Райский филиал. Адский корпоратив. Лунная сметана

Люцифер сажает картошку.

Люцифер прилетел на Луну без предупреждения. Его любимая тактика: внезапный визит, когда никто не ждёт, в помещениях не прибрано, персонал не готов к отчётам. Халат с драконом развевался, кружка с кофе была пристёгнута к чемодану (в чемодане — сметана, но Люцифер делал вид, что это не главное). На ногах — зелёные тапки-крокодилы.

— Проверка! — объявил он, ворвавшись в сумеречную зону. — Внеплановая. Без предупреждения.

— Ты уже предупредил, — не отрываясь от лопаты, заметил Аид. — Своим появлением.

— Это не предупреждение. Это неоспоримый исторический факт.

Люцифер оглядел грядки. Розовые кусты, чёрные клубни, фиолетовые прожилки. Всё росло, цвело, радовало глаз. Уши Валеры светили ровно, создавая иллюзию земного утра.

— Это картошка? — спросил он.

— А что, похоже на галлюциногенные адские грибы? — усмехнулся Аид.

— Почему она розовая?

— Удобрения. Сметана.

— Сметана?! — Люцифер схватился за голову. — Вы используете мою сметану, чтобы растить картошку? Ту самую, которую я привёз для переговоров? Которая стоила мне трёх душ и личной договорённости с Ларисой Петровной?

— Ту самую, — подтвердил Аид. — Лучший стимулятор роста в галактике. Твой вклад в космическое картофелеводство, Люцик. Гордись.

Люцифер открыл рот для гневной тирады, но закрыл. Картошка выглядела впечатляюще. Даже он, падший ангел, привыкший к вечным мукам и налоговым отчётам, мог это признать.

— Ладно, — сказал он. — Но я хочу посадить свою. Лично.

— Чего? — Аид поднял голову.

— Я. Хочу. Посадить. Картошку. Своими руками. Чтобы потом сказать, что я участвовал.

— У тебя нет рук для картошки, — сказал Аид.

— Есть. — Люцифер вытянул ладони. Белые, холёные, с идеальным маникюром (Кристина сделала, когда он прилетал в Минск). — Видишь? Руки.

— Руки для кружек, — уточнил Аид. — И для подписывания документов. Для картошки — другие.

— Покажи.

Аид вздохнул. Протянул ему лопату. Люцифер взял. Лопата была тяжёлой, неудобной, черенок скользил в пальцах, привыкших к эбонитовому телефону и серебряной ложке.

— Копай, — сказал Аид.

Люцифер копнул. Раз. Два. Три. На четвёртом замахе лопата выскользнула и улетела в сумеречную зону, описав дугу, достойную олимпийского чемпиона.

— Она выскользнула, — сказал Люцифер.

— Она не выскользнула. Ты не умеешь держать инструмент.

— Я держал трезубец! Я держал души грешников!

— Души легче, — заметил Аид. — И они не сопротивляются.

Люцифер покраснел. Дракон на халате, почуяв настроение хозяина, начал транслировать старый мем с кислой сметаной. Люцифер шлёпнул по нему ладонью.

— Заткнись, — сказал он дракону. Дракон заткнулся.

— Дай клубень, — потребовал Люцифер. — Посажу руками.

Аид протянул ему чёрную картофелину с фиолетовыми прожилками. Люцифер взял её, как бомбу — двумя пальцами, на расстоянии вытянутой руки.

— Она тёплая, — сказал он.

— Живая.

Он опустился на корточки (халат испачкался в пыли — он не заметил), положил клубень в лунку, присыпал землёй, полил из лейки — там ещё оставалась сметана.

— Всё, — сказал он, вставая. — Посадил.

— Посмотрим, — сказал Аид.

Ждали. Минуту. Две. Пять. Ростки не появлялись. Лунка оставалась мёртвой.

— Почему ничего не растёт? — спросил Люцифер.

— Потому что ты падший, — ответила Кристина. Она стояла в тени, наблюдала. — У тебя руки для кружек, а не для земли. Картошка чувствует. Она не хочет расти там, где нет веры.

— Я верю! — возмутился Люцифер.

— Во что?

— В то, что проект принесёт прибыль. И что…

Он запнулся. Не нашёлся.

— В картошку надо верить, — сказал Аид. — Не в себя. В неё.

