Полёт совиного пёрышка

Рене помолчал, подставил лицо ветру. Я немножечко подмерзала через все слои одежды и кокон пледа, а он стоял в распахнутой куртке, на открытой шее влажно поблёскивал кулон – и ни единого признака дискомфорта. А ведь в Альнарде почти круглый год лето, маленькая страна за полукольцом гор не знала снега и проливных дождей.

– А теперь? – вдруг спросил сыч. – Какого мужчину ты хотела бы видеть рядом теперь?

– Никакого, – отрезала я, когда закончила таращиться на непонятливого вельвинда, хлопая ресницами. – У меня теперь, если ты забыл, муж. И как бы я не мечтала о свободе от него, никто нас не освободит друг от друга. До последнего вздоха, вот так. Нет, исключения в законе, конечно, есть, но причины для расторжения брака такие, что… словом, это не мой случай. Может, уже вернёмся под крышу? Прохладно тут.

– Да, сейчас… Ветрено тут, согласен, но хорошо. Иди сюда, теплее будет.

Прежде чем я успела что-то ответить, Рене обхватил меня вместе с пледом и прижал спиной к себе. Я дёрнулась. Для порядка. Потому что по телу сразу же прошла волна тепла, а в объятии сыча я никакой угрозы для себя не почувствовала. Он действительно хотел только поделиться теплом.

– Жаль, – выдохнул он мне в макушку. – Что ты, продолжая строить смелые планы, упорно обрекаешь себя на одиночество. Я уверен, что раздобыть «ключ» и снять запирающее заклинание с замковых стен у нас получится. А дальше…

– А дальше я хочу к морю, – напомнила я. – Я очень давно не видела моря. Поселюсь в приморском спокойном городке, где белые домики с зелёными крышами, цветущие магнолии и наглые чайки. Сниму жильё… мне немного надо.

Рене как-то резко покивал, задевая меня подбородком.

– Да-да, ходить на берег смотреть закаты и рассветы, вязать шаль и плести картины, может быть, начать приятельствовать с соседкой, не любящей совать нос в чужую жизнь, и ходить к ней на чай с лимонным кексом. Дэри! Тебе не семьдесят лет, чтобы одиночество скрашивала пожилая соседка и лимонный кекс!

Я развернулась в его руках, насколько смогла, столкнулась с негодующим янтарным взглядом.

– А чего мне хотеть в оставшийся срок жизни?! Я не гожусь для подвигов и великих свершений, я не жажду мести императору, хотя желала ему смерти и сыпала проклятьями в его сторону, и не надену траур, если объявят о его смерти. Я просто хочу покоя, но такого, который вольна выбирать сама. А не вот эту навязанную заботу с ржавым привкусом решёток на окнах. И нет ничего ужасного в любовании закатами и вязании шалей и пледов.

– Не согласен. – Сыч дёрнул руками, прижав меня к себе сильнее. – Тебе нельзя одной.

Я дёрнулась, чтобы Рене ослабил хватку и он, спохватившись, разжал стиснутые руки. Замер на несколько секунд, прислушиваясь к чему-то, закусил губу. Глаза смотрели мимо меня, на снежные пики.

– А с кем можно? – издевательски уточнила я. – Намекаешь, что в оставшиеся годы жизни надо пуститься во все тяжкие? Забыть о чести и морали, завести интрижку, а то и не одну? Бери от жизни всё, да?

– Почему интрижку-то? – обиженно переспросил Рене, отворачиваясь от темнеющих в стороне гор.

– Потому что, как бы далеко я не сбежала, я останусь замужем и никаких новых отношений не построю.

– Ерунда.

Я выпростала из пледа руку и покрутила перед носом вельвинда оголённой кистью. Той, на которой вился брачный узор.

– Да не такая уж ерунда, Рене. Поэтому тихий городок, беленький песочек и красивые рассветы с закатами. Разве что… Я помню про тебя, моя маленькая сова. Если всё получится, я обязательно потрачу всё оставшееся время на поиски мага.

– Не зови меня совой.

– Сегодня не буду, – проявила я покладистость. – Вернёмся? А то ты поесть не успеешь…

Руки, обнимающие плед, разжались, и я поспешно шагнула в сторону.

