Полёт совиного пёрышка

Я не сразу нашлась с ответом, горло перехватило спазмом. У меня не было магической бумаги, небольшие запасы хранились в кабинете Вергена и доступ был у экономки, мне ключей не доверили. Незачем, решил мой муж. Но глядя в лицо сыча, я поняла, что добуду эту клятую бумагу во что бы то ни стало.

– Мы попробуем, – откашлявшись, пообещала я. – К сожалению, не прямо сейчас: нужно поймать удачный момент.

– Я понял, – мрачно процедил Рене. – Стукнуть бы твоего благоверую…благоверного как следует. Рассчитывай на любую мою посильную помощь, пожалуйста.

– Спасибо, – почти прошептала я, глядя в тыквенно-жёлтые глаза. – Что не выразил сомнения в моей истории. И вообще.

– Я верю, что твой отец не совершал того, за что его казнили, – серьёзно проговорил сыч. – Ты не заслуживаешь такой жизни.

– Не сдавайся и ты, – попросила я.

И мягко высвободилась из его рук.

– Куда же я теперь денусь, разве можно тебя бросить? – Почти нежно попенял сыч. – А что за игры с именами? Как правильно тебя звать?

– Гердерия, – со вздохом призналась я. – Семья уменьшительно звала Дэри. А по новым документам я Гертана, Герта.

– Мне нравится Дэри, – улыбнулся Рене. – Что оно означает?

– Ласточка. Но так меня называть не надо, особенно при слугах, – предупредила я. Лучше скажи: что будем делать с твоим заклятием?

– Нужен маг, – развёл руками человек-птица. – Или способный увидеть – а это не всякому даже очень сильному чародею под силу, – добавил он, подтверждая мою догадку. – Или распутать наложенные чары и освободить нас с воробьём друг от друга. Я вспомнил: у вас ведь есть специальные списки… реестр имперских магов, где…

Договорить нам не дали.

Стук в дверь, негромкий, деликатный, прозвучал для меня громче барабанной дроби, я вздрогнула всем телом, в панике перевела взгляд на сыча.

– Дэйна! Дэйна Гертана, позволите войти?

Принесло же!

Нальда, и голосок виноватый-виноватый, хотя только два оборота ключа в замке удерживали её от вторжения в хозяйские покои.

Я подскочила, заметалась по спальне. Сердце билось часто-часто.

– Рене, за ширму, быстро!

– Дэйна!.. – Надрывалась Нальда под дверью.

– Подожди! – выкрикнула я.

Рене, насколько мог бодро, бросился в спасительное укрытие.

Я молниеносно убрала все следы пребывания второго человека в комнате, даже об оставленных в ванной полотенцах не забыла, спрятала. Потом просушу, всё потом. Выровняла дыхание и отперла дверь.

Нальда мялась, теребила край передника. Я вопросительно подняла брови.

– Я посуду пришла забрать. Если вы уже поужинали… Рута слышала, как вы заходили на кухню…

– А стучала так, будто пожар случился.

Посуду!.. Я почти всегда управлялась с этим сама, и вдруг такое рвение. Нехотя я посторонилась, впуская нахальную женщину. Нальда торопливо просеменила к столику и собрала на поднос тарелки.

Я же незаметно наблюдала за служанкой, но та подозрительно по углам не косилась, в спальне задерживаться не стремилась, сразу, как убрала со стола, пошла к дверям.

Так и подмывало посмотреть в сторону ширмы, убедиться, что Рене не видно. Слышно точно не было.

Выпроводив служанку с её внезапным рвением, я привалилась к дубовому полотну двери, подышала. В углу, где спрятался Рене, сгустились темнота и тишина.

– Она ушла, – шёпотом объявила я, заглядывая за ширму. – Рене?..

На пуфике, частично свалившись на пол, лежала кучкой одежда, выданная немногим ранее сычу. Складки рубашки пошли рябью, зашевелились, и из них вынырнула маленькая птичья голова.

– Ррох! – с чувством сказала я.

Мне показалось, сыч горестно кивнул.