— Это глупо.

— Это агрономия.

Люцифер посмотрел на свою лунку. Ничего. Потом на грядки Аида и Лилит — там картошка лезла из земли, как будто хотела побыстрее увидеть свет.

— У тебя не получится, — сказала Кристина. — Но это не страшно. Ты нужен в другом месте.

— Где?

— Там, где подписывают договоры. Где договариваются с Ларисой Петровной о налогах. Это твоя картошка, Люцифер. Бумажная. Но без неё наша — не вырастет.

Он помолчал. Вздохнул. Достал кружку, отхлебнул кофе. Кофе был холодный, но он не жаловался.

— Ладно, — сказал он. — Забирайте сметану. Всю. Поливайте. Растите. Но отчёт — мне на стол. Еженедельно. С фотографиями. С графиками. С прогнозом урожайности.

— Будет, — сказал Аид.

— И доля моя — не забыли?

— Не забыли. С каждой банки.

Люцифер кивнул, развернулся и пошёл к порталу. На полпути остановился, обернулся.

— И ресницы свои проверь, — крикнул он Лилит. — Всё ещё криво. Но лучше, чем в прошлый раз.

Лилит машинально потрогала веко. Ресница сидела на месте. Не моргала. Грела карман.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Это не комплимент, — буркнул Люцифер и скрылся в портале.

Тишина.

— Ну вот и всё, — сказал Аид. — Теперь у нас есть благословение Люцифера.

— Он же ничего не посадил, — заметила Лилит.

— Он посадил бюджет. Это важнее.

Аид подошёл к лунке Люцифера, выкопал клубень. Тёплый, но без ростков. Спрятал в карман.

— Зачем? — спросила Лилит.

— На память. Чтобы помнить: не всем суждено быть садоводами. Кто-то должен подписывать бумаги.

Он вернулся к своим грядкам. Лилит — к своим. Валера светил. Кристина стояла в тени, смотрела.

— Ты не будешь сажать? — спросила её Лилит.

— Я — вампир, — ответила Кристина. — Я сажаю страх. И иногда — надежду. Это лучше растёт в темноте.

Она ушла в салон.

Лилит осталась. Потрогала ресницу в кармане. Посмотрела на розовые ростки.

— Может, и я когда-нибудь посажу что-то своё, — сказала она.

— Уже, — ответил Аид. — Ты посадила себя. И картошка пошла.

Лилит улыбнулась. Криво, но искренне. Взяла лопату. Продолжила копать.

ГЛАВА 4. Посвящение

Совет старейшин

Храм, он же бывший салон «Onyx», никогда не выглядел таким торжественным. Лунатики надраили базальтовые камни до зеркального блеска — насколько вообще можно надраить камень, который миллиарды лет видел только пыль и разочарование. Розовый свет Валеры струился с потолка, разгоняя тени по углам. На стойке администратора, которая теперь официально считалась алтарём, стояли три банки сметаны, миска с лунной пылью и засохшая апельсиновая палочка — видимо, для симметрии.

Лилит сидела на троне. Не сжавшись в комок, как раньше, — ровно, с достоинством. Спина прямая, плечи расправлены, руки на подлокотниках. Ресница в кармане грела бок. На лице — свежие брови. Не идеальные, но гораздо лучше, чем были вчера. Ресницы тоже подкручены — Тома успела сделать всё, пока Лилит отвлеклась на разговор с Аидом о картошке.

— Зачем ты тратишь на это дефицитные материалы? — спросила тогда Лилит, рассматривая себя в осколок зеркала.

— Потому что если ты выйдешь на официальную церемонию с бровями как у лешего, — ответила Тома, ловко пряча пинцет в карман халата, — Кристина меня убьёт. А я люблю жить. И пить кофе.

Лилит не стала спорить. Спорить с Томой, когда та держит в руках банку клея «Момент-Космос», было опасно для жизни. И для ресниц.

Кристина проверила маникюр позже. Быстро, профессиональным взглядом. Провела пальцем по краю ногтя, нахмурилась.

— Криво, — сказала она.

— Знаю, — ответила Лилит.

— Но жить будет. — Кристина отвернулась к окну. — В следующий раз сделаем френч. Если будет следующий раз.

Лилит не поняла, была ли это угроза или обещание. Но кивнула.

