Полёт совиного пёрышка

Глава 1

– Лиз!

Я оттолкнулась ладонями от холодного камня и понеслась встречать гостью; звук быстрых шагов гулко отскакивал от стен галереи, выходящей во двор. Отсюда отлично просматривался обширный участок подъездной аллеи и сквозь завесу дождя я рассмотрела блестящую от влаги тёмную крышу ландо. Я пронеслась сумрачными коридорами и скатилась по лестнице, едва не споткнувшись на предпоследней ступеньке: Нальда, несмотря на неоднократные напоминания, так и не расправила складку полуистёртого ковра. И не почистила его как следует. Ладно, игнорирует меня, так от Ализарды не отвертится.

– Куда вы в таком виде, дэйна?! Льёт как из ведра! Плащ накиньте!

Ну-ну. Как уборку качественно делать, так нет никого, а как хозяйкой командовать – то вот она, красавица, делает вид, что сражается с паутиной в углу, между уродливой напольной вазой и лестницей. Я это сражение ещё вчера выиграла. Усмехнувшись, я сдёрнула с вешалки накидку и толкнула тяжёлую высокую дверь.

Не так чтобы и лило. Но капало изрядно, да. В сырую погоду в Бейгор-Хейле уныло: некогда прекрасный ухоженный парк превращался в непролазные заросли, стены и башни становились угрюмыми и мрачными, на протянувшуюся за пределами замка деревушку падала завеса тумана. И только Бейгорские горы оставались неизменно прекрасными и в дождь, и в жару, и в туман, но вид на них открывался с другой стороны.

Моя драгоценная гостья шагнула на залитую потоками воды дорожку, и я невольно посочувствовала её обуви: кремовые туфельки на тонком каблуке никак не предназначались для путешествий в такую погоду.

Держать зонт над головой высокой Лиз низковатому кучеру было неудобно, но она не замечала его неуклюжих попыток спасти её шляпку и элегантно уложенные локоны и завитки. И улыбалась из-под низко опущенного зонтика, не забывая сохранять истинно королевскую поступь. Не шла – парила и плыла, впрочем, если дождь не прекратится в ближайший час, по дорожкам и впрямь можно будет плавать. Надеюсь, моя маленькая сова уже вернулась.

– Ласточка моя!

Мы обнялись на верхней ступеньке, едва Ализарда ступила под крышу и одарила доставившего её слугу лучезарной улыбкой, за что тот тут же простил ей и неудобный рост, и каблуки, и слишком маленький зонт, со спиц которого ему капало за воротник.

Вымокший зонт отобрали и пристроили сушиться, чудесную золотисто-кремовую накидку с шёлковой отделкой приняли у гостьи со всей почтительностью. Моей, скромной, из тонкой тёмно-зелёной шерсти, почтения досталось меньше. Встречавшая Ализарду экономка лучилась радушием: обитала в замке я, а настоящей хозяйкой считалась Лиз.

– Яола, будь добра, проводи кучера на кухню, пусть обсохнет и переждёт дождь, – напомнила о своём присутствии я. – И перекусить что-нибудь человеку дайте.

– Дэйна Гертана, да как же..? Дорогу-то не размыло, пусть себе едет обратно!

– Яола, – мягко обратилась к вредной экономке Ализарда, элегантно встряхивая локонами. – Я полностью разделяю пожелание хозяйки. Спуск в Бейгорлаун достаточно крут и очень неудобен по ненастной погоде. Пусть переждёт. Крайне нелюбезно с нашей стороны выставлять человека за дверь.

Я благодарно улыбнулась. Не было у меня и пятой доли того очарования, с которым моя родственница располагала людей к себе. Несколько распоряжений – и вот уже экипаж определён под навес, кучер принят, обогрет и обеспечен горячим питьём, багаж Ализарды отнесён в её комнату, злополучная складка ковра на предпоследней ступеньке разглажена, а я довольна до крайности. И тем, как ловко моя красавица тётя ставила прислугу на место, и самим фактом её приезда. Пусть недолгим, Лиз редко задерживалась дольше трёх дней, но это будут счастливые дни, наполненные смехом и уютной болтовнёй за чаем. Скучала я по родной душе безумно.

– Как твоё здоровье, ласточка? – на меня внимательно, с искренним участием смотрели фиалковые глаза.