Поначалу я пожалела о своей откровенности. Не нужно было говорить альнардцу хотя бы о трагедии моей семьи и собственных неладах с законом. Я ведь почти не знала поселившегося в Бейгор-Хейле человека, у меня не было доказательств его слов, всё, что у меня было, это полное боли лицо в момент оборота. Но что-то подсказывало, что сыч не понесётся стремглав в столицу, чтобы, отыскав одного из представителей тайной стражи, выдать ему моё местонахождение. Представив себе длинную тираду на птичьем, я истерически рассмеялась. И прекратила терзаться.

Обдумала, как лучше всего стащить бумагу из запертого ящика письменного стола в мужнином кабинете. Надо пробовать. Надо использовать все возможности, какие есть. Я ведь не собиралась сдаваться. Для Вергена я играла роль смирившейся со своей участью жены, но тайком вынашивала планы оказаться от него как можно дальше.

И верила, что новое превращение птицы в человека будет. А пока, умирая от волнения и страха быть пойманной, стащила у Яолы ключ и той же ночью, посадив на плечо сычика, чтобы не так страшно было красться по тёмным коридорам, пробралась в кабинет Вергена. Притворяясь рассеянной и безобидной, я однажды подсмотрела, где муж прячет ключ от ящиков стола, и надеялась, что их не перепрятали. Вздохнула с облегчением, когда нужная вещица оказалась в руках. Боялась, что Верген поставил дополнительную магическую защиту, но мне повезло; тоненькая стопка искомой бумаги отыскалась в среднем ящике. Не без сожаления я прихватила всего два листочка, убеждая себя, что Верген не настолько прижимистый и не пересчитывает запасы. Он мог. Когда я, стараясь ступать бесшумной тенью, возвращалась назад к себе, казалось, что громкий стук сердца вот-вот разбудит слуг, хотя они размещались на первом этаже.

Днём я очень аккуратно вернула ключ от кабинета экономке и с нетерпением стала ждать следующего появления Рене.

Выявилась закономерность: превращения сыча в человека происходили раз в пять-семь дней, преимущественно поздним вечером, и длились около трёх часов. Несправедливо мало. Обороты причиняли ему боль и неудобства, человеческое тело плохо слушалось, а руки вовсе немели – гордый птиц о последнем молчал, но я увидела всё сама и хотя бы с руками старалась помочь. Подсаживалась ближе, разминала и растирала кисти и пальцы. Рене в этот момент пытался шутить или болтал на отвлечённые темы, прятал возникшую неловкость, а ещё смотрел так, что я снова задумывалась о том, чтобы тайком от слуг отселить его в одну из гостевых спален. Неровным почерком – руки его ещё плохо слушались – Рене составил письмо домой и прижал к уголку бумаги свой необычный узорный браслет-татуировку. На листке проступила вязь. Мы отправили послание и запаслись терпением и безграничной надежной, хотя Рене, думая, что я не вижу, скептически поджимал губы.

Он старался как можно больше успеть в отведённое время. Уходил за ширму, прочь с моих глаз, и истязал ослабленное колдовством тело тренировками и упражнениями. Принялся учить письменный имперский; в этом я оказывала посильную помощь. И мы обязательно оставляли время на разговоры. Обо всём на свете. Почти. Об Альнарде Рене мог говорить много, а о себе слова цедил крайне неохотно, я узнавала о нём буквально по крупицам.

Где можно получить нужные списки имперских магов, я представляла, но мне самой до них не добраться, а просить Ализарду я, подумав, не стала. Тогда пришлось бы объяснять, зачем мне тот реестр понадобился. Посвящать тётю в тайну пёстрого маленького сычика мы, опять же, не торопились. Я бы секрет Рене Ализарде доверила, но он очень просил не спешить.

В пернатом облике Рене смущал меня гораздо меньше: я не стеснялась протянуть руку, коснуться, погладить крылышки. Совушку хотелось оберегать, укрыть от недоброго мира, продолжать следить, чтобы до неё-него не добрался Шершень. Но порой я сомневалась, что Рене-птица столь же разумен, как Рене-человек: птица не больно, но ощутимо клевалась, потешно играла с пряжей и шпильками, иногда хватала за волосы, сидя на плече. И всё же я привязалась к нему, а некоторые вещи оказалось легче произносить, когда Рене оставался сычом.