– Всё должно быть не так, – сказал сыч мне в спину, заставляя обернуться. Шагнул следом, с явственным сожалением покидая смотровую площадку. Подошёл, подхватил ладонь, потому что дальше начинались ступеньки, а темнота вокруг разлилась чернильная. – Мне безумно приятна твоя забота и твоё желание помочь снять заклятье. Когда ты так веришь, и у меня сомнений не остаётся… Но за моей проблемой ты забываешь о своей.

Мы выбрались обратно на внешнюю галерею, Рене придерживал мой локоть, отлично ориентируясь в кромешной темноте. Я видела лишь его силуэт и тыквенно-жёлтый мерцание: впервые обратила внимание, что его глаза светятся в тьме.

– О которой?

– Я не согласен с твоим сроком жизни, лиро. Рано смиряться! Мы… Я из-под земли достану грамотного целителя, который сможет тебе помочь. Я не верю в неизлечимость твоего недуга.

– Лиро – что это? Или кто?

За отвлечённым вопросом я старалась унять разошедшееся сердце. Так хочется окунуться в новую надежду, слыша такую страстную уверенность!

– Это... – Рене очаровательно запнулся. – Обращение к девушке, женщине, принятое у нас. Вежливое. Ты должна жить, ласточка. Долго-долго. Я хочу, чтобы ты жила.

– Я живу, – буркнула я. – И просила же: никаких ласточек.

Рене остановился, мне показалось, снова прислушался к чему-то. Да, попасться на глаза слугам совсем не хотелось. Они должны спать в это время, но ничего нельзя исключать. Но показалось, что сыч обратился в сторону башни, с которой мы только что спустились.

– Что такое? – не выдержала я.

– Показалось, – рассеянно отозвалась темнота.

– Рене, давай так… Сначала решаем вопрос с возвращением тебя в тебя, а потом уже разбираться с моими недугами. Не думай, что я не хочу исцеления и другой жизни. Хочу. Но боюсь обнадёживаться. Прогулка-то тебе понравилась хоть немного? – перевела я тему, цепляя на лицо улыбку.

Он крепче сжал мою ладонь.

– Больше, чем немного.

Лично мне казалось, что прогуляться человеком в замковом саду было бы гораздо приятнее. А ещё лучше днём, когда видно клумбы, дорожки, лесенки и перекинутые через ручеёк мостики. Но уж как есть.

Пройдя почти всю галерею, я остановилась у последнего арочного проёма, чтобы снять плед. Рене понятливо принялся помогать, молча и сосредоточенно. Я чувствовала случайные касания пальцев, по звукам только догадывалась, как он складывает мягкую тёплую ткань. Подняла меховой ворот жакета, пряча от вечернего холода подбородок.

– А как будет вежливое обращение к мужчине по-вашему?

– Что? – рассеянно отозвался сыч.

– Лиро – к женщине. Почтительно, ты вроде это имел в виду. К мужчине так же или свой вариант?

– Лирэн, – тихо сказал Рене.

Птичьи глаза во мраке так и светились.

– Лирэн, – я попробовала новое слово на вкус. – И я могу обращаться так к тебе?

– Я был бы очень рад, – раздалось возле самого моего уха. Голос у него сделался странный. – Дэри, я… Можешь потом мне врезать.

– Заче…

Мой затылок обхватила прохладная ладонь, и я вдруг близко, очень близко, нос к носу оказалась к вельвинду. Вторая рука обхватила за плечи, а я свои даже поднять не успела. Первое прикосновение губ оказалось вопросительным, тихой просьбой, но только самое первое, очень короткое. Я ошеломлённо вдохнула, а Рене, немедленно этим воспользовавшись, поцеловал по-настоящему.

Что-то с мягким шелестом скатилось к ногам. Наверное, плед.

Оттолкнуть удалось не сразу: полностью поглощённый процессом, моих жалких попыток сыч не замечал, а моей единственной, впрочем, совершенно неуместной и бессвязной мыслью было, что поцелуй, оказывается, бывает приятным. Сколько-сколько этот крылатый-бескрылый просидел в своей птице? Вот же…ррох!

В темноте я слышала его тяжёлое дыхание и видела лихорадочно сверкающие глазищи, нечеловеческие, завораживающие… Тьфу!

– Прекрати!

Шипела я поздно: Рене уже остановился, но отстранился всего на полшага, на расстояние втиснутого между нами кулака. Так себе предупреждение.

– Прекратил, – подтвердил сыч не без сожаления.