Ализарда считалась красавицей и не выглядела на свой возраст. Нежная гладкая кожа, копна пшенично-русых кудрей, правильные, не лишённые изящества черты лица. Высокая для женщины, она очень стройна, а её талия тоньше моей, и корсетов тётя не носила. Она младшая сестра моей матери, и наша с ней разница в возрасте всего лет десять. Я на неё совсем не похожа; ни капли её неповторимого шарма мне не перепало. И внешне мы разные, особенно теперь, когда у меня другое лицо.

– Хуже не становится, и на том спасибо, – пожала плечами я. – Что нового в Гельдерте?

Лиз изящно сморщила хорошенький носик и принялась перечислять главные столичные сплетни. Ухо Яолы тут же развернулось в нашу сторону, но вдвоём мы быстро отправили любопытную женщину на кухню узнать насчёт ужина.

– Ты же знаешь, я не читаю газет, а на всякие сплетни у меня нет времени, – напомнила Ализарда. Она обязательно вставляла эту фразу, после чего обстоятельно пересказывала парочку-другую самых громких скандалов и новостей. Поделилась и сейчас, но оборвала себя на полуслове: – Ты не забываешь принимать свои микстуры и зелья?

Я закатила глаза и тяжко вздохнула. Забота, безусловно, грела душу, но знала бы тётушка, до чего эти зелья противные на вкус! А у одного ещё и запах отвратительный, но приходилось терпеть.

– Если забуду, мне непременно напомнят, – съязвила я. – В этом вопросе прислуга удивительно исполнительна. Зелья, конечно, та ещё гадость, но жить хочется, несмотря на то, как эта самая жизнь живётся… Так что, говоришь, с бургомистром? Сняли? За что?

Искусно подкрашенные глаза взирали на меня с неподдельным сочувствием.

– За взятки, – пояснила Ализарда тоном, который обычно используют при общении с несмышлёным ребёнком. – За что же ещё? Рута! Ужин в этом доме всегда так нерасторопно подают, или только мне так везёт?

Я оглянулась: в дверях гостевых покоев, занимаемых тётей в каждый приезд, маячила кухарка.

– Так я уточнить пришла, дэйна Данвел,– ширококостная Рута с плоским как блин лицом почтительно присела в сторону Ализарды. – Где прикажете накрыть, в чайной комнате или в обеденном зале?

И каждый раз, каждый раз уточняла! Почему этот вопрос ни разу не возникал во время нечастых визитов драгоценного моего супруга?

– Рута, а что, обеденный зал уже привели в порядок? Очистили от сваленного в него хлама, вытрясли ковры и мебель, заменили портьеры, да? – я говорила почти ласково. – Трещины в стенах заштукатурили, полы надраили? Про светильники и упоминать не стоит, не буду.

– Дэри… – тихо-тихо одёрнула меня Ализарда. – В самом деле, Рута, сколько можно спрашивать одно и то же! Сервируйте там же, где и в прошлый раз.

Одарив меня непроницаемым взглядом, кухарка удалилась. Я протянула руки к разгорающемуся в камине огню.

– Совсем не слушаются? – тётя взглядом указала на дверь.

– Почему же. Рута ещё ничего. Иногда мне кажется, она позволяет себе лишнего под влиянием Яолы. С Яолой сложнее, ты сама видела. Яола хочет служить в замке, сверкающем роскошью и богатством. Вменяемую хозяйку хочет и командовать несколькими десятками слуг. А у нас две башни разрушены, кровля и лестница в западном крыле требуют капитального ремонта, да на борьбу с пылью и запустением всего две служанки, одна из которых к тому же моя горничная. И расширения штата слуг не предвидится. Я, как ты знаешь, сама не считаю зазорным брать в руки метлу и тряпку и этим, кажется, ещё меньше положенного почтения вызываю. – Я вздохнула и поспешила сменить тему: – Рута, кстати, рыбу твою любимую запекла; хорошо, что ты предупредила о приезде, я хоть как-то успела подготовиться.

– Да ну что ты! – меня ласково обняли и чмокнули в нос. – Разве я важная птица, чтобы устраивать приём по высшему разряду! У меня самые скромные запросы, ласточка моя, а ты – умница. С экономкой я побеседую, будь спокойна. Прости меня: не в таких условиях ты должна жить, Дэри.