– Верген, он… не так чтобы слишком скупой, – тихо поясняла я, наблюдая, как птиц гоняет по столику сплющенную курагу. Рене так нелестно о муже выражался, хотя и очень редко, что я сочла нужным напомнить перу важных моментов. – Да, больших денег за ним никогда не водилось, но он многое для меня сделал, находил возможность. Эта лихорадка, приступы которой ты наблюдал… Она не лечится, все эти микстуры и зелья лишь отсрочка неизбежного, но они стоят денег, и, как видишь, в том шкафчике всегда есть запас. Меня регулярно осматривает семейный лекарь, а время от времени Верген показывает меня другим, надеясь, что полное исцеление всё-таки возможно. Он не самый приятный человек, Рене, но благодаря ему я избежала казни. Сначала мы жили в Риагате… не знаю, приходилось ли тебе там бывать. Я ходила в гости к соседям и тётю Лиз видела чаще, хотя не очень-то они поладили с Вергеном с самой первой встречи. Это потом он совсем сошёл с ума в желании вытащить из меня заложенный от рождения дар… Да, я должна была стать магом, но не стала, так тоже бывает. А он два года после свадьбы всё пытался и пытался, опаивал всякой дрянью, проводил ритуалы… Это противно вспоминать. – Сыч протестующе хватанул меня клювом за руку, но я помотала головой, не желая бередить воспоминания. Внимательный взгляд разглядит на моих запястьях застарелые шрамы от порезов. Некоторые ритуалы требовали крови. – Но, как ни странно, мне есть за что поблагодарить его. Я жива до сих пор, пусть этой жизни осталось всего несколько лет, пока болезнь окончательно не возьмёт верх.

Птиц отскочил подальше, заклекотал, яростно сверкая круглыми глазищами и размахивая крыльями. Я невольно отметила, что при обратном переходе из человеческого тела в птичье проблем не наблюдалось: он двигался быстро, уверенно, птичье тело слушалось.

– Мне тоже не нравится, Рене, – согласилась я и попыталась улыбнуться. – Я хочу жить. Но ещё больше хочу, чтобы мне хватило времени помочь тебе.

Для Рене чего бы то ни стоило надо найти толкового специалиста. Как же злила собственная беспомощность и необходимость сидеть в четырёх стенах, в стороне от мира!

Чтобы отвлечься от темы смерти, я почесала сычика в области шеи, будто он был котёнком. Он недовольно булькнул, вывернулся из-под руки и вспорхнул на изголовье. Я же невольно покосилась толстую веточку-жёрдочку выше. Сколько раз птица оставалась здесь, когда я укладывалась спать! Нет уж, начиная с этой ночи, я буду выгонять Рене отсюда и плотно задёргивать полог.

– Но ты прав: любви между нами с мужем нет, – решила я закончить ненужные откровения. – И не было, хотя Верген когда-то, в самом начале, что-то такое пытался… Наверное, считал, что красивыми словами будет проще расположить меня к себе. Мне же было достаточно того, что он знал моего отца, был его учеником и даже другом. Я не видела их дружбы, отец о нём не упоминал, но он вообще не говорил со мной о своих знакомых, если только о том, кто из них мог бы быть хорошей партией для меня… А потом я уехала учиться и домой приезжала два-три раза в год, на каникулы и большие праздники. Так что познакомиться с Вергеном в то время не сыскалось возможности… Зачем я тебе всё это рассказываю? – я подняла голову, нашла мерцающие жёлтые глаза.

Рене не ответил.

Я потянулась, подцепила валявшуюся на покрывале книгу и переложила её на прикроватную тумбочку.

– Ну вот, теперь ты знаешь всё, – неловко улыбнулась я. – Может, и ты однажды захочешь рассказать о себе больше. Про какой-то позор и задетую честь, обиды, надуманные или настоящие. Надеюсь, письмо долетит до твоей матери. Если же… Я обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы вытряхнуть тебя из этой совы.

Сыч смотрел на меня очень внимательно.

Дура ты, Гердерия. Нельзя обещать, если нет ресурсов, если нет уверенности в результатах.

Но не случайно же он прилетел однажды именно сюда.

Невозможность нормально разговаривать невыразимо огорчала, вызывала бессильную досаду.

– Нам надо придумать язык жестов, чтобы хоть как-то общаться, пока ты такой, – я постаралась придать голосу самый мягкий и деликатный окрас, но пернатый Рене издал какой-то звук, на его птичьем, должно быть, означающий несогласие и обиду.

