Божественный Цезарь

Они могли бы стать с Катилиной союзниками — ибо этот человек обладал многими достоинствами — умом, смелостью, твердостью. Вот только расчетливостью он не обладал. Но что мешало ему несколько лет спустя воевать легатом в Галлии, а затем — получить консульство из рук самого Цезаря? Разумеется, в их союзе Катилина мог занять лишь второе место.

— Не находишь, что мы схожи с тобой, Гай Юлий? — скривил тонкие губы Катилина. — Оба — патриции, с юности в долгах без надежды их вернуть, разве только как грабежом, оба желающие странного. Оба — решившие уничтожить Республику, потому что она, бедняжка, отжила свое, надо было прекратить ее мучения ударом меча. И заменить суету, склоки и подкуп своей диктатурой. Я — пытался. Ты — преуспел. Я хотел дать этому огромному чудовищу свою голову, а ты говорил: «Республика ничто, пустое имя без тела и облика».

— Я сделал так, чтобы слова мои считались законом, а ты не смог.

— Не смог, потому что ты предал меня, Гай Юлий. — Катилина прищурился. — Ты же был с нами в тот вечер, когда я произносил свою знаменитую речь перед заговорщиками. Неужели не помнишь? — Он встал, принял позу оратора. — «Меня охватывает негодование, как подумаю, в каком положении мы окажемся, если сами не защитим своей свободы. Ибо с того времени, как кучка могущественных людей целиком захватила власть в государстве, мы, все остальные, деятельные, честные, знатные и незнатные, стали чернью, лишенной влияния. Всякое могущество, все магистратуры и богатства находятся у них в руках. Нам же оставили только неудачи на выборах, судебные преследования, приговоры, нищету». Хорошая получилась речь, не так ли? Жаль, что за меня ее сочинили. Я говорил примерно то же самое, но совсем иначе. И я требовал отменить долги. Для чего еще существуют деньги, как не для того, чтобы их тратить? Старики этого не понимают. В какой-то момент заимодавцы наглеют, и долговые расписки начинают тебя душить. Этот гордиев узел надо рубить одним ударом. Уплатить долги? Они появятся снова. Но… можно сделать, как ты, — взломать двери храма Сатурна и забрать государственную казну, даже если на пути у тебя встал народный трибун. Я восхищаюсь тобой, Цезарь! Ты неподражаем. Вот только я не смог бы столько лет ждать и месяцами готовить удар по твердолобым сенаторам. Ждать — самое мерзкое занятие на свете.

Наверняка Катилина раз за разом произносил свою речь, скитаясь по пустынному берегу в тумане, наслаждался яркими фразами и звонким слогом, и казалось ему, что он вновь со своими сторонниками на тайном собрании. К сожалению, звонкие фразы не могут заменить звон золота.

— Нет, меня не было с вами в тот вечер, — заметил Цезарь сухо.

— Неужели не было? Я ошибся? Не может быть! Или…— Катилина скорчил удивленную гримасу. — Слушай, а ведь правда, ты не пришел, хотя тебя звали. Как же так? Неужели Гай Юлий был настолько осторожен? Гай Юлий обещал, много раз обещал, но ни разу не участвовал, лично не приходил, подсылал доверенных лиц. Твоя любовница Сервилия была участницей заговора, а ты нет? Мне стоит поверить тебе здесь, на этом берегу, где любая ложь теряет смысл?

— Я защищал тебя, как мог. Только благодаря мне тебя оправдали за те злодеяния24[24], что ты совершил во время правления Суллы. Ибо я был председателем суда. Потом я заступился за твоих друзей в Сенате. Я предлагал сохранить жизнь заговорщикам. Многих убедили мои доводы. Если бы не Катон…

— Да плевать всем на доводы! Причем тут доводы?! Ты просто не был яростен так, как праведный Катон. Не брызгал слюной, не выкатывал налитые кровью глаза. Ты выглядел рассудительным старичком; не горяч, а едва теплился, как этот посмертный костер. Катон вцепился зубами в отцов-сенаторов, заставил их поверить, что Республика жаждет крови. Твои робкие попытки отвергли, заговорщиков казнили.

— А меня обвинили в соучастии, как ты помнишь. Все же он был жуткий дурак, этот Катон. Твердолобый как медный баран, которым пробивают ворота. Ума на полпальца. Явился на праздник Флоры и демонстративно ушел, чтобы показать свою старо-римскую праведность. А то он не знал, что на празднике Флоры зрители отпускают фривольные шуточки, а танцовщицы сбрасывают одежды? Или он наготы женской не видел? В этом весь Катон — с его напускной добродетелью.