Я вяло отмахнулась. Бейгор-Хейл начал разрушаться ещё при дедушке, Самарисе Данвеле. Земли уже тогда приносили невысокий доход, но молодой владетель Бейгора не стал искать способы исправить положение, а переехал в столицу, где семье Данвел принадлежал небольшой, но крепкий особняк. Там обзавёлся семьёй, там появились на свет обе его дочери: моя мама, а позже Ализарда. Замок же, долгие годы стоявший без хозяина, совсем загрустил. Меня привезли сюда где-то два с половиной года назад. Денег на восстановление некогда величественных стен не было. Прислугу мой супруг нанял в очень ограниченном количестве, поэтому никто и не требовал, чтобы каждое помещение замка было приведено в надлежащий вид. Хозяйские покои, несколько гостевых комнат, малая чайная, где я обедала одна или в компании редких гостей, рабочий кабинет да пустая библиотека, которую я оборудовала в свою мастерскую – вот, пожалуй, и всё, на что хватило усилий. Ещё был садовник, но одного немолодого брюзги не хватало на обширный, давно заросший парк. И привратник Олир, появившийся в Бейгор-Хейле позже. Этот, на мой взгляд, в штате вовсе не требовался, но мой муж Верген думал иначе и с моим мнением не считал нужным считаться.

Я личными средствами не располагала вовсе. Жалование слугам платил муж, а Лиз, сочувствующая и посвящённая в мои мечты и планы, при каждой возможности привозила мне хоть немного денег, но вовсе не на новую кровлю и восстановление западной лестницы я намеревалась их истратить.

Зато, при всей прижимистости Вергена, в жилых помещениях имелись магические светильники, а вода за считанные секунды подогревалась огненным камнем. И текла из труб: таскать наверх вёдра для наполнения большой глубокой купальной чаши больше не было необходимости. В какую сумму обходились эти удобства, меня не посвящали.

Я повела плечами, поправляя шаль, и вернула Ализарде ободряющую улыбку.

– Идём ужинать, Лиз.

Рута уже выставила на вышитую скатерть блюдо с рыбой, овощи и корзиночку с ароматным тёплым хлебом. Малая чайная комната мне нравилась: милый вид из окна, приятный оттенок обоев на стенах, тепло и достаточно светло днём. И пока ещё приличная обивка на мебели. Высокий приём здесь не устроить, так и не для кого: подруг после потери семьи у меня не осталось, соседи сюда с визитами не ездили, мужа всё устраивало как есть, Лиз умудрялась сочетать деликатность и чувство вины: Бейгор-Хейл теперь принадлежал ей, но вернуть ему былой лоск она не могла.

Верген, навещая замок, неизменно привозил с собой лакея и периодически – лекаря, то семейного, знакомого мне, то нового. Муж, наверное, больше моего надеялся, что новый опытным взглядом наконец определит, что за недуг мной владел и как с ним бороться. За четыре с лишним года исцеление так и не нашли и мою жизнь поддерживали гадкие на вкус зелья, но Верген упорно искал новых специалистов, а меня изредка таскал на консультации с именитыми целителями. Эти поездки я почти любила: они позволяли ненадолго покинуть Бейгор-Хейл.

Побочным эффектом моей неизвестной болезни были проблемы с памятью: порой я теряла целые куски жизни и не могла отличить видения от яви. Потому и посматривала Яола с брезгливой жалостью, разговаривая порой со мной как с неразумным дитём. Даже в Бейгорлауне, деревеньке у подножия замковых стен, в которую мне не дозволялось спускаться, и то шептались, что молодая хозяйка не в себе, оттого супруг и увёз её сюда. Я сносила всё это с равнодушием: если главную цель получится осуществить, шепотки и отсутствие должного уважения окончательно перестанут меня волновать.

– А твоя птица, Герта? – вспомнила Лиз, пока кухарка ставила перед нами тарелки и раскладывала приборы. – Всё ещё здесь, не улетела?

Рута неодобрительно поджала губы, а я только шире улыбнулась.

– Не дело это, дэйны, чтоб совы в хозяйских покоях жили и свободно по замку летали! Да в кухню! У меня там продукты, у меня там чистота и порядок, а эта сова, позвольте заметить…

– А эта сова на твою территорию клюва и не кажет, – напомнила я и сняла крышку с блюда. – М-м-м, айта Рута, вы сегодня превзошли саму себя!

Кухарка польщённо улыбнулась.