Вокруг трона, на камнях и подоконниках, расположились лунные боги. Селена-старшая — по правую руку, Кратер-громогласный — по левую. Мерцающая-тихая парила между ними, то появляясь, то исчезая, как плохой интернет в минском метро.

Аид стоял у стены, опершись на лопату. За его спиной розовели картофельные кусты. Гриб на голове чихал — уже не панически, а так, для профилактики.

Баюн сидел на алтаре. Прямо между банками со сметаной. Кот считал: если он генеральный директор, то на церемониях должен быть в центре внимания. Даже если центр — это алтарь, на котором обычно лежат жертвы.

— Мы собрались здесь, — начала Селена-старшая, и её голос разнёсся по залу, заставляя стены вибрировать, — чтобы официально признать…

Чайник запел.

Не тихо, не деликатно — на всю мощность. «Купалінка» вырывалась из носика, как крик души, которую слишком долго держали в закрытой посуде. Лунатики замерцали тревожно. Кратер нахмурился — по потолку пошли трещины. Селена-старшая замолчала.

В углу, на старом стуле, сидела Тома. В руках — чайник. Тот самый. Который воровали, возвращали, который сбегал через порталы и пел в рюкзаке. Теперь он сидел на коленях у ведьмы и выражал себя.

— Тома, — сказала Кристина.

Она стояла у двери, скрестив руки на груди. Тон был не вопросительным — утвердительным. Чайник.

— Он волнуется, — ответила Тома, не поднимая головы. — Ответственная церемония. Настройка ауры.

— Чайник не настраивает ауру.

— Этот — настраивает. У него сертификат.

Чайник выдал особенно пронзительное «Купа-а-а-алінка-а-а!». Мерцающая-тихая на мгновение материализовалась полностью — от неожиданности. Лунатики синхронно пригнулись.

Кристина посмотрела на Тому. Тома посмотрела на Кристину.

— Убери, — сказала Кристина.

— Не могу. Он сам по себе. Это магия. Высшая. Непредсказуемая.

— Ты высшая ведьма, — напомнила Кристина.

— Именно поэтому.

Чайник затих. Не потому, что его заставили. Потому что сам решил: пауза сейчас уместнее.

Селена-старшая, хранившая молчание с видом, будто видала и не такое, продолжила:

— Мы собрались здесь, чтобы официально признать…

Чайник снова запел.

Тома вздохнула, постучала по крышке. Чайник обиженно пискнул и замолчал, перейдя на тихое гудение.

— Извините, — сказала Тома богам. — У него переходный возраст. Хочет внимания.

Кратер-громогласный открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он был старым и мудрым богом. Он понял: спорить с ведьмой, у которой чайник поёт белорусские народные песни, — это не битва, а гарантированное самоубийство.

— Мы собрались здесь, — в третий раз начала Селена-старшая, и на этот раз её никто не перебил, — чтобы официально признать Лилит нашей богиней.

Лилит сглотнула.

— Я не готова. Я ничего не умею. Я даже брови ровные сделать не могу, не то что маникюр.

— Богиня не та, кто умеет всё, — прогрохотал Кратер. — Богиня — та, кто знает, зачем.

— Зачем? — переспросила Лилит. — Чтобы здесь был свет. И сметана. И чтобы лунатики не боялись темноты.

— Этого достаточно, — сказала Мерцающая-тихая.

Её голос прозвучал прямо в голове у Лилит, и суккуба вздрогнула.

— Мы ждали миллиарды лет. Остальному научим.

Тома подняла голову. Посмотрела на Лилит, потом на Кристину, потом снова на Лилит.

— Справишься, — сказала она. — Брови у тебя, конечно, растут как попало, но не безнадёжно. Я таких клиенток видела. Одна пришла с бровями, которые росли в разные стороны и ещё и спорили друг с другом. Я ей сказала: «У вас не брови, а художественный беспорядок. Это эксклюзив». Ушла счастливая.

Лилит не поняла, был ли это комплимент. Но улыбнулась.

Кристина подошла к ней, взяла за подбородок, повернула голову вправо, потом влево.

— Брови ничего, — сказала она. — Ресницы тоже. Ногти кривые, но это я исправлю. После церемонии.

— После? — переспросила Лилит.

— После, — кивнула Кристина. — Сначала посвящение. Потом френч.