И самым неделикатным образом утянул у меня изюм из вазочки с сухофруктами, с которыми я вместо сладостей пила чай.

Это стало ещё одним бытовым неудобством: до нового знакомства со своим питомцем (не могла я называть его фамильяром, не считала таковым!) я могла попросить накрыть стол и в малой чайной комнате, или в уютном уголке библиотеки-мастерской, расположившись возле окна, словом, безвылазно в своей комнате я не сидела. А теперь, опасаясь, что Мейде, к примеру, в моё отсутствие приспичит не вовремя прибраться в хозяйской спальне аккурат в момент явления Рене во всём своём раздетом великолепии, или той же Яоле понадобится зайти, я старалась держать дверь запертой на ключ.

С этим надо было что-то решать. И решила я не самым красивым образом: улучив момент, я снова стянула у задремавшей после обеда экономки второй ключ от моих комнат. И не призналась бы в содеянном ни под какими пытками.

Тёплые солнечные дни покинули эти края, на смену им прилетели пронизывающие ветра, тяжёлые тучи то и дело опрокидывали на землю холодные дожди, но я всё равно выбиралась на прогулки, пусть даже совсем коротенькие. Нередко прохаживалась по внешней галерее, заросшей плющом и араленой, в это время года уже не цветущей. С этой галереи можно было попасть на угловую башню с открытой смотровой площадкой, окаймлённой невысокой зубчатой стеной-ограждением. Дальше начинался крутой обрыв и простор, в стороне темнели горные пики. Я ступала на круглую, всю в трещинах, площадку всего несколько раз: высота завораживала и пугала, а гуляющий здесь ветер слишком неприятно подталкивал в спину и дёргал за полы плаща. Красивый вид на горы открывался и с галереи, мне хватало.

Томительное ожидание весточки от родных закончилось угрюмым разочарованием: семья Рене не откликнулась. Или заложенной в листке бумаги магии не хватало на столь огромное расстояние. Мы отправили второе письмо, но и оно осталось без ответа.

– Что ж, – покусав губу, негромко проговорил Рене. – Значит, справимся сами. Я тебя с твоим недугом не брошу, даже не мечтай.

И я только хмыкнула, но этот настрой мне понравился гораздо больше.

Говорили мы преимущественно на логносе, но непременно хоть немного практиковали для Рене имперский, который птиц очаровательно коверкал, самую малость. Упорно продолжал заниматься письмом и чтением.

– Я попробую сам утащить нужный реестр, – буднично предложил Рене в один из вечеров. – Но для этого нужно понимать, что на той бумаге накарябано. Что?.. – усмехнулся он, увидев выражение моего лица. – Вдруг добыть список удастся раньше, чем «ключ» от твоего узилища?

Что ж, определённый смысл в этом предложении был. Пусть лучше такие планы строит и старательнее язык учит, чем ворчит и ругается на дэйна Уинблейра. А Рене всё ещё ругался.

– По поводу Вергена я тебе уже объясняла… – начала я, но меня самым невежливым образом перебили.

– Дэри, никакого благородства нет в том, чтобы услать неугодную жену с глаз долой! Он вовсе не это твоему отцу обещал! Раз взялся спасать, прятать и помогать – иди до конца, не отворачивайся от трудностей и проблем! А он что? Как вот это всё называется?!

Дёрганым движением Рене обвёл то ли спальню, то ли весь замок в целом.

– Это называется дедово наследство, – хмуро ответила я. – Не совсем моё, а Ализарды, но здесь гораздо лучше, чем в закрытой лечебнице.

– А не должно было быть ни мыслей о лечебнице, ни вот этого, – упирался сыч, ткнув пальцем в стену напротив. – Разве у вас нет вот этого: в болезни и здравии, и тому подобное?

– Это просто слова, Рене. Я не защищаю человека, с которым нас связали брачные клятвы, но он не бросил меня на произвол судьбы, – вновь напомнила я. – Слово, данное отцу, он как умеет, так и держит. А то, что Верген отослал меня подальше, а сам наверняка позволяет себе разные вольности – так мне всё равно. Пусть хоть десяток любовниц себе заводит, хоть в дом их приводит, если есть на что содержать.