— Но умер он доблестно, — напомнил Катилина. — В этом мире имеет значение, как ты ушел с той стороны. Погиб в бою, принес свою жизнь в память Республики или тебя зарезали как жертвенное животное у подножия статуи твоего врага.

Цезарь оценил выпад Катилины, но сделал вид, что не заметил нанесенного удара. Цезарь был уверен, что сможет действовать даже здесь. А вот Катилина — не сможет.

— Единственная цель жизни Катона — уничтожить меня. Каждый раз он выступал против любых моих предложений, это доставляло ему особое удовольствие. Как же он старался, прямо из кожи вон лез, чтобы не дать мне избраться в консулы в первый раз25[25]. У меня был выбор: просить у Сената триумф или идти на выборы. Одно исключало другое. Катон думал, что я выберу триумф, будто глупая рыба приманку. Но я отказался от почестей в тот раз и выставил свою кандидатуру на выборы. Зато потом, когда я стал диктатором, как сенаторы лебезили и усердствовали! Как спешили назначить мне благодарственные молебствования и даровали право носить пурпур и восседать в золоченом кресле. Вся их надменность в один миг обернулась жалкой трусостью.

— По сравнению с тобой, Цезарь, все глупцы! — Катилина сказал это с явной издевкой.

Цезарь сделал вид, что не заметил его насмешки. Он умел быть любезным со всеми при жизни, даже Катулла простил за его мерзкие стишки про Цезаря и Мамурру26[26].

Глупо злиться здесь и теперь.

— И все же Катон… — Цезарь произносил это имя, понижая голос, почти шепотом. — Я не могу вспоминать о нем с равнодушием. У меня по-прежнему сводит скулы при звуке этого имени. Катон меня так бесил, что я отправил его в тюрьму, когда он встал плотиной на пути моего закона о ветеранах Помпея. Тогда с Великим мы были в союзе. Правда, Катона пришлось вскоре выпустить из узилища.

— Неумный ход умного Цезаря. Если только ты не хотел окончательно сделать Катона своим врагом. Но ты все же победил его. Или… нет? — Катилина прищурился, ожидая ответа. — Будет забавно, если он здесь начнет тебя преследовать с той же яростью, с какой это делал при жизни.

— Преследовать? Но зачем?

Катилина не ответил, снова уселся, протянул руку к огню, потом отдернул.

— А твой костер жарче моего, — заметил он. — Иногда мне кажется, что здесь невыносимо жарко. Ты заметил: здесь нет ветра. Ни дуновения. И воздуха как будто нет. А как хочется вдохнуть свежий воздух! Все время кажется, что задыхаешься. Понимаю, привычка. Привычка дышать, привычка есть, привычка драться, чтобы победить. Привычка ненавидеть.

— Ложь здесь нелепа и не имеет смысла, — согласился Цезарь. — Неважно, во что мы верим или не верим, важно, что запомнили там, где мы прежде были, кого они превозносят теперь, а кого проклинают. Меня будут боготворить, а тебя — проклинать.

— Начнут с проклятий, потом полюбят.

— Это вряд ли. Ты проиграл, и твое имя смешали с грязью. Чего стоит одно обвинение в убийстве сына…

Катилина внезапно снова вскочил. Не имея другого оружия кроме древка от потерянного орла, он схватил это древко и направил Цезарю в грудь медное острие, которое втыкают в землю.

— Клянусь знаменем, подле которого нашли мое пронзенное в четырех местах тело, я не убивал моего Луция! Не смей говорить! Молчи! — он топнул ногой и ощутимо ткнул медным острием Цезаря в грудь. Ощутимо, но безбольно. Потом отступил на шаг. — Я любил моего мальчика! Он читал по-гречески и говорил, что твой грек! А считал так, будто лучше учителя знал ответ. И стихи сочинял не хуже Энния. А ведь Луций еще не снял детскую тогу! Проклятая лихорадка, что приходит в Город вместе с созвездием Псов. Он сгорел в три дня. О, великие боги! Какие дары я обещал в храмы, только бы он выжил. Я молился Эскулапу и Аполлону, и всем слугам велел молиться. Я, не верящий ни в каких богов! В такие мгновения каждый из нас слаб. Я сжег его игрушки на костре, а собачек принес в жертву подземным богам. И выл как пес над урной с его прахом. Да, я женился на прекрасной Аристилле почти сразу после смерти моего мальчика. Я сходил с ума по этой женщине — вот и весь повод для грязных слухов. Римлянин не может любить женщину так, чтобы потерять голову. Чтобы жаждать лишь одного на свете — обладать ее роскошным телом, целовать ее сладкие губы. Страсть позорна. Похвален лишь расчет. Но, как наш добродетельный Катон, я бы не стал уступать ее никому. Никому и никогда!