Поднял покрывалко.

Я шагнула под арку, ближе к источнику неяркого света, факелу на стене. Освещение, подпитываемое магией, в этой части замка не использовалось. В неверных отблесках огня птиц казался каким угодно, но не пристыженным и не раскаивающимся, зато я остро жалела о брошенной в спальне, такой нужной, такой замечательной кочерге.

– Бить тебя я не стану. Но если ты ещё раз… – сердито начала я и осеклась, услышав собственный сиплый голос.

Ужас какой.

– Ты же ответила, – хрипло возразил Рене.

– Неправда!

– Правда.

Правда.

Кошмар.

Он прижал пальцы к своим губам, утратившим обычную бледность.

– Невозможно удержаться, лиро.

– Да что на тебя нашло?!

Дурацкий вопрос: восемь отвратительных лет вне привычного тела и наше совместное обитание под одной крышей, вот что.

– А ты не догадываешься? – звенящий шёпот Рене прорезал непроглядную темень. Один из факелов в длинном коридоре погас, двигаться приходилось наощупь, но я упрямо не давала вельвинду свою ладонь. – Дэри, слепой бы заметил: я тебя…

Видимо, в этот момент он остановился передо мной: я с размаху наступила ему на ногу.

– Это я тебя..! – быстро возразила я, отступая назад. – Я тебя сегодня точно покалечу! Иди рядом, пожалуйста!

Рене молча ухватил меня за пальцы и без возражений пошёл рядом. Установившееся сосуществование ломалось тонким льдом в неосторожных пальцах, но вот к этому, едва не прозвучавшему негромким голосом, я была не готова.

– Послушай. Я, быть может, ответила бы на ухаживания другого мужчины, не будь я уже замужем! Не надо напоминать, какой неправильный у меня брак, сути это не меняет: я приносила брачные клятвы, Рене!

– Но разводов у вас не существует! – воскликнул он. – Что теперь, похоронишь себя ради соблюдения этих клятв, которые твой гадёныш ни во что не ставит?!

Я упрямо тряхнула головой.

– Никогда больше так не делай!

– Да я теперь думать ни о чём другом не могу!

Надо было врезать, как просил.

– Рене!!!

Возмущаться я старалась потише, помня об осторожности. К счастью, никого из прислуги мы не встретили, только попался навстречу Шершень, деловито спешивший по своим кошачьим делам, горделиво подняв роскошный хвост.

Дверь комнаты я открывала, полная сомнений. Может, отселить его в соседнюю пустующую спальню? Утащить у Яолы ещё один ключ… После чего, пожалуй, экономка всё же задумается, куда подевалась добрая часть её связки, а там и до разоблачения недалеко.

– Ладно, я поторопился, – без малейшего смирения буркнул Рене мне в спину и сам прикрыл за собой дверь, старательно запер, подобрал кочергу, повертел в руках и убрал в угол возле двери.

Другого извинения от него не последовало. Заниматься имперским мы уже не стали; я поставила на столик скромный ужин, припасённый заранее, и кувшинчик с питьём, к которому птиц немедленно приложился. Я осторожно приткнулась в свободное кресло.

– К тому же по обрывкам сведений, которые удалось из тебя выудить, целой картины о тебе у меня никак не складывается, – попеняла я. – Почему скрываюсь я, ты уже знаешь, а по какой причине ты не хочешь или не можешь вернуться в Альнард, мне неясно. Что ты натворил, почему опасаешься показаться своей семье на глаза, что за семья, в конце концов…

– Не опасаюсь. Я уже говорил: не убивал, не подставлял, не грабил.

– А ридены и веринги таскаешь очень ловко!

– Дурное влияние бродячего цирка, – криво ухмыльнулся Рене. – Семья… хорошая. Это я по молодости был бестолочью безмозглой. Есть вещи, за которые стыдно. Мать из высокого дома, если по-вашему, она знатная особа, отец из охотников.

– Мезальянс? – удивилась я.

– Ну почему… У нас охотников очень уважают и ценят, мама ради него от выгодного союза отказалась и ни разу о своём выборе не пожалела.

Я нахмурилась: Рене отвечал на мои вопросы так, что задавать следующие становилось всё более неудобно. За что же ему стыдно-то!..

– Чем же ты так позорил родителей? – больше себя, чем его, тихо спросила я.