Я не удержалась, скептически фыркнула. Интересным мужчиной, возможно, не лишённым привлекательности, дэйна Уинблэйра можно было назвать разве что в молодости, но на момент нашего печального знакомства ему было около сорока. Плохо представляю, какая женщина польстилась бы на него сейчас, с его словно обтянутым тонкой сухой кожей угловатым лицом, залысинами, прилизанными волосами, не густыми даже в лучшие времена. Будь у него туго набитый кошелёк и солидный счёт в банке, никто не смотрел бы на залысины. А обаяния ему вовсе не досталось. Впрочем, как жена, я не объективна, по себе помню: если очень нужно, Верген умел и складно говорить, и красиво улыбаться.

– Можно тебя попросить? – Рене с милой улыбкой нерешительно протягивал мне руки.

Я всё ещё растирала его кисти, исхудавшие, но не лишённые изящества. Смотрела на его ладони, пальцы, пыталась представить, можно ли вот этими руками завалить огромное бронированное чудовище? Спросить не решилась…

– У тебя красивое имя, – вдруг сказал мой сыч. – Но на ласточку ты не похожа, – быстрая улыбка на губах. – Может быть, в детстве, с другим лицом, но не сейчас.

– А сейчас на кого?

Детское прозвище было мне дорого, дарило искорку тепла, помогало хранить в памяти лица родителей.

Рене склонил голову набок, рассматривая меня будто впервые, снова мелькнула на его лице загадочная улыбка.

– Пока не скажу.

– Рене!..

– Когда приезжает твой муж? – без перехода спросил он, и дразнящая улыбка сползла с лица.

Я задержалась с ответом, потребовалось несколько мгновений, чтобы перестроиться.

– В конце осени, скорее всего. Он сообщит более точный срок. А что?

– «Ключ» от этих стен он держит при себе?

Я уставилась на сыча в глубоком недоумении.

– Рене, ты что… Ты хочешь стащить у Вергена артефакт?

Он досадливо махнул рукой.

– Стащил бы, без зазрения совести стащил. Не сверкай так своими прекрасными очами, Дэри, я не собираюсь красть, это было бы слишком… заметно и сразу указывало на тебя. Но увидеть «ключ» надо: если ты собралась покупать дубликат, хорошо бы понимать, какой именно.

– Дубликат не обязателен. Запирающие чары можно вложить в любой небольшой предмет: непосредственно в ключ, украшение, шкатулку, даже книгу... В кочергу можно, – невольно улыбнулась я. – Важно знать цвет магии и тип заклинания. Это… я выяснила. «Ключ» можно повторить. У Вергена это небольшой медальон под одеждой. Стянуть его незаметно практически невыполнимая задача, так что не надо рисковать.

Всем своим видом Рене выразил протест, но возражать вслух не стал. Этот разговор мы тоже не закончили так, как возможно, хотели бы, по своей воле, на своей ноте: ещё один болезненный выдох-стон сквозь стиснутые зубы, и вновь на месте, где только что сидел человек, осталась только кучка одежды. Поддавшись порыву жалости, я подхватила появившегося сычика на руки, погладила перья.

А через несколько дней проснулась среди ночи от непривычного: близкого дыхания возле лица, тяжести чужой руки. Рядом, завернувшись в толстое покрывало, которое я на ночь сдвигала в изножье кровати, лежал… Спросонья я приняла его за Вергена, явившегося раньше времени, хотя точно помнила, что перед сном заперла дверь спальни. Но слишком иначе обнимала за талию рука, а из складок покрывала торчали растрёпанные тёмные волосы.

Глава 5

Сон слетел мгновенно. Иногда я оставляла возле кровати зажжённую свечу, её маленького пламени хватило, чтобы безошибочно определить нарушителя спокойного сна. Верген не стал бы он заваливаться в мою спальню, чтобы устроиться под боком спать. Да и не ночью приезжал в Бейгор-Хейл, ночью ехать тяжело, дорога к замку слишком извилистая, а местами узкая, что горная тропка.

Я подавила желание заорать и столкнуть наглеца с перин, вместо этого как можно тише и осторожнее выползла из-под неожиданно тяжёлой руки сама, спрыгнула на пол. Посмотрела на спящего, решая, как с ним быть: растолкать и выгнать из своей постели, или… дать ему хоть немного поспать в удобных человеческих условиях?