Цезарь не стал отвечать вслух, лишь кивнул. Хотя — кто отличит в мире за Ахероном мысли от слов?

***

Я отлично понимал бессильный гнев Катилины. Ловко брошенная грязным языком клевета навсегда прилипает колючим репьем к самой белой одежде. Как нелепая выдумка про мое посещение спальни царя Никомеда преследовала меня потом всю жизнь. Зачем, для чего могла мне понадобиться эта гнусность во время поездки к Никомеду? Мне, римскому патрицию, который не испугался преследований Суллы в шестнадцать лет? Стал бы я унижаться перед каким-то жалким правителем Вифинии, чья казна пополнялась за счет продажи в рабство свободных подданных? Это ничтожное существо, окруженное толпой параситов, любовниц и льстецов, пятидесятилетний толстяк, легко поддавался на лесть и верил самым нелепым обещаниям. Или его потное жирное тело и гнилые зубы могли разжечь во мне огонь Венеры? Разумеется, я не преминул посулить ему помощь Сената и защиту римской армии в обмен на вифинский флот и солидный подарок золотом. Я просто использовал тщеславие глупого царька. Он обхаживал меня, как будто я уже сделался повелителем Рима, угождал с истинно восточной приторностью, посылал мне самых красивых девушек в спальню, дарил браслеты и лучшие ткани. Мне нравилась его угодливость. К тому же по первому кивку он наполнял золотом мой кошелек, который в те годы неизменно пустовал. Потом эту грязную басню дополнили выдумкой, что я служил на пирах Никомеда виночерпием, будто сделался его рабом или шутом27[27], как какой-нибудь раб или вольноотпущенник. Печально, но мерзкие выдумки не стереть, их никогда не забывают.

***

— Никому победа не дается просто так, — Цезарь отвел тыльной стороной ладони направленное в лицо острие. — Я много лет воевал в Галлии, добывая славу. Но не только. Я выковал мои железные легионы. Искусные центурионы, преданные воины. Или ты думал, что, собрав вокруг себя два десятка неудачников, можно чего-то добиться в Риме? Даже если в твоем распоряжении деньги Марка Красса Богатого! Глиняные миски, наполненные бесплатной едой, на дне которых нацарапано твое имя, не доставят тебе победу.

Катилина как будто не слышал сомертвеца.

— Я должен был победить на выборах. Я — патриций из рода Сергиев! А не этот выскочка Цицерон! «Ромул из Арпина». Жалкий прыщ, плебей, у которого удачно подвешен язык! С полными гноя глазами и ядом на языке.

Катилина воткнул древко в песок. Выдернул. Снова воткнул. Как будто под слоем песка корчился новый человек из Арпина.

— Может быть, Цицерон полон слабостей, но он не жалок. И ты не победил.

Катилина снова воткнул сиротливое безорлиное древко в песок и уселся у костра.

— Республика мертва, ее труп воняет, это всем ясно.

— Большинству хватит декораций. Выборы давно никого не волнуют. Разве что тех, кто продает свой голос кандидатам за звонкую монету. Нужна твердая власть. Люди будут жить в мирных деревнях и городах, а все искатели приключений отправятся служить в легионы.

— Ну, надо же, у тебя, Гай, получилось почти государство Платона. Но, чтобы воплотить такое в реальность, придется убить многих. А потом держать в городах много-много стражей, чтобы они расправлялись с непокорными. Привычка — это злая отрава. Римляне привыкли, что каждый год приходят новые консулы. Каждый год проводят выборы. Колесо вращается. Меняются люди, но мир остается прежним. Даже тебя римляне не приняли с твоим хваленым милосердием. Не поняли, с какой такой стати ты можешь проявлять это самое милосердие? Сулла, упившийся, как огромный комар, крови, был вынужден уйти и наблюдать издалека за тем, что творится в Городе. Я поднял мятеж, потому что больше не было сил барахтаться в этом вонючем болоте. Да, я не знал, в чем цель. Не знал, что с этим со всем делать. Решил так: получу власть, а там будет видно. По пути найдется решение. Ведь и у тебя, Цезарь, не было даже самого примитивного плана. Только красивая картинка для дураков — это я про твое почти платоновское государство. Даже если бы ты добился нового консульства, как того желал поначалу, что потом? Наместник в Сирии? Война в Парфии? Идти по стопам Красса? И сгинуть под стрелами парфян? В этом была твоя цель, когда ты переходил Рубикон?