– Детская ревность – страшная вещь, – спустя короткое молчание отозвался Рене. – У нас с братом почти десять лет разницы, я долго не мог смириться с его появлением. Мне казалось, я ушёл на второй план, стал не нужен.

Я ждала дальнейших откровений, пыталась понять, что же такого отвратительного вытворял парень, но ничего больше не дождалась. Я слишком мало его знала, чтобы судить наверняка, но не производил Рене впечатление мерзавца и подлеца. Вот за то, что руки распускал, стоило ответить оплеухой, а в остальном…

– Понятно, что ничего не понятно, – вздохнула я. – Охоте отец научил?

Вельвинд покачал головой, пропустил меж пальцев камешек на шнурке.

– Нет, конечно, много рассказывал, брал с собой в лес, показывал следы, мне тогда лет шесть-семь было.

– А потом?..

– А потом нет.

Первого хнума Рене, если не врал, добыл в шестнадцать…

– Давай, пожалуй, всё же займёмся твоим имперским, – решил сыч. – Полчаса у меня точно ещё есть.

Я растерянно моргнула, а он уже вытаскивал из ящичка книги.

К несказанному признанию мы больше не возвращались. Я несколько раз садилась писать Ализарде: одним из самых простых и быстрых способов достать нужные сведения о магах было обращение к ней. Лиз умела очаровывать и спрашивать так, что ей трудно было отказать, и Лиз жила в столице и имела полную свободу передвижения. Вот только впутывать её в свои дела не спешила. О моих планах побега она знала, а о существовании Рене – нет. И я бы доверила Лиз эту тайну, но Рене напоминал: тайна не любит большого количества участников, иначе перестаёт быть тайной.

Рене вообще вёл себя беспокойно, улетал нечасто и ненадолго, а в комнате не спешил забираться в клетку, то замирал неподвижно с открытыми глазами, то вертелся около меня. Я подобрала с пола несколько выпавших перьев, по привычке сложила в шкатулку, рассмотрев каждое: вдруг?.. Но ничего особенного в пёрышках не было, а птица не спешила оборачиваться человеком насовсем. Прогуляться по саду я выходила всего дважды, слишком ветрено стало в замке. Чуть спокойнее было гулять на галерее, но в каждую из прогулок меня сопровождал сычик, бесцеремонно садясь на плечо. Обманчиво-вальяжный котище, не упускавший случая добраться до лакомой добычи, в одну из вылазок пробежал мимо, даже не повернув головы. И я ни с того ни с сего начала испытывать неясную тревогу, передавшуюся, кажется, от маленькой совы. Засыпала и просыпалась, чувствуя приближение беды, но не улавливая направления. Верген нагрянет раньше срока и я не успею спрятать Рене? Притащит с собой очередного костолома, после осмотра которого я неделю буду приходить в себя? Болезнь выпустит новое щупальце, ядовитее прежних?

Определённые знаки сычик всё же подавал. Например, по-особому махал крыльями, оповещая о скором превращении, чтобы я успела вынуть из тайника его одежду и отвернуться, позволяя человеку прийти в себя, от души ругнуться и одеться. В этот раз никаких ругательств не прозвучало.

– Успел, хвала всем богам, и вашему пакостному Мардену тоже! Ясного вечера, Гердерия.

– Обычно ясным называют утро, – мягко поправила я и повернулась, определив, что птиц уже успел прикрыть наготу.

– Приходил бы утром – было бы ясное утро, – нервно согласился Рене. – Дэри, послушай. Я очень боялся опоздать, ведь никакого режима обмена телами с этим вредным воробьём у меня нет, но, к счастью, всё получилось. И хорошо бы хватило времени! Если ты умеешь договариваться с вашей милосердной богиней – самое время просить.

Я как раз доставала свежее полотенце для него: в прошлый раз вельвинд не успел «почистить пёрышки» и, я знала, непременно захочет принять ванну сейчас.

– О чём? Что случилось, Рене?!

Он выглядел непривычно серьёзным, сосредоточенным и отсутствующим одновременно, в криво зашнурованной на груди рубахе, с пятнышком грязи на скуле.

– Каменный великан просыпается.

– Кто?!

– Так у нас говорят: великан ворочается во сне, тревожа горы. Иначе говоря, будет землетрясение.

Я распахнула глаза.

– Но… Я ничего не слышу.

– Я слышу. В этом замке есть надёжное укрытие? Надо отвести твоих людей туда.