Перед сном я, засидевшись над новой картиной, едва не забыла о приёме микстур. Принимала их торопливо: гадкая тошнота и ломающий кости жар уже подступали. Не помнила, как добралась до постели, провалилась в беспокойный сон. И вот, пожалуйста: бессовестное явление сыча. А ведь я проговаривала этот момент: больше никаких жёрдочек над кроватью!

Ещё раз глянув в безмятежное расслабленное лицо, я подхватила толстое покрывало и поплелась к стоящему у стены диванчику. Устроилась, завернулась в мягкие тёплые складки и пообещала себе прямо с утра устроить сычу гневную отповедь. А потом, дождавшись следующего обращения, ещё и человеку высказать всё, что думаю о нарушении границ и остатков приличий. С этой мыслью и уснула.

Утром, в сером пасмурном свете, Рене снова сидел на спинке моего временного ложа и ни капли стыда в круглых жёлтых глазищах я не увидела. Подобие беспокойства, человеческого такого, там было. Я немного поколебалась, устраивать или не устраивать сычу выволочку, или сделать вид, что всё в порядке, но всё же решила напомнить о нормах поведения ещё раз. Раз уж Рене говорил, что и в птичьем обличье понимал человеческую речь, пусть слушает.

– Это недопустимо, понимаешь?

Я дождалась, пока Мейда принесёт поднос с едой, предусмотрительно уничтожив все следы ночёвки на диване, сменив утреннее платье на рабочие блузку и юбку: сразу после завтрака собиралась вернуться к почти законченной картине. Их уже было три, и в последнем письме Лиз сообщала, что нашла покупателей. Я очень, очень надеялась выручить за последние работы побольше.

Я ожидала, что сыч по сложившейся привычке проигнорирует мои слова, но он неожиданно разразился длинной тирадой на своём-не своём птичьем языке, ещё и крылышками взмахивал. Очень эмоциональная совиная тирада вышла. Жаль, я не смогла ни звука перевести.

– Я спрошу, я непременно спрошу у тебя, когда ты сможешь разговаривать! – пригрозила я.

Рене не по-птичьи фыркнул и ухватил из вазочки кусочек сухофрукта. Сердиться на него долго не получалось: глядя на маленькое хорошенькое тельце сыча, я совершенно забывала, что вообще-то это взрослый человек, со своими понятиями чести и гордости, я даже старше себя его не воспринимала! Иной раз он вёл себя как младший брат, озорной мальчишка: дразнил вальяжного Шершня, нарочно пролетая низко, купался в редких солнечных ваннах, смешно и трогательно барахтаясь в пятне солнечного света на каменном полу, прятался в складках одежды, которую я собиралась надеть, забавно замирал под моей ладонью, прижмуривая совиные глаза, когда, забывшись, я гладила мягкие пёрышки.

Жалко, что продолжать уроки чтения и письма в период, пока Рене был сычиком, не выходило.

Следующее обращение произошло в более привычное, вечернее время, сопровождалось хриплым «ррох», точное значение которого мне так и не соизволили открыть, и уже довольно быстрым и уверенным облачением в дедушкину одежду. За несколько дней моё возмущение улеглось, но Рене, отводя взгляд, заговорил о недавнем ночном происшествии сам.

– Ты плохо себя чувствовала после приёма зелий, а я сидел как чучело и ничем не мог помочь. Я думал, ты слышала, как я обратился, позвал тихонько, а ты не ответила, но там, за задёрнутым пологом, ты бормотала что-то, и я подошёл посмотреть. Я ничего неправильного не… – он резко замолчал, нервно провёл рукой по волосам. – Я не знал, как облегчить твоё состояние, у тебя поднялась температура, ты металась, сбрасывала одеяло…

– Не помню, – нахмурилась я.

– Я нашёл в твоём шкафчике с лекарствами пузырёк с голубоватой жидкостью, помнил, что твой муж как-то использовал его... Таким средством обтирают при высокой температуре, жаре.

– И ты..?

– И я. Искать подходящую тряпицу не было времени, я взял носовой платок там, на столике, рядом с подсвечником. Лицо, шею, руки... у твоей сорочки короткие рукава, и… этого оказалось достаточно, чтобы тебе стало лучше. Пузырёк я убрал на место, а сам… я хотел только проследить, что с тобой всё хорошо.

– Надо было разбудить, – из чистого упрямства не согласилась я, припоминая, что действительно нашла смятый носовой платок на прикроватном столике.