– Да, птица со мной, скрашивает мои серые дождливые будни. Выходные и праздники тоже. Лиз, сюда она не залетает; уж не знаю как, но порой кажется, что сова понимает человеческую речь. Она довольно неглупа и вовсе не носится бешеным стрижом по всему замку, как хочет показать Рута. Так что никаких… птичьих неожиданностей ни на коврах, ни в тарелках, ни в причёсках, – со смехом закончила я.

Рута неодобрительно закатила глаза и степенно удалилась.

Мы принялись за еду. Рыба действительно удалась, овощи на углях тоже; я потом потихоньку отложу немного спаржи и баклажанов для своей совы, неожиданно оказавшейся той ещё гурманкой. Нет, от всяких личинок и мелких грызунов сова-мелюзга тоже не отказывалась, но к еде человеческой оказалась удивительно неравнодушной. И я быстро привыкла потихоньку таскать с кухни овощи, сухофрукты (и сладкоежка к тому же!), а то и немного мяса.

Обитала сова в моей спальне; Верген, помнится, поворчал недовольно, но клетку привёз, а нанятый плотник, чинивший покосившийся сарай, за небольшое вознаграждение от меня лично согласился выточить птице пару жёрдочек и приладил их на стены. Клетку сова предпочитала открытую, нередко дремала там. Учитывая разошедшийся дождь, моя пернатая подруга, скорее всего, уже вернулась под крышу: в моём окне было вырезано специальное отверстие, которое я почти всегда держала открытым.

За едой мы обсуждали всё на свете: моду, за которой больше не следила я и которая неизменно интересовала тётушку, сплетни вокруг самой Ализарды, тянувшиеся за ней шлейфом с юных лет. О ней, даме красивой и всё ещё молодой, но незамужней, болтали разное, только Ализарду это не волновало, к ней удивительным образом не прилипала никакая грязь. Она лишь посмеивалась и пожимала точёными плечиками. Потом я хвасталась новой картиной, творением рук своих, размещённой в этой же комнате в нише.

– За последнюю твою работу, кстати, хорошие деньги дали, – заметила тётя с улыбкой. – Я привезла, отдам. Уже вторую картину покупают в столичные дома. Неплохо, очень неплохо, Дэри! Глядишь, и интерьеры императорского дворца украшать начнут.

– Не хотелось бы, – отказалась я.

Голову сдавило раскалённым обручем и тут же отпустило; Лиз виновато наморщила нос.

– Прости, чушь несу! Совсем не подумала, так обрадовалась, что твои работы ценят всё больше!

– Привлекать внимание императорского двора и самого Ландера – последнее, чего я хочу, – пробурчала я и поспешно обняла ладонями чашку с горячим чаем. – Для императора и его окружения я сгинула почти шесть лет назад, и пусть всё так и остаётся. Другое имя, другое лицо ещё не гарантия, что… Словом, не надо привлекать внимания, Лиз. Я, безусловно, мечтаю покинуть это место, но оставшееся время хотела бы провести в покое и безопасности.

Ализарда выбралась из-за стола и обняла меня, прижала голову к себе.

Эту тему мы с ней старались не трогать. Слишком больно до сих пор.

Когда я пришла к себе спать, маленькая сова уже сидела на жёрдочке возле моей кровати и резво перелетела поближе, стоило мне достать свёрток с едой. Я скормила пернатой подруге спаржу, поглаживая по пёстрой голове, за что получила клювом по пальцам. Не сильно, но предупреждающе. Так птица выражала ревность к гостям и моё длительное отсутствие в спальне.

– Угу, – вслух отозвалась я. – Сама-то летаешь свободно где вздумается, чирикаешь там со всеми подряд, а мне…

Сова повернула голову и уставилась немигающими жёлтыми глазищами с большим зрачком.

– Хорошо, не чирикаешь, – примирительно поправилась я. – Но свободы у тебя больше! Моя ограничена замком.

Птица издала ряд пронзительных резких звуков, мало напоминавших звонкое щебетание. Хотя нет, в ушах у меня зазвенело. Кажется, меня от всей широкой птичьей души обругали. В ответ на тираду я положила на ладонь оранжевый кружочек кураги. Птица склонила голову, внимательно оглядела лакомство, с некоторым презрением посмотрела на меня и переместилась на колени; маленькие лапки щекотно царапнули ноги сквозь ткань юбки. Я улыбнулась и погладила серо-бурые пёрышки, щедро окроплённые светлыми пятнышками. В этот раз мою ласку приняли благосклонно, как и угощение.