– В подземельях, – кивнула я, чувствуя, как под кожу холодком заползает тревога. – Они зачарованы и способны выдержать даже конец света.

Вельвинд рассеянно хмыкнул.

– Очень надеюсь, что до конца света не дойдёт. Беги в укрытие, Дэри. Уводи слуг и спрячься сама, и прошу тебя, будь осторожна.

Он бегло погладил меня по щеке, быстро отдёрнул руку. Я выронила полотенце.

– Погоди, а ты?!

– А я попробую его остановить, – очень серьёзно сказал сыч. – Мне надо на ту башню, оттуда удобнее всего… Если не справлюсь, заденет не только твой замок, но и деревню внизу, и река не остановит… Предупредить Бейгорлаун не успеваем, значит, я должен успеть успокоить вашего великана, усыпить… Уходи, Дэри, и сиди тихо-тихо. Нет времени на споры и уговоры. Уходи, скорее.

– Ты с ума сошёл?! Как ты будешь останавливать…это?! Ты же говорил, что магия тебя покинула, а здесь иначе никак!

– Можно иначе, надо пробовать. Дэри, ты сама справишься или мне тебя проводить и проследить, чтобы все люди спрятались?! – рявкнул он.

– Нет, я…

Рене кивнул, открыл дверь, огляделся и бесшумной тенью выскользнул в коридор. Когда я вылетела следом, увидела лишь тёмный силуэт в конце.

Бейгор-Хейл выдерживал все капризы гор. Снежные лавины обходили замок и деревню внизу стороной, камнепады случались далеко отсюда, не угрожая нам: предки Данвелов умели договариваться с местными богами и природой, сами либо с помощью приглашённых магов. Самарис Данвел не умел; разрушения замок получил по его вине, приняв на себя всю боль от предательства айты Синри, матери Лиз, сбежавшей от мужа с каким-то молодчиком, оставившей маленькую дочь и больше о ней не вспомнившей. Но защиту подземных помещений гнев и обида деда не сломали, на совесть выстроили ту защиту: я немного понимала в светящихся знаках, нанесённых на стены и двери, но ощущала их силу и видела их целостность.

Я понеслась вниз, чтобы предупредить слуг. Яолу и Нальду очень удачно застала на кухне, кое-как совладав с голосом, велела спускаться в подземелья.

– Какие ещё подземные удары? Что вы выдумываете, дэйна? – всплеснула руками экономка.

Я стремительно обернулась у выхода из кухни.

– Хочешь дождаться подтверждения моим словам здесь? Живо найди Мейду и садовника! И Олира сюда срочно! И все в укрытие! Если мне что-то померещилось, посмеёмся потом вместе!

Яола открыла было рот, у неё нередко было по десять возражений на каждое моё распоряжение – и сомкнула губы. Слуги собрались быстро, пусть и ворчали на разыгравшееся воображение не совсем здоровой хозяйки. Все вместе мы спустились по уцелевшей лестнице, я вставила в замочную скважину ключ, у следующей двери, подсвечивая себе подсвечником, положила в небольшое углубление ладонь, шепнула давно и прочно заученную формулу. Камень под ладонью вспыхнул голубоватым сиянием, признавая право находиться здесь. Дверь со скрежетом распахнулась, по обеим сторонам от неё зажглись светильники; я и забыла, что в этой части подземелья магия оставалась не только заключённой в стены. Не выбирая, я толкнула первую же по коридору дверь, быстро заглянула внутрь, убедилась, что магия не позволила помещению прийти в запустение и зарасти пылью и паутиной: нет, относительно чисто, свет есть, есть на чём посидеть, пережидая, пока горы успокоятся, запас воды есть. Слуги без пререканий вошли, а я направилась к выходу.

– Подождите, дэйна Гертана! А вы?! Куда вы? – взвизгнула впечатлительная Мейда.

– А я спущусь к вам через несколько минут, – пообещала я, прикрывая дверь.

Зная, что не сумею это обещание выполнить: несмотря на страх, я должна была убедиться, что с вельвиндом ничего не случилось. И молилась, чтобы он ошибся.

Когда я поднималась по лестнице, на два удара сердца показалось… Наверное, показалось, ведь если подземный толчок.. . Да нет, быть не может. Но юбки я подхватила и к смотровой башне бросилась бегом.

