Божественный Цезарь

Не мог же Верцингеториг ускользнуть и спастись, а его место занять кто-то другой? Такое, разумеется, было возможно. Но…

— А ты думаешь, что жив, Цезарь? Или ты все же мертв, потому что тебя убили твои друзья?

Цезарь уже и сам уже понял, что произошло, но был не в силах произнести это вслух. Как человек не может сам себе дать имя при рождении. И не может объявить, что прожил жизнь и уходит за Ахерон.

— Жизнь заканчивается всегда не так, как предполагаешь…

Сомертвец не мог с этим не согласиться.

— О чем думаешь, Цезарь? Вспомнил человека, которого ты любил как сына? Наверняка втайне желал, чтобы он оказался твоим сыном. Сыном, которого у тебя никогда не было. Подумай над тем, почему он встал во главе заговорщиков, почему ударил тебя клинком в пах.

Было ясно, что Верцингеториг говорит о Бруте. Но откуда он знает?.. Про заговор, про убийство?

— У меня есть сын. Сын Клеопатры. Цезарион.

— Тебе самому не смешно? — Верцингеториг хмыкнул самым наглым образом. — Никогда не поверю, что ты настолько наивен.

Цезарь принялся внимательно рассматривать вождя галлов, посмевшего бросить ему вызов, будучи почти мальчишкой, встав во главе Великого галльского восстания.

— А не смешно было вообразить себя равным Цезарю? Вообразить пеструю толпу варварских племен равной римским легионам?

— Ошибаешься, Цезарь. Все годы, проведенные в твоей армии, я учился. Я понял, как вы, римляне, сражаетесь, и еще понял, что в открытом бою моим галлам Цезаря не одолеть. И я придумал, как изгоню тебя из Галлии — огнем и голодом. Голодом и огнем. Мы не станем дожидаться, когда придут римляне, разграбят селения и уведут наших детей и женщин в рабство. Мы сами станем жечь на их пути деревни и усадьбы, и наши города. Твой легат Публий Красс, сын богача Красса, рассказал мне про Фабия и его тактику в войне с Ганнибалом. Фабий не вступал с Пунийцем в бой, но истреблял его отряды фуражиров и разведчиков. А ты наш новый Ганнибал, Цезарь.

Сейчас Верцингеториг выглядел как победитель — меч с украшенной золотом рукоятью, золотой массивный торквес на шее, золотые браслеты на руках. Позолоченная кольчуга поверх галльской клетчатой туники. Возможно, торквес скрывал следы от веревки на шее. В любом случае, сейчас он не походил на того худущего изможденного человека, который вышел их ворот Алезии без панциря, в галльском плаще, накинутом поверх грязной туники, неся в руках перевязь с мечом.14[14] Не доходя до Цезаря двадцати шагов, он бросил меч к подножию трибунала15[15], на котором император сидел в ожидании сдачи крепости. Символичный жест. Оружие для галла имеет особое значение. Даже мальчик, еще не способный пополнить ряды бойцов, может появиться рядом с отцом только с мечом на поясе, дабы не позорить отца. Не было на галле и доспехов, их принесли позже римские воины вместе с остальной добычей. Верцингеториг стоял, склонив голову, и повторял одну и ту же фразу: «Даруй свободу арвернам, не делай их рабами». Цезарь подозвал к себе легата Тита Лабиена и шепнул: «Пусть встанет на колени». Лабиен ухмыльнулся. Подошел к вождю галлов и передал приказ. И вождь галлов опустился на колени. И ткнулся лбом в землю, выпрашивая снисхождение для тех, кого увлек дерзким призраком восстания. На суровом лице Лабиена с острыми скулами и глубоко посаженными глазами читалось откровенное злорадство.

Пройдет не так много времени, и Тит Лабиен предаст Цезаря.

Что касается прекрасного вороного коня, на котором разъезжал вождь галлов, то его тоже привели потом, такого же исхудалого, как и его хозяин. Галлы считали коней своими верными спутниками, и не отважились пустить их на мясо — а ведь восставшие собирались есть человечину, если положение сделается отчаянным, но призрак победы все еще будет сулить им успех, так передавали потом пленные.

Вороной Верцингеторига вскоре околел.