Тётя прогостила в Бейгор-Хейле всего ничего, уже на третий день засобиралась обратно. За проданную картину она передала целых пятнадцать верингов, почти в полтора раза больше обычного. Замечательно. Посетовала, что из готовых у меня есть всего три совсем маленькие работы: за них много не выручить. Впрочем, те знатные дэйны из Гельдерта давали надежду и на будущих щедрых ценителей своеобразного моего искусства.

Мы говорили, говорили, вспоминали, деликатно обходя самое больное, немного помыли косточки моему мужу, как же без этого, и постоянно хохотали. Благородная дэйна Ализарда Данвел – женщина-праздник, способная разогнать самые тяжёлые тучи.

Когда она уезжала, туч не наблюдалось, небо над башнями замка нависало низко, но всё ещё сохраняло яркую летнюю лазурь. Я вышла проводить, но к внешним воротам не пошла, остановилась у внутренних.

– Приезжай почаще, Лиз, – в который раз попросила я, зная ответ наперёд.

Тётя его не стала озвучивать, просто виновато и грустно улыбнулась.

– Козёл твой Верген, – только и сказала она.

– Лучше здесь, чем в какой-нибудь закрытой лечебнице, – в который раз напомнила я. – Даже если там стены без трещин и крыша не дырявая. В последнем, впрочем, не уверена.

– Ох, Дэри… Береги себя, ласточка. И не забывай принимать лекарства, ладно? Мы обязательно что-нибудь придумаем!

Я криво улыбнулась и пошла в дом.

Отраву, именуемую лекарством, я действительно принимала регулярно, хотя потом страдала от приступов тошноты, противного головокружения, а иногда и чехарды с памятью. К счастью, длились приступы недолго. Без этих снадобий возвращалась лихорадка, природы которой целители не знали. Накрывало так, что имей я силы самостоятельно доползти до галереи, выходящей на обрыв – доползла бы. Без лекарств я чувствовала себя попавшей в кипящее болото. Горела, плавилась и задыхалась, голова взрывалась тысячей пузырьков, по венам бежал жидкий огонь, и кружилась, падала сухим осенним листом, и падение было бесконечным. Не было сил звать кого-то на помощь: последний раз я пыталась прекратить всё это здесь, в стенах Бейгор-Хейла, год назад или около того, но в тот момент в замке находился муж, к досаде или к счастью. Вытащил. После, конечно, отругал и грозился нанять помощника, который стал бы собственноручно вливать в меня те микстуры и зелья, а я смотрела в испуганные тёмные глаза и ощущала прикосновения мягкой влажной ткани к своему лицу, шее, груди. Больше я предписания лекаря не игнорировала. Лучше уж помучиться тошнотой и головной болью, чем ждать, пока то болото засосёт и растворит в себе окончательно.

Очередное издевательство над слабым телом, не желавшим исцеления, я провела как раз в день отъезда Ализарды. Маленькая пёстрая сова следила за игрой бликов на пузырьках из гранёного стекла, пока я смешивала порошки и переливала ядовитого цвета зелье в мерный стаканчик, и отказывалась улетать охотиться, пока я валялась в постели с дивным зелёным цветом лица. Я гладила пёстрые пёрышки, и становилось чуточку легче.

Утром я снова была бодра и могла вернуться к любимому занятию.

Рисовала я неважно, но для будущих картин всё равно делала наброски, как умела. Потом садилась перебирать нитки, и эта подготовка нравилась не меньше самого процесса. Верген ворчал, что моё рукоделие затратно, но материалы заказывать не запрещал. Тётя находила готовые работы очень милыми, несмотря на деревенский стиль, но раз от раза я всё аккуратнее и филиграннее выкладывала шерстяную нить, смешивала оттенки словно мазки краски, создавала нужного объёма и формы рельеф, и в какой-то момент нашёлся заинтересованный покупатель. На такое я не рассчитывала; у меня просто было слишком много свободного времени, ещё больше тоскливого одиночества, а каждая вырученная с продажи картин монетка приближала к тайной цели.

Я расположилась в старой библиотеке, ставшей мастерской, и туда же прилетела моя совушка, требовательно постучав с наружной стороны окна. Я старалась не допускать птицу в библиотеку, птица, в свою очередь, пыталась дорваться до пряжи с поразительным упорством. Любила поиграть с яркими нитками.

– Ты не сова, ты сорока, – ворчала я.

На меня ответно ворчали на птичьем языке.

– Ладно, ладно, не сова – сыч!