— Я бы вновь избрался консулом как Марий. Семь раз подряд, десять рез подряд. Да хоть двадцать. И я бы не проиграл сражение парфянам. Я умею готовить кампании и делать выводы из ошибок, своих и чужих. Умел…

— Консул на пару с Брутом! — расхохотался Катилина. — Так себе план, Цезарь. Гражданской войны было не избежать. А теперь уже ничего не исправить. Всё совершено. И далее всех несогласных, всех жаждущих восстановить выборы и власть Народного собрания безжалостно истребят. Но мы тут уже не причем. Мы можем лишь вспоминать. Для таких, как мы с тобой, нежизнь — страшнейшая кара. Знаешь, по чему я здесь больше всего скучаю? Угадай! — нетерпеливый, как при жизни, Катилина не стал дожидаться ответа. — По нашим словесным баталиям и дракам на Форуме. По спорам до хрипоты. Здесь ведь никто ни о чем не спорит. Начинаешь говорить, а твой собеседник убегает, уходит в туман. Здесь никто не хочет возражать или доказывать. За Ахероном у каждого своя правда… — Катилина вздохнул. — А еще тоскую по хорошему вину. Хиосскому или фалерну. И по жареной свинине под шафрановым соусом. И по кровяным колбаскам на Сатурналии. А как вкусен бывал тушеный заяц. А еще — дрозды… Или пиценские маслины… М-м-м… — Катилина облизнулся. — Иногда охватывает нестерпимое чувство голода. Просто зверское желание что-нибудь сожрать. Но есть тут нечего. Разве что растения на берегу. Жевать их водянистые стебли? Но у них такой отвратительный вкус. Как у чужой победы.

— А по женщинам не скучаешь? — спросил Цезарь.

— Женщины? Они где-то здесь. Но почти не волнуют. Разве что смущают своей наготой. Обычно они не носят одежду. Даже весталки. Ходят, трясут обвисшими грудями. Будто сожалеют о том, что при жизни не довелось узнать жарких мужских ласк. Даже Аристилла меня больше не влечет. Хотя она прекрасна, как прежде, и порой ложится рядом и гладит меня по руке, будто я маленький мальчик…

— А вино? Разве его можно здесь пить?

— Нет, пить нельзя. Но можно пригубить. И ощутить вкус. С женщинами так же. Касаешься их и кажется, что все возможно. Но нет, на самом деле уже нет. Мы все здесь бессильны. Даже весталка Фабия меня больше не волнует.

— Так ты был с нею в любовной связи или нет?

— Как ты помнишь, девушку оправдали. Какая же глупая глупость: запирать девчонок в доме, обряжать в отвратительные тряпки и заставлять следить за огнем в очаге. И так тридцать лет. Когда молодость пройдет и волосы поседеют, можно уйти из этого нелепого заключения. Во имя чего? Во имя Рима! Чтобы отвести от него беды. Кто из весталок теперь верит в эту чушь? Единственное развлечение — отправиться в театр или поглядеть игры, сидя в особой ложе.

— Так да или нет? — Цезарю было интересно, как далеко этот человек готов был зайти в своей дерзости.

— Даже здесь не всем дано знать наверняка. Даже тебе, Цезарь! — оскалился Катилина. — А Фабия была красива даже в этих белых тряпках. Какие глаза! Ресницы темные, пушистые. А груди… — Он умолк. — Ее оправдали, потому что она не потеряла невинности. Не рискнула. Наверное, сводная сестричка, жена Цицерона, остерегла. Сказала, ничего в этом приятного нет. По муженьку судила.

— Кстати, после раскрытия заговора и твоей гибели Цицерон купил себе новый дом. — Цезарь умел быть любезным, но также умел уязвлять. — Марк Туллий заявил, что раз он — «Спаситель Отечества», умело раскрывший заговор Катилины, не пристало ему обитать в скромном доме на склоне Оппия28[28]. Консуляр должен жить в роскошном особняке Красса на Палатине. Его не смущало, что по соседству стоял дом Клодия, а с другой стороны дом Метелла, то есть дом сестры Клодия29[29]…

— Красавица, Волоокая, видел ее здесь… Иногда одну, иногда с братом. — Катилина на миг задумался. — Самая красивая женщина Рима, чьи глаза ни одного мужчину не оставляли равнодушным. Только здесь, вот беда, у нее бельма вместо глаз.