— Я вспомнил своего коня — у него вместо копыт были почти человеческие пыльцы, и мой зверь никому не позволял на себя садиться, — сказал Цезарь. — На самом деле для коня это серьезное уродство, для длительных переходов жеребец совершенно не годился. В пути на него надевали особые подковы, чтобы он не ранил свои уродливые копыта. Но в битве он был свиреп, как десять центурионов.

— На моем берегу я помню своего вороного… — эхом отозвался вождь галлов.

— Неужели ты думал, что мог бы одолеть меня в бою, изгнать из новых земель, которые я подчинил? Ты, всего лишь дерзкий мальчишка!

Цезарь намеренно называл сына Кельтилла мальчишкой, подростком, хотя он не был ни тем, ни другим. Но, да, он был молод, и по-юношески дерзок и способен на отчаянные поступки.

— Зачем ты заявился к нам в Галлию со своими легионами? — в свою очередь спросил вождь арвернов.

— Защитить союзников. Сенат постановил, что каждый наместник провинции Галлия должен защищать эдуев и других союзников римского народа сообразно интересам Республики. Я действовал согласно установлению Сената и по просьбе галльских вождей.

Верцингеториг ответил не сразу:

— Клянусь Таранисом и его колесом, это лишь красивые слова! Фальшивый покров, накинутый на бесцеремонный грабеж. Друзья не приходят на помощь, чтобы убивать тех, кого должны защищать.

— Я не убивал покорных. Я был милосерден.

— Видишь ли, милосердие и покорность — это обращение с рабами, а не со свободными людьми. Мы это поняли очень скоро. Но наши беды — в нашей горячности. Восстание галлов вспыхнуло до срока. У нас был уговор: пока не соберется достаточно войска, ничего не предпринимать. Уговор, чтобы жители Кенаба помедлили, дали время подойти отрядам из Герговии… Но коли огонь вспыхнул, его не загасить, пока пища для огня не выгорит. Кенабцы напали на римский гарнизон внезапно, вырезали всех, и воинов, и римских торговцев. Знали, знали, что отмщение будет страшным, коли римляне захватят их город. Но все равно восстали. Нетерпение — наша беда.

Цезарь видел, что галл хочет оправдаться перед римским императором, выставить себя мудрым и предусмотрительным полководцем. Может, так оно и было, и молодой вождь предусмотрел многое и умел сопоставлять силы. Но ему не хватило воли настоять на своем решении. И жестокости, чтобы исполнить задуманное.

А Верцингеториг продолжал:

— Понять людей — значит смотреть их глазами. Я смотрел и видел. Видел, как своими руками жгу родной дом. Вижу, как он умирает, дом, в котором ты спал со дня рождения, где стены помнят твое детство. Сжечь целый город, и идти неведомо куда, закинув за спину котомку с жалким скарбом, тяжесть которого ничто по сравнению со злой тоской. Бремя невыносимое. Отчаяние ломает хребет и гнет к земле. Жена кричит, рвет волосы и взывает к Матери-земле, дети хватаются за подол туники, а позади пылает твой дом. А цель одна: чтобы загребущие руки римлян сумели схватить лишь горячий пепел… Жрите пепел, нежданные гости из далекого Рима. Больно… даже здесь, на этом берегу, больно. Готовые сражаться пали. Смирные уцелели.

Он умолк.

Теперь была очередь Цезаря вспоминать.

***

Я думал прежде, что Галлия за Альпами — страна лесов и диких зверей, где изредка встречаются бедные хижины, но я пришел и увидел, что среди густых лесов стоят прекрасные усадьбы, и зачастую они не уступают богатством римским. Разумеется, постройки варваров не поражали роскошью. Более того, даже дома знатных галлов — это одноэтажные деревянные строения с низкими потолками, материал для них — бревна и глина. Но амбары полнились зерном, в конюшнях стояли отличные лошади, в хлевах — скот. Не чувствуя опасности, галлы жили в усадьбах вдали друг от друга. Хотя зачастую встречались деревеньки на два-три десятка домов, огороженные частоколом, иногда — обнесенные каменными стенами. Дома же бедняков — это вырытые в земле ямы с глиняным полом, над которым устанавливались деревянные жерди. Сверху крыша с отверстием в центре, под отверстием располагался очаг. Иногда устраивали невысокие стены — обмазанный глиной плетень. Зато свиней разводили множество — их пасли в дубравах, где они поглощали невероятное количество желудей. Тит Лабиен клялся, что нигде не пробовал такой восхитительной свинины, как в Галлии. «Одна беда, — добавлял Лабиен всякий раз, когда мы обедали с ним в моей палатке командующего, — хорошие повара здесь большая редкость».