Она отпустила её подбородок и отошла к стене.

— Значит, решено, — Селена-старшая поднялась, расправив мантию. — Церемония состоится сегодня. На границе сумеречной зоны. Там, где свет встречается с тьмой. И где растёт ваша картошка.

— А можно там, где теплее? — спросила Лилит.

— Нет, — ответили боги хором.

Тома вздохнула, поднялась со стула, поправила чайник.

— Тогда я готовлю состав. Для освящения. Лунная пыль, сметана, мой фирменный клей для ресниц. Держит даже в вакууме. Проверено.

— Кем проверено? — спросил Кратер.

— На херувимах. Летели через портал — ресницы не отклеились. Где сами херувимы — неважно. Важен результат.

Кристина шагнула вперёд.

— Через час. У грядок. Валера — свет на максимум. Тома — чайник чтобы не пел. Или пел, но тихо.

— А если он не захочет? — спросила Тома.

— Тогда сделай так, чтобы захотел. Ты ведьма. Ты мастер по бровям. Ты умеешь договариваться даже с капризными клиентами.

Тома посмотрела на чайник. Чайник посмотрел на Тому.

— Договорились, — сказала ведьма.

Лилит встала с трона. Поправила фартук. Потрогала ресницу в кармане — она всё ещё светилась.

— Через час. Я буду.

— Мы знаем, — сказала Селена-старшая. — Мы всегда знали.

Лунатики за окном замерцали в такт её словам.

Тома вышла первой. Чайник в её руках тихо гудел — не пел, но как будто напевал себе под нос.

— Кристина, — сказала Лилит, когда вампирша уже взялась за ручку двери.

Кристина обернулась.

— Спасибо, что дала мне этот шанс.

— Не благодари. — Кристина посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Докажи, что он был не зря.

Дверь закрылась.

Лилит осталась одна в зале. Только лунатики за окном и боги, которые медленно таяли в сумеречном свете.

— Ну что, Богиня, — сказала она себе. — Пойдём посвящаться.

Ресница в кармане потеплела.

Церемония.

Сумеречная зона никогда не выглядела такой праздничной. Грядки с розовой картошкой украшены гирляндами из пилочек — херувимы утащили из подсобки, пока никто не видел. Лунатики выстроились полукругом, мерцая в такт древнему лунному ритму. Баюн сидел на камне с видом главного распорядителя, который только что согласовал смету на фуршет.

В центре, на возвышении из серых камней, стояла Лилит. Брови — ровные, ресницы — подкрученные, маникюр — кривой, но Кристина пообещала исправить после ритуала. Фартук выглажен. В кармане — светящаяся ресница. Она грела бок и напоминала: ты здесь не случайно.

Валера светил на полную мощность. Уши розовели так, что освещали всю сумеречную зону. Кристина стояла рядом, скрестив руки. Не улыбалась. Но и не хмурилась. Высший знак одобрения.

— Все собрались? — спросила Селена-старшая.

— Все, — ответил Кратер-громогласный.

— Тогда начинаем.

Лилит сглотнула. Ей было страшно. Но она держалась. Богиня, которая боится, — нормально. Богиня, которая убегает, — профнепригодность.

Тома вышла вперёд. В одной руке — чайник (молчал, договорились), в другой — миска с «освящающим составом». Смесь лунной пыли, сметаны и клея «Момент-Космос» пахла озоном и укропом.

— Для начала, — объявила Тома, — обряд очищения.

— Это обязательно? — спросила Лилит.

— Обязательно. Иначе ресницы не приживутся. Физика красоты.

Тома макнула в состав ватные диски (откуда они на Луне? — вопрос, который никто не задал) и начала водить ими вокруг Лилит. Чайник одобрительно гудел.

— Очищаю от сомнений, — приговаривала Тома. — От кривых рук. От страха, что ничего не получится. От желания улететь обратно в Минск.

— Это работает? — шёпотом спросила Лилит.

— Понятия не имею, — так же шёпотом ответила Тома. — Но традиция.

Лунатики мерцали одобрительно. Баюн кивнул — он такие ритуалы уважал.

— Теперь, — Селена-старшая шагнула вперёд, — клятва.

Лилит выпрямилась.