— Дорогой домик — три с половиной миллиона, Цицерон почти всю сумму набрал в долг — к счастью для него за половинный процент30[30]. Больше всех одолжил ему племянник диктатора Суллы Публий Корнелий, которого Цицерон потом защищал в суде, причем успешно. И нимало не смущался тем, что такие отношения должника и заимодавца не делают его защиту бескорыстной31[31].

— Зачем ты повторяешь имя этого «Ромула из Арпина»? Хочешь меня разозлить?

— Я выучил урок Цицерона и о своих деяниях рассказывал сам. Весь Рим читал мои «Записки о Галльской войне». Читал и восхищался.

— «Записки о гражданской войне» тоже приводили граждан в восторг?

— Мои книги научили римлян принимать неизбежное.

— Получается, моя вина в том, что я проиграл, а твоя слава в том, что ты сумел победить и еще состряпал книжки про свою победу? А ты знаешь, что наш красноречивый Цицерон скоро умрет страшной и унизительной смертью? Покорно обнажит жирную шею, чтобы центуриону сподручнее было рубить мечом. Его голову и правую руку выставят на Рострах32[32]. Император Цицерон33[33]! — Катилина рассмеялся резким лающим смехом. — Мечтал получить триумф за свои якобы победы. Я хотя бы умер в бою рядом со знаменем.

— Откуда ты знаешь о судьбе Цицерона?

Помня характер Катилины, легко было вообразить, что он мог выдумать любую нелепость.

— Мнемосина, главная река этого мира, видишь? — Луций Сергий указал древком знамени в сторону берега. — Серая, как расплавленный свинец, где черное и белое смешалось до неотличимого. Река памяти. Она всё расскажет тому, кто умеет слушать.

— А как же Стикс?

— Стикс-Ахерон — это граница. Его берега принадлежат двум мирам. На том — уже не живые, но еще не упокоенные, на этом — те, кто переправился после обрядов к мертвецам. Мнемосина другая, не походит на Стикс, стоит на месте, но все время течет по кругу. Время течет. Капает вода в клепсидре. Но река памяти вне времени. Будущее и прошлое здесь сосуществуют одновременно. Но в будущее не так просто пробиться. Думаешь, только у твоего давнего друга Верцингеторига имеется ладья? Один круг на лодке — один год. Или останешься в том времени, когда умер. А если обзавелся челноком, можно плыть следом за временем, а можно опережать, узнавать будущее, видеть врагов павшими, любоваться, как топчут того, кто воображал себя непобедимым. Я привык опережать.

— У тебя есть ладья? И где же она? — Цезарь демонстративно огляделся.

— У меня нет. Но есть те, кто готов меня подвезти. До Брута тебе меньше трех кругов. И помни, с каждым кругом воспоминания меняются, как меняются сама река и ее берега.

— Я считал Марка Брута своим другом, почти приемным сыном.

— Сын любовницы, который подозревает в любовнике своего отца, никогда не станет тебе другом, — съязвил Катилина. — Найди его и скажи своему убийце, что ты — его настоящий отец, и он будет мучиться от унижения целую вечность, наш праведный Брут. Скажи, что прекрасная Сервилия с трудом уговорила мужа признать Марка своим сыном, а то он хотел оставить ублюдка в корзинке на базаре.

— Я никогда не говорил, что Марк Брут — мой сын.

— Как знаешь! Я бы прижег старую рану.

— Лучше скажи, в этом тумане, откуда ты пришел на берег, что там?

— Прогуляйся. Каждый видит свое. Важное только для него. Но помни, в тумане можно заблудиться. И есть еще Флегетон. Это ручей огня, вспыхивает внезапно под ногами. И те, у кого нет защиты от этой напасти, исчезают мгновенно.

— Даже если на той стороне их помнят?

— Это самое интересное. Полностью не исчезнешь, но… Сам увидишь, — не пожелал ответить Катилина. — Но лучше такое не видеть.

— Как долго нам здесь находиться? — Цезарь торопился задавать вопросы, Катилина явно собирался уходить, нетерпеливо вставал и снова садился.