На удобных плато стояли города. Мы называли их оппидумами. Внутри за стенами не было таких домов, как в Риме — многоэтажных инсул, особняков и уж тем более — базилик. Здесь встречались только небольшие строения с конюшнями, амбарами, хлевами. Мастерские. В Бибракте у эдуев был целый квартал, занятый кузницами. Но оппидум — это прежде всего крепость, расположенная либо на холме с отвесными склонами, либо окруженная реками и болотами. Удобная дорога зачастую только одна. Стены крепостей высокие и прочные. Оппидумы для того, чтобы народ со всей округи мог укрыться в случае опасности. В крепостях также находились склады с зерном, а на реках — склады с товарами торговцев. В оппидумах заседали местные сенаты племен, главы общин собирались на свои съезды, здесь заключали торговые сделки и устраивали суды. Во время восстания галлы своими руками превращали усадьбы, деревни и оппидумы в руины. День за днем на нашем пути поднимались столбы черного дыма. Десятки черных столбов тянулись к высокому синему небу. Мы подходили ближе, и жирный пепел осыпал наши головы и плечи нетающим грязным снегом. Иногда на руинах мы встречали древних стариков и старух, которые не желали уходить из родных селений, и оставались на пепелищах. Молодые же предпочитали уничтожить дома и деревни, нежели попасть в рабство вместе с женами и детьми. Мне передавали, что однажды галлы сожгли двадцать городов за один день.

***

Повстанцы в Кенабе, расправившись с римлянами, тоже собирались сжечь свой город и уйти в леса, не дожидаясь возмездия за содеянное. Но они не учли одного: я со своей армией появился под стенами их городка прежде, чем они поняли, что произошло. Мои легионеры ворвались внутрь стен в результате молниеносного броска. Скорость зачастую решает все. Как быстро ты думаешь и как быстро движешься. Когда под стенами Кенаба засверкали римские орлы, жители города были так ошеломлены, что даже не стали обороняться. После предательства молить о снисхождении бесполезно. Все население мы перебили.

На другое утро после штурма, проснувшись, я, к своему изумлению, почувствовал запах свежеиспеченного хлеба, по которому мы так соскучились. В тот день я вступил в город вместе с моими легионерами. Хижины во многих местах еще горели, на улицах лежали трупы, легионеры бродили от дома к дому в поисках золота или бронзы. Но все самое ценное уже вынесли их более удачливые товарищи и сложили в кучу на главной пощади города для последующей раздачи воинам. Фуражиры доставали из хранилищ зерно и делили найденное на две неравные части — меньшая должна была достаться римскому гарнизону в Кенабе, остальное отправляли в лагерь для снабжения воинов в грядущем походе. Последними в город вошли легионные рабы с телегами для трупов. Их задача была вывезти погибших из кольца стен, дабы римский гарнизон не опасался болезней. В очередной раз я заметил, как мертвые сильно меняются. Особенно убитые во время штурма или после. Они валялись в грязи, в изодранной одежде, с обезображенными лицами и всклокоченными волосами. Даже дети, голые или в коротеньких туниках, выглядели так, будто это были не люди, а тюки с каким-то тряпьем, перемазанные в дорожной жиже. Рабы, прежде чем погрузить очередной труп на телегу, осматривали тела, отрезали распухшие пальцы, чтобы снять сохранившееся колечко или браслеты, или срывали с шеи торквесы. Один из парней, сильный широкоплечий человек лет тридцати, наверняка в любых работах стоящий двоих, полоснул кинжалом по горлу женщины, тело которой только что водрузили на телегу, засунул пальцы в разрезанное горло и вытащил что-то на свет. Я увидел, что это золотое кольцо в виде сплетенных змей. Чтобы проглотить его, женщина сплющила колечко в комок. За рабами наблюдал один из легионеров — чтобы невольники не присваивали найденное, а кидали в заготовленный для находок кожаный мешок. Когда всё закончится, на главной площади я наделю солдат их долей добычи, которую тут же скупит удачливый ликса16[16] из нашего обоза.