— Я, Лилит, бывшая ученица салона «Onyx», ныне богиня Луны. Клянусь делать маникюр каждому, кто придёт. Даже если руки кривые. Даже если сметана кончается. Даже если лунатики смотрят.

— Добавь про ресницы, — шепнула Тома.

— И ресницы, — добавила Лилит. — И брови. Всё, что надо. Любой каприз за космическую валюту.

— Принимается, — кивнула Селена-старшая.

Кратер протянул ей камень, в котором пульсировал свет. Лилит взяла. Камень был тёплым — как свет Валеры, как свежая сметана.

— Теперь пыль, — сказала Мерцающая-тихая.

Тома зачерпнула горсть лунной пыли и высыпала Лилит на макушку. Пыль засветилась, осела на плечи, на фартук, на брови.

— Символ земли, — объяснила Тома. — Плодородия. Картошки.

— А сметана? — не выдержал Баюн.

— Сейчас.

Тома взяла банку, макнула пилочную кисть и провела полосу сметаны на лбу Лилит — от брови до брови.

— Символ качества. Двадцать пять процентов. Не ниже.

Лилит стояла, покрытая пылью и сметаной, с камнем в руках. Чувствовала себя глупо. Но глупость была правильной. Глупость была ритуалом.

— Теперь фиксация, — сказала Тома.

Она достала пульверизатор с клеем для ресниц.

— Закрой глаза.

Лилит закрыла. Тома опрыскала её с головы до ног. Клей пах ацетоном и надёжностью.

— Готово. Теперь ни одна ресница не отклеится.

Лилит открыла глаза.

— Отныне ты — богиня Луны, — Селена-старшая положила руки ей на плечи. — Не титул. Не награда. Ответственность. За свет. За сметану. За тех, кто смотрит и верит.

Лилит кивнула.

— Я справлюсь.

— Мы знаем.

Кристина шагнула вперёд, достала пилочку.

— Теперь маникюр. Садись. Ногти кривые, я говорила.

Лилит села на камень. Кристина взяла её руку, начала подпиливать. Аккуратно, профессионально.

— Угол спила слишком острый, — сказала она. — Сгладь края. Чтобы не цеплялось за вакуум.

— Поняла, — прошептала Лилит.

— Умница. Быстро учишься.

Лилит улыбнулась. Кристина не улыбнулась, но движения стали мягче.

Валера стоял рядом. Светил ровно.

— Красиво, — сказал он.

— Что? — спросил Аид, копавший картошку в сторонке.

— Всё. Пыль. Сметана. Свет. Даже брови ровные.

— Тома старалась, — сказал Аид. — И Кристина. И ты.

— Я просто светил.

— Этого достаточно, чтобы мир не рухнул в темноту.

Кристина закончила последний ноготь.

— Работай, — сказала она. — Не позорь бренд.

— Постараюсь, — ответила Лилит.

Лунатики за окном устроили неоновый фейерверк. Мерцательный Хвост пульсировал ярче всех. Их богиня стала настоящей.

Аид выкопал ещё один куст, протянул клубень Лилит.

— На память. Первая богиня, которая сажала картошку. Даже если кривыми руками.

Лилит встала, отряхнула пыль, поправила фартук.

— Ну что, богиня, — сказала она себе. — Пойдём работать.

И пошла. К грядкам. К картошке. К сметане. К розовому свету, который теперь принадлежал ей.

Речь Кристины.

Когда неоновый фейерверк лунатиков растворился в сумеречной мгле, а последние искры клея для ресниц осели на фартук Лилит, наступила тишина. Не та, которая бывает, когда нечего сказать. А та, которая бывает, когда все ждут, что сейчас скажут что-то важное.

Все смотрели на Кристину.

Она стояла у края грядок, всё так же скрестив руки на груди. Валеров свет падал на её лицо, делая его не просто бледным — мраморным, как статуя, которая видела слишком много человеческих глупостей, чтобы удивляться. Но не перестала надеяться.

— Ты будешь говорить? — спросила Тома, когда пауза затянулась.

— Буду, — ответила Кристина. — Не торопи.

Она сделала шаг вперёд, и лунатики замерли, перестав мерцать. Даже чайник в руках Томы притих, понимая, что сейчас не время для народных песен.