Этот мир был Цезарю не знаком, как когда-то была загадкой Косматая Галлия, чьи вожди приходили к проконсулу с жалобами друг на друга, требуя суда и признания их власти перед соперниками. В «Записках» Цезарь изображал их плачущими и обнимающими его колени. На самом деле они никогда не плакали и не становились на колени, наоборот, смотрели дерзко. И Цезарь не был уверен, что его переводчик дословно перетолковывает их слова.

— Будем образами до тех пор, пока нас помнят. Безвестные — они там, в реке, растворяются в ее потоке. Но ты, Цезарь, если войдешь в ее воды, будешь плавать на поверхности, как вздувшийся утопленник или рыбий пузырь. Тебя, Цезарь, не забудут вовек. Ты — кумир миллионов. Ты истребил сотни тысяч галлов, тысячи римлян и уничтожил Республику — нет, тебя никогда не забудут. Ты должен от этой мысли прийти в восторге, она должна тебя греть жарче пламени погребального костра.

Катилина снова вскочил, схватил древко и скрылся в тумане. Прежде чем он исчез, Цезарю почудилось, что на древке возник позолоченный орел, держащий в когтях золотые стрелы.

Глава 3. Верцингеториг. Аварик34[34]

Костерок продолжал гореть, хотя никто больше не подбрасывал в огонь плавник. Что-то вроде сна или просто яркого воспоминания одолело Цезаря.

***

Привиделась мне юная Корнелия — первая моя жена35[35], дочь консула Луция Корнелия Цинны, из-за привязанности к которой я чуть не погиб во время проскрипций Суллы. Нам было по шестнадцать лет, когда мы поженились. Это был скоропалительный и суетливый брак, вскоре после кончины моего отца. Отец сватал мне Консуццию, из рода богатых всадников36[36] Пизы. Ее отец не занимал никаких должностей, но мы были бедны, и отец готов был женить меня на любой девчонке, лишь бы в ее доме нашелся объемистый денежный сундук. Отец искал средства для грядущих выборов в консулы, и этот брак казался ему очень даже удачным. Консуцция была прыщава, толста и неповоротлива, я видел ее до помолвки всего дважды, и она неотрывно смотрела на меня преданным влажным взглядом. Меня начинало тошнить, едва я представлял, что эта женщина будет жить со мной в одном доме и называться хозяйкой. Я расторг помолвку сразу же после смерти отца.

Отец мой, Гай Юлий Цезарь, не был участником борьбы между Марием и Суллой, но от возможности подниматься по карьерной лестнице не смог отказаться. Он был даже успешен — для нашего захудалого рода. Будь Фортуна к нему милостива, он бы достиг консульского звания, потому как в год своей смерти уже занимал должность претора. Магистратуру он добыл не благодаря своим заслугам и талантам, а за счет помощи моей матушки Аврелии, чей могущественный, пускай и плебейский род, был куда известнее в Риме, чем наш, патрицианский, изрядно захудалый. Ее отец и трое братьев по очереди становились консулами. Ее женской энергии хватило бы на десяток обленившихся мужчин. Никто не ждал от меня великой карьеры, а жреческий титул фламина Юпитера, который я получил, опять же стараниями Аврелии, вообще не предполагал, что я смогу командовать легионами.

Старший Гай Юлий — человек суровый, немногословный, во многом неумелый. Не умевший налаживать связи, управлять имениями, принимать решения, угождать плебсу или Сенату. Вспыльчивый, злой. Помнится, на какую-то невинную мою шутку он ответил ударом — не словесным, а вполне ощутимым ударом кулака. Когда я упал (а мне было тогда двенадцать), он сказал лишь одно слово: «Дохляк». Я лежал, стиснув зубы, чтобы не закричать от боли и не расплакаться. Матушка встала между нами, ничего не говоря, но сжав свои маленькие кулачки. Моя хрупкость — от нее. Моя смелость — от нее. Отец ушел из атрия, пробормотав: «Чтоб вам заболеть обоим». Когда он умер, мне еще не исполнилось шестнадцать. Я спросил матушку, что теперь делать? «Думай о нем хорошо. Это важно для него там, где он сейчас». — «Я стану самым известным человеком в Риме, — пообещал я Аврелии. — Слава моя превзойдет славу Сципиона Африканского». А про себя добавил: «Но он об этом не узнает». Я старался не думать о нем вовсе. Сципион устроил великолепные игры в память своего отца. Я — нет. Хотя, будучи эдилом, не жалел денег, развлекая плебс.