К вечеру улицы Кенаба были очищены, рабы нарубили хворост и устроили погребальный костер. Но сжечь за раз такое количество трупов они не смогли, тела лишь обуглились и их оставили гнить в оврагах.

А мои фуражиры получили возможность пополнить запасы зерна и раздать положенный паек на пять дней, по два фунта пшеницы на каждый.

Галлы обожали золото. Знатные воины носили множество украшений — торквесы и браслеты исключительно из золота, золото вплавляли в доспехи. В их святилищах оно лежало, никем не охраняемое. Да, золота в святилищах Галлии было так много, что цены на него Риме упали на треть. Я щедро оплачивал услуги своих сторонников в Городе. Промотавшиеся нобили брали деньги, но не спешили выполнять обещания. Думали, что смогут использовать меня, присвоить мои победы, как присвоили золото, и заставят меня делать то, что укажет Сенат, то есть отдадут под суд и отправят в изгнание после того, как я сложу с себя полномочия проконсула и вернусь в Италию, не защищаемый более ни легионами, ни законами.

Катон ждал меня, как охотник ждет свою жертву. Помпей колебался…

***

Сын Кельтилла глянул куда-то вверх, где должно было быть небо, но Цезарь видел только сивые клубы медленно плывущего тумана.

— День заканчивается, Цезарь. Новоприбывшим не разглядеть закатов на здешнем берегу. Разожги костер и жди гостей. Они придут. Чтобы насытиться твоими бедствиями.

Цезарь тоже поглядел наверх. На первый взгляд ничего не изменилось — все тот же серый бессолнечный свет, все те же затянутые туманом берега. Но он не стал спорить с провожатым. Ему вдруг почудилось, что сейчас он сидит на том мешке из Кенаба, набитом мелкими украшениями, и невольно привстал. Но нет, никакого мешка не было — черные доски ладьи были гладкими, как будто отполированными, и блестели в мутном белом свете.

Верцингеториг причалил к берегу, и Цезарь вышел из ладьи. Вождь галлов остался на корме.

Цезарь принялся собирать плавник, разбросанный на берегу. Его было довольно много, как и сухой травы. Собрав пищу для большого костра, римлянин вдруг понял, что ему нечем разжечь огонь. Он повернулся к ладье, чтобы спросить у провожатого трут и кремень, если у него таковые имеются, но увидел, что ладьи больше нет. Она исчезла вместе с кормчим.

Туман между тем казался густым, будто жидкая каша. Там и здесь в его глубине рассыпаны были зеленые мошки. Они мигали, моргали и двигались. Цезарь поднялся и шагнул ближе к этому белому густому молоку. Туман отступил. Новый шаг. И снова — отступление. Казалось, туман становится гуще. Зеленые светляки исчезли. Цезарь вернулся к заготовленному для костра топливу. Этот однообразный туман его раздражал. Как прежде раздражала вывернутая рука, не желавшая повиноваться.

— Я любил произведения искусства, — сказал Цезарь вслух, — мраморные мозаичные полы, статуи, картины. Я мог любоваться закатом или восходом на озере Ларий, или смотреть на отроги Альп, покрытые снегом, предаваясь ни с чем несравнимому волнению. Но здесь нет ни вилл, ни статуй, ни картин. И от деревьев уцелели только голые мертвые стволы с ветвями, похожими на обрубленные руки. Обрубленные руки…

А вокруг камни, песок, туман.

Тем временем где-то рядом раздались шаги, кто-то невидимый шел по берегу. Цезарь сидел на камне, ожидая. Он вдруг понял, что не ощущает биения крови в висках, что на губах его нет дыхания. А шаги все приближались, шуршали камешки под подошвами. Цезарь поправил тогу, как мог, и постарался принять полный достоинства вид. Поднял руку к голове — проверить, на голове ли золотой венок, который надел, отправляясь в Сенат. С удовлетворением обнаружил, что венок на месте.

Внезапно из тумана выступил человек в металлическом нагруднике и военном плаще, с древком от знамени17[17] в деснице. Он склонился к собранной пище для костра и щелкнул пальцами. Огонь вспыхнул, пламя охватило траву и плавник, ударило вверх, рассыпая снопом искры.

Книги Александрийской библиотеки горели почти так же ярко.