Он был там, на самом ветру, в одной дедовой рубашке: тёплую куртку в спешке забыли в комнатах. Я плотнее запахнула на груди шаль, ступила на круглую площадку, приготовившись спорить и отстаивать право находиться рядом.

Сливающиеся с горной породой стены Бейгор-Хейла накрывала ползущая с гор темень, но фигуру Рене я различала на удивление хорошо. Он не оборачивался на мои шаги, не спешил возмутиться и кричать, чтобы убиралась в безопасное место, он просто застыл истуканом со слегка отведёнными в стороны руками, обратившись лицом к далёким снежным вершинам, и ни холод, ни порывы ветра его не волновали. А потом я услышала шелест катящихся камней, вздрогнула, начала искать источник звука. Следом раздался тихий, ровный монотонный гул и, когда я от накатившего ужаса готова была вцепиться в Рене и всеми правдами и неправдами утащить его с башни, вдруг поняла, что источник звука не там, по ту сторону ущелья, а прямо здесь. Он рождался из горла альнардца, жителя гор.

Отрешившись от мира, Рене…пел.

Глава 7

Я сидела на холодных камнях, привалившись плечом к шершавой стене. Тело затекло от неудобного положения, но я продолжала сидеть, не шевелясь, и всё ждала, когда Рене очнётся. Держала на коленях его голову, гладила по растрёпанным волосам, беззвучно торопила поскорее открыть глаза или как-нибудь ещё дать понять, что он жив. С последним звуком Рене тяжело осел на пол, я каким-то чудом успела придержать его голову от столкновения с пыльным камнем, опустилась рядом. Он был горячий, просто пылал, даже пряди волос казались нагретыми, тогда как я, напротив, стучала зубами от пронизывающего холода, но бросить его такого не могла.

Это была самая странная песнь из всех, что я когда-либо слышала, ни на что не похожая. Полная силы, она завораживала беспорядочным нагромождением звуков, из которых минута за минутой начала вырисовываться некая мелодия, поразившая совершенной гармонией. В ней было всё: ласковая просьба, птичьи трели, восход и движение облаков по небу, дождевые капли и ночной звездопад. Уверенность. Повеление. И Бейгор покорился, притих, и только эхо бродило от камня к камню, от скалы к скале. Всё, чего касался взор, заполнял негромкий, льющийся воздухом и светом голос Рене, разгоняя осеннюю темноту. Но я откуда-то знала: ни в подземельях, ни ниже, в домах Бейгорлауна, пения не слышали.

И ещё я убедилась, что сыч не выдумывал: что-то такое, идущее к человеческому жилью, я почувствовала. Нет, больше никаких колебаний и толчков, и ни единой трещины на стенах, но… И я стояла очень тихо, дыша через раз, чтобы не мешать, не отвлекать ни единым вдохом. Не знала, сколько это длилось, время слепилось в один ком; ничего не было, кроме песни.

А потом он свалился мне под ноги, обессиленный, с бисеринками пота на лице, охваченный жаром, хотя кожа оставалась бледной. Я быстро оставила попытки растормошить его, привести в чувство, но перепугалась не на шутку. В тот момент я готова была бежать за слугами, привести их наверх, требовать, чтобы перенесли в жилое крыло, бежали за знахарем – жил там один, врачующий травами да заговорами, но лучше, чем ничего. Но Рене шевельнулся, судорожно глотнул промозглого воздуха, с усилием распахнул глаза, облизал сухие губы.

– Воды нет? – с затаённой надеждой проскрипел он.

Я больше угадала, чем услышала, что он спросил. Помотала головой.

– Что это было?

Сыч медленно, слабой рукой перехватил мою ладонь и прижал её к своему лицу. Выложился он весь, до последней капли; просто удивительно, невероятно, откуда в нём вообще взялись эти крохи магии. Да и крохи ли, раз хватило отогнать беду?

– Получилось, – сообщил он полувопросительно. – Каменный… великан уснул, всё успокоилось… ничего не будет.

В детстве мама рассказывала мне множество сказок; каменные великаны в них не фигурировали, но упоминания о диковинном народце были. О подземных пещерах-лабиринтах, полных золота и голодных чудищ, призрачных огнях и заблудившемся эхе. Маленькой я слушала с восторгом, но не верила: сказки и сказки. Надо потом расспросить Рене, возможно, в альнардских сказаниях есть что-то общее.