Кристина обвела взглядом присутствующих. Лилит на камне — всё ещё в пыли и сметане, с камнем в руках. Боги — застывшие, как изваяния. Аид — с лопатой и мешком картошки, готовый в любой момент вернуться к работе. Валера — светит ровно, без дрожи. Баюн — не комментирует, только усы подрагивают.

— Я не умею говорить речи, — начала Кристина. — Я умею делать маникюр. И командовать. И принимать решения, от которых зависит, выживет кто-то или нет.

Она сделала паузу. Лунатики не дышали. Хотя они вообще не дышали, но сейчас они не дышали особенно тщательно.

— Лилит, — Кристина посмотрела на неё. — Ты не выбирала быть богиней. Тебя выбрали. Это не одно и то же.

Лилит хотела что-то сказать, но Кристина подняла руку.

— Дай закончить. Я редко говорю. Когда говорю — это стоит слушать.

Она прошлась по краю грядок, не глядя под ноги — знала, что не споткнётся. Валера подсвечивал дорогу автоматически, даже не думая.

— Я стала королевой вампиров не потому, что мечтала о троне. Я стала, потому что кто-то должен был держать удар. Потому что если не я, то кто? Тома? — Кристина усмехнулась. — Тома бы всё сожгла своей магией через раз. Баюн? Баюн бы всех заторговал сметаной до состояния комы.

— Звучит как план, — тихо сказал Баюн.

— Молчи, — сказала Кристина, но без злости. — Ты гениальный кот. Но богиня из тебя вышла бы так себе. Слишком много шерсти.

Баюн обиженно замолчал.

— Мы не выбираем быть теми, кем становимся, — продолжила Кристина. — Но мы выбираем, остаться или уйти. Ты осталась, Лилит. Когда можно было сбежать, закрыть салон, вернуться в Минск и делать вид, что ничего не было — ты осталась.

— Потому что вы не дали мне сбежать, — тихо сказала Лилит.

— Да, — согласилась Кристина. — Не дали. Потому что мы тоже когда-то остались. И кто-то не дал нам сбежать. Это называется ответственность. Не перед брендом. Перед теми, кто на тебя смотрит.

Она кивнула в сторону лунатиков. Те синхронно замерцали, подтверждая: смотрят, да.

— Ты богиня не потому, что умеешь делать ровный маникюр. Ты богиня не потому, что у тебя не кривые руки. Ты богиня, потому что лунатики ждали свет миллиарды лет — и дождались. Потому что Аид посадил картошку и не бросил. Потому что Тома потратила на твои брови свой фирменный клей. Потому что Валера светит, даже когда устал.

Валера чуть заметно кивнул. Уши его стали теплее.

— Богиня — это не титул, — сказала Кристина. — Это работа. Ты будешь делать маникюр. Ты будешь наращивать ресницы. Ты будешь красить брови. Ты будешь продавать сметану. Ты будешь слушать жалобы. Ты будешь улыбаться, когда хочется плакать. Ты будешь плакать, когда никто не видит. И каждое утро вставать и идти к грядкам. Потому что картошка не ждёт. И лунатики не ждут. И свет не ждёт.

Она замолчала. Тишина стала другой — не напряжённой, а полной. Как будто каждое слово нашло своё место.

— Я справлюсь, — сказала Лилит. Не спросила — сказала.

— Я знаю, — ответила Кристина. — Поэтому ты здесь. Поэтому ты — богиня.

Она повернулась и пошла к салону. Валера — за ней. Свет не погас — просто переместился.

Лунатики снова замерцали.

Тома вздохнула, подошла к Лилит, протянула ей запасную пилочку.

— Держи. Кристина права. Работать придётся много. Но ты не одна.

— Спасибо, — сказала Лилит.

— Не благодари. — Тома улыбнулась. — Я просто делаю свою работу. Брови и ресницы. И иногда — богинь.

Она подхватила метлу и пошла следом.

Аид выкопал ещё один куст картошки, положил клубень в карман Лилит, рядом со светящейся ресницей.

— На удачу, — сказал он. — Картошка не врёт.

— Я заметила.

Лилит осталась одна на камне. Среди грядок, среди пыли, среди розового света, который теперь был её. Она посмотрела на небо — там, далеко, горела Земля. Маленькая, голубая, такая далёкая и такая близкая.

— Ну что, богиня, — сказала она себе. — Работай.

И пошла. К грядкам. К картошке. К сметане. К свету.