— Четыреста тысяч свитков пожрал огонь. Я вел в Александрии сражение на два фронта — одновременно оборонял дворец и гавань. В гавани было полно боевых кораблей египтян, я понял, что гавань мне не удержать, и велел поджечь корабли. Огонь перекинулся с горящих трирем на причал, на сложенные в футлярах книги. Книги горят охотно, как будто созданы для того, чтобы умереть в огне. Что касается знаменитой библиотеки, так она не пострадала. Слух, что она сгорела, смотрители библиотеки распустили для того, чтобы забирать редкие свитки из других библиотек побережья Нашего моря18[18].

Цезарь не был уверен, что говорит всё это вслух или что гость его слышит.

Человек распрямился. Тонкогубый рот раздвинулся в улыбке. Длинные черные волосы, маленькая щегольская бородка. Острые скулы. Гай Юлий узнал Катилину.

— Приветствую тебя, Цезарь, — сказал один несостоявшийся союзник другому. — Сегодня отличный день! Просто замечательный день! Наконец-то ты здесь!

Катилина рассмеялся, воткнул древко, на котором больше не было золоченого орла, в песок и подсел к огню.

Глава 2. Катилина

Луций Сергий Катилина. Человек, желающий странного. Патриций, о котором ходили мерзкие сплетни. Слухи о его похождениях, его бесчинствах и его бесчисленных долгах. Жесткое лицо, острые скулы. Чем известен? Да, собственно, ничем. Разве что беспутством и дерзостью запредельной. И еще тем, что ввел моду носить маленькую острую бородку. Кажется, только наглец Клодий спустя несколько лет сумел его переплюнуть. Но своей дерзостью Луций Сергий привлекал к себе людей. А еще он умел с поразительной легкостью наживать состояния и так же легко их проматывать — на подарки, на дерзкие авантюры, на кутежи. Разбогател на проскрипциях Суллы, скупая за бесценок конфискованные имения и продавая за двойную цену. Но деньги эти исчезли так же быстро, как и появились. Марк Красс Богатый точно таким же способом наживал состояние. Но Красс сумел умножить добытое, Катилина же все растратил. Зато энергии ему было не занимать. Добился должности претора в консульство Цецилия Метелла и Квинта Марция Рекса19[19]. Затем два года распоряжался как пропретор в Африке. Из Африки вернулся богачом, но эти деньги испарились так же быстро, как и появились. А вслед за Катилиной в Рим помчались послы из провинции — жаловаться на лихоимство бывшего пропретора.

Вокруг него всегда вертелись молодые — такие же, как он, потомки некогда славных родов, потерявшие состояния, все в долгах, но жаждущие получить магистратуры и миллионы. Получить всё сразу, без усилий, как будто выиграть в кости одним броском, когда выпадает Венерино очко20[20]. С Катилиной было весело, интересно, ярко: он щедро одаривал нищих друзей — кому любовницу, кому лощадь или собачку. В Риме его всегда сопровождала толпа клиентов и сторонников. Он из тех людей, о ком говорят, что нетерпеливый салом подмазывает ось21[21].

Обожавший скандальную славу Катилина был уверен, что дерзость ему поможет, он яростно добивался должности консула и уже видел себя избранным… Но в первый раз его не допустили до выборов. Пришлось пропустить год из-за судов. Он решил, что первая неудача — случайность, и снова попытался получить высшую магистратуру Республики. И снова провал — поражение на выборах! Хотя в этот раз он был уверен, что Народное собрание проголосует за него, что все трибы скажут «да»! Не вышло. Это привело Катилину в ярость. Неудача ошеломила его, он не мог поверить, что консулат, положенный ему по праву, как только наступит его год22[22], достался другому. Не мог поверить, что одним из консулов стал выскочка из Арпина, новый человек23[23] Цицерон. Для такого гордеца как Катилина это был вдвойне унизительно. Рассказывали, что после поражения он на время как будто утратил разум. Высшая магистратура в Республике — желанная цель, властолюбивый Рим обожает победителей. Но дополнительная награда не менее важна: после консулата избранник становится проконсулом и получает в управление одну из провинций. Проконсулы не возвращаются в Рим бедняками. Разумеется, он мог выдвинуться в консулы на следующий год, но на третий заход уже не было денег, а Цицерон, кажется, поставил перед собой одну-единственную цель: не дать дерзкому патрицию избраться и в этот раз. Катилина в итоге так и не сделался консулом, а стал организатором невнятного заговора. Можно сказать, что это был заговор должников, которые не знали, как расплатиться по векселям и где добыть звонкую монету. Аристократы, гуляки, авантюристы. Заговор отчаяния. Заговор порушенных планов. А что было в этих планах? Цицерон утверждал, что они хотели сжечь Рим и перебить Сенат. Насчет Рима — сомнительно, вряд ли кому-то может прийти в голову подобное. Разве что устроить пару пожаров для сумятицы в разных районах Города. А вот сенаторов стоило проредить и проредить существенно.