Это и был сычик, совсем небольшой, умещавшийся в ладонях, но я с первого дня звала его со и маленькой лапушкой: была в облике птицы определённая нежность черт, что ли.

Нашла я птицу во дворе после грозы, мокрую, с перебитым ощипанным крылом, с обрывком грубой верёвки на лапке. Ох и клевалась эта мелкая задира, когда я впервые взяла её на руки! Мейда, моя горничная, не стесняясь, постучала себя кулаком по лбу: совсем, мол, госпожа умом тронулась, но я тогда рявкнула на неё, и старая плетёная корзинка с крышкой, а так же охапка соломы и чистых тряпок нашлись быстро. Садовник Саркен подсказал, как вправить крыло и пригрозил натравить на полумёртвую птицу замкового кота, если птица не утихомирится, пока мы освобождаем израненную лапку от огрызка верёвки. Всё остальное пришлось делать мне самой: бешеный сычик не подпускал к себе никого, хотя взлететь не мог. Как-то, ругаясь по-очереди на человеческом и птичьем, мы всё-таки договорились, что я попробую помочь.

Выходила. Птица осталась жить в замке, ловко избегая встреч с котом Шершнем и более крупными пернатыми. Корзинки же сова категорически не признавала, боялась даже. Когда я, устроив внутри мягкое гнёздышко, попыталась посадить туда пернатую мелочь, эта мелочь верещала как подстреленная, кусалась и царапалась, и летели на пол маленькие пёстрые перья. Пришлось сооружать ей подобие гнезда на полу, на которое круглые жёлтые глаза смотрели с осуждением и пренебрежением. Намучилась я с птичьими капризами в первое время, но зато все эти хлопоты отвлекали от собственных бед.

– Выпусти птицу, зачем ты её к рукам приучаешь? – бурчал Верген, вручая просторную клетку с большой дверцей. – Неужели кота недостаточно?

Кот, к слову, в Бейгор-Хейле жил совсем не ручной, обретался преимущественно на нижнем этаже и любил охотиться как на мышей, так и на голубей. Пернатая моя подруга благоразумно держалась от усатого бандита подальше.

– Чем может помешать маленький сычик? – удивлялась я. – Да и не держу, она сама не улетает.

– Что ж, надеюсь, что эта сова не станет, подобно коту, таскать тебе мышей в постель.

Допустим, в мою постель Шершень никаких мышей ни разу не приносил. От совы не было никаких гостинцев, ни мышей, хвала пресветлой Велейне, ни насекомых. И Верген со временем свыкся, точнее, перестал эту пёструю мелочь замечать; это было нетрудно, учитывая его визиты раз в три месяца, вряд ли чаще.

В библиотеке я провела почти весь день, нанося на будущую картину линии и штрихи шерстяной нитью. Сове со временем надоело играть и следить за монотонной работой, и она попросилась на улицу.

Перед сном я вышла подышать воздухом на длинный полукруглый балкон, нависающий над обрывом. Дышала и любовалась ночным небом. Поплотнее запахнувшись в пушистую шаль, я долго смотрела в темноту, вспоминая первые годы брака. Упорные попытки Вергена разбудить мою магию, эксперименты, не всегда приятные, обвинения в абсолютной никчёмности, оскорбления. Он и не скрывал, что за помощь осиротевшей девчонке хотел получить своё: одарённую жену и мать его будущих детей-магов. Магов у нас было немного и они высоко ценились.

Верген получил чуть больше чем ничего. Жену с так и не раскрывшимся даром, подхватившую редкий недуг, и никаких детей.

С убегающих к горизонту горных вершин наползал холод, и толстая шаль перестала удерживать тепло. Вздохнув, я вернулась в дом, в длинный коридор с низкими потолками, едва освещаемый парой чадящих настенных факелов. Надо успеть к себе до того, как они погаснут; новых никто не принесёт, и, пусть я не боялась бродить под каменными сводами, оставаться в кромешной темноте всё же не любила. Эксперименты Вергена в первый наш год включали в себя и такое, долгое лежание на жёсткой неудобной плите в абсолютной темноте, наполненной шорохами и тихими мёртвыми голосами. Приятного мало. Он просил сконцентрироваться, почувствовать, как течёт по каналам сила. Так убедительно рассказывал, словно проходил всё это сам. Надрезы на коже и насильно влитые обжигающе-горькие эликсиры концентрации помогали мало.