеда сначала спрятали, а потом князь лично подарил ему дом.

— Либо князь узнал о нём позднее, — ответил Громов.

Вера задумчиво коснулась пальцем края пластины.

— Или его скрывали не от князя.

Я перевёл на неё взгляд.

— А от кого?

Громов ответил раньше:

— От законных наследников, врагов рода или части самого дома Шаховских. Возможностей достаточно.

Я хмыкнул, оценив список возможных недоброжелателей.

— Обнадёживает.

— Это только версии, — спокойно напомнил капитан. — В краткой записи указано: «Для сохранения жизни ребёнка и сокрытия его кровной сигнатуры».

Я посмотрел на документ, а потом в окно все это так странно в детстве я мечтал, чтобы у меняя каким-то образом проснулся дар, и вот этот день настал, но почему-то большого восторга во мне нет.

— И никто не написал, от кого именно сохраняли жизнь.

— Полное заявление матери находится в закрытом приложении. Я подал запрос на его получение.

— Долго ждать?

— Если столичный суд даст разрешение — несколько дней. Если глава рода откроет доступ добровольно — быстрее.

— Князь согласится?

— Не знаю.

Оторвав взгляд от окна, посмотрел на капитана, в удивлении приподняв бровь.

— Вы часто говорите это очень уверенно.

Громов спокойно сложил документы.

— Поэтому мне и доверяют расследования.

Вера тихо усмехнулась. Я бросил на неё взгляд.

— Кажется, вы начинаете ценить его чувство юмора больше моего.

— У капитана оно появляется реже, — ответила она.

— То есть ценность определяется редкостью?

— В вашем случае избыток заметно снижает стоимость.

Я приложил ладонь к груди, будто её слова действительно ранили меня.

— Жестоко.

Лев Арсеньевич, следивший за показаниями приборов, поднял голову.

— Не двигайтесь. У вас растёт активность ядра.

— Это не я. Это критика действует разрушительно.

— Разрушительно она действует на моё терпение, — сухо ответила Вера.

Громов снова включил пластину.

— Есть ещё одна новость.

Я сразу насторожился.

— Насколько плохая?

— Дом Шаховских уже знает о вашем существовании.

В палате стало тихо. Слышался лишь негромкий писк медицинских приборов и монотонный гул накопителя за стеной.

— Каким образом? — спросила Вера.

— После снятия маскирующей печати отреагировал родовой гобелен. Он зарегистрировал ранее неизвестную прямую линию крови.

Вот тогда я понял, что события в княжеском поместье уже начались без моего участия. Где-то далеко древний артефакт вписал моё имя в чужое родовое дерево, а люди, о существовании которых я вчера даже не задумывался, наверняка решали, что со мной делать, опять без моего участия. Это уже начинает раздражать. От легкого раздражения я сжал кулак, по руке пробежал разряд, но на этот раз он не вырвался наружу.

Я посмотрел на свою руку.

— И что именно он показал?

— Ваше имя, принадлежность к северной ветви, грозовую сигнатуру и приблизительное местонахождение.

— Удобно иметь такой артефакт.

— Для старого рода это необходимость.

— А титул он случайно не выдаёт?

— Нет.

В голосе Громова не было даже намёка на насмешку.

— Гобелен подтверждает кровь, но не законность рождения, право на титул или принадлежность к дому. Официально вы по-прежнему Семён Михайлович Вершинин.

— А неофициально?

— Прямой потомок князя Всеволода Аркадьевича.

Я ненадолго замолчал.

Где-то далеко жил человек, которому было больше ста тридцати лет. Человек, от которого началась скрытая линия моей семьи. Мой прпрадед. От одной мысли об этом в голове становилось тесно.

Вчера я был обычным заводским инженером. Сегодня выяснилось, что во мне течёт княжеская кровь, мой дар запечатали ещё до рождения нескольких поколений семьи, а древний гобелен уже сообщил обо мне людям, которых я никогда не видел.

— О чём думаете? — спросила Вера.

Я провёл ладонью по волосам.

— Решаю, что хуже: узнать, что князь ничего не знал, или выяснить, что знал всё.

Она ответила не сразу:

— Правда может оказаться сложнее обоих вариантов.