Да, заговор был составлен, Катилина с друзьями строили планы. Но, казалось, сами заговорщики делали все, чтобы потерпеть поражение. Расчет? Тонкая интрига, поиск союзников и денег? Ничего этого не наблюдалось. Что может быть глупее, чем выдать письменные обязательства участвовать в заговоре и вручить эти письма разочарованным вождям галльского племени, которые без толку искали заступничества в Риме? В итоге все доказательства вины попали в руки Цицерона. Консул, умница, «собрал сведения», как он потом кричал на каждом шагу. Все пятеро, что отдали свои письма галлам, были казнены. Дорого потом это обошлось Цицерону.

«Доколе!» — восклицал консул на заседании Сената, эффектно протягивая в сторону Катилины руку. Срок полномочий Цицерона заканчивался, и разоблачение заговора становилось эффектной концовкой довольно скучной пьесы. Союзники Катилины пытались убить Цицерона, но так же безрезультатно, как на другой год сам Катилина повел в бой своих немногочисленных сторонников. Повел в бой и погиб, сжимая в руках древко знамени. Красивая и бессмысленная смерть.

Луций Сергий Катилина огладил свою маленькую бородку, откинул упавшие на лоб волосы и уселся напротив Цезаря у огня.

— Зачем ты разжег костер на этом берегу? — спросил Катилина.

В его черных глазах плясали два крошечных костра-отражения.

— Неужели тебе холодно? — продолжал Катилина. — Замерз? Или, как всегда, привлекаешь внимание?

— Ты же сам поджег этот костер, — напомнил Цезарь.

— Хех… Ну, раз хворост собран, его надо подпалить. Жаль только, что здешний огонь греет слабо. Можно спокойно засунуть руку пламя и ничуть не обжечься.

И он погрузил пальцы в огонь, ухватил сияющий красным обломок ветки и вытащил наружу, несколько раз махнул им, как факелом, и отбросил в песок. Обломок еще несколько мгновений тлел, затем рассыпался серым прахом.

Судя по всему, бешеный нрав, упорство и смелость Катилина унаследовал от своего прадеда Марка Сергия, героя войны с Ганнибалом. За две военных кампании Марк Сергий получил двадцать три раны, покалечил ногу и лишился кисти правой руки. Но, несмотря на такие увечья, он все равно отправился на войну с Пунийцем. Бился левой рукой, потом сделал себе железную правую руку, держать меч в деснице уже не мог, но удачно цеплял к правой руке щит и сражался левой. Если в битве под ним убивали лошадь, он пересаживался на нового скакуна и бился дальше. Он попадал дважды в плен к Ганнибалу, его держали в цепях, поскольку римский пленник не давал слова быть послушным, и оба раз бежал. Судьба всякий раз ему помогала, в отличие от правнука.

Заговор Катилины стал для Цезаря предостережением и уроком: чтобы дело закончилось успехом, его надо старательно подготовить. Пускай это займет месяцы и годы. Но когда в твоем распоряжении одиннадцать легионов ветеранов и груды золота из галльских святилищ, нет нужды требовать справедливости у Сената, писать оправдательные письма и заявлять, что ты готов добровольно удалиться в изгнание. Нет, Цезарь не был готов уступить. И никогда не был готов, ни в юности, ни тогда, когда истекал срок его полномочий в Галлии. Не готов уступить Рим таким, как Катон Младший или рыжий Агенобарб, который погиб в битве при Фарсале. А ведь Цезарь отпустил Агенобарба из плена в самом начале гражданской войны и даже позволил забрать с собой личную казну. А тот сразу же помчался к Помпею.