Божественный Цезарь

Наивный варвар!

Я слышал, как ругаются легионеры, а военные трибуны шепотом говорят друг другу, что мы застрянем здесь на несколько месяцев, пока в городе не закончатся припасы. Но большинство наших околеет от голода раньше, а выжившие уберутся восвояси. Да, любой бы так и поступил: снял осаду и ушел в земли союзников или в Цизальпинскую Галлию. Ушел туда, где можно найти хлеб. Но не я. Я увидел главное: перед южной стеной имелось достаточно места, чтобы сделать насыпь и подкатить осадные башни. Да, стены города высоки — мои башни поднимутся еще выше.

Я разбил наш лагерь к югу от оппидума на расстоянии более полумили от ворот и начал возводить гигантскую насыпь, рассчитывая сравнять ее по высоте с укреплениями Аварика. Погода стояла ужасная — холод, дожди, время от времени начинал идти снег.

Тем временем Верцингеториг, хотя и отказался помогать битуригам в защите оппидума, сам разбил свой лагерь примерно в шестнадцати или пятнадцати 46[46] милях от города, рассчитывая следовать прежней тактике — не давать римлянам припасов и истреблять фуражиров почти без угрозы потерять своих людей. Зная тайные тропы, он умудрялся доставлять в свой лагерь зерно и фураж, хотя и не в том объеме, в каком нуждался. Но варвары были приучены ограничивать себя в еде в зимнее время, и, сидя на месте, не слишком страдали от подобной диеты.

Здешние пастухи проложили мосты через болота, чтобы иметь возможность выгонять на пастбища скотину, но галлы все мостики и гати разрушили. Пленные рассказывали, что через болота есть несколько бродов, но никто из них не пожелал показать римлянам тайные тропы. Я выбрал восьмерку самых сильных легионеров, что обычно занимались строительством укреплений, велел им одеться потеплее, взять веревки и заготовить фашины, чтобы в случае надобности гатить болота, и отправиться на разведку. Однако отыскать тропинку, по которой можно было бы пройти к лагерю Верцингеторига, им так и не удалось. Один из моих людей утонул в болоте — он плохо обвязался веревкой, и его не удалось вытащить, когда он провалился в воду. Двое других, угодив в трясину, все же спаслись с помощью товарищей, но дорогу это не помогло обнаружить. Разведчики вернулись в римский лагерь и всю ночь грелись у костров. Выслушав их рассказ о неудачной попытке обнаружить тайную дорогу, я велел выдать этим людям неразбавленного вина из моих личных запасов: как всегда в последние дни, мы ели жареное мясо, и хлеба, как всегда, не хватало.

На другое утро мы наконец нашли проводника из местных, и в разведку отправился другой отряд. Но назад вернулся только один. Этому отряду повезло сначала — с помощью варвара они отыскали брод, где можно было пройти примерно по колено в ледяной воде, но не одолели и двух миль, как их встретил галльский патруль. Варвар наверняка намеренно завел моих людей в засаду. Человек, который спасся, сильно отстал и брел последним, ощупывая землю деревянным посохом. Увидев, что в наших разведчиков полетели стрелы, он тут же кинулся назад. Две стрелы попали рассказчику в спину, но крепкая лорика из стальных колец и толстый плащ спасли его. Двое наших, раненые, какое-то время бились с галлами, стоя в воде, и потому этот воин, скажем сразу, не самый достойный, спасся. Уцелевший легионер мог бы показать нам дорогу к тому броду, но я не собирался вести своих людей в ловушку, где нас по-прежнему ждали галлы. Варвары были мастера на подобные засады. Нам еще предстояло в этом убедиться. Стоило нашим фуражирам уйти слишком далеко от лагеря, как отряды Верцингеторига нападали на моих людей и убивали. Припасы наши быстро истощались. Вся страна в округе была разорена, найти что-то съестное поблизости не представлялось возможным. Галлы торжествовали.

К тому же наши ненадежные союзники эдуи (последние союзники, можно сказать) не торопились доставить нам зерно, как обещали. Бойи присылали гонцов с сообщениями, что у них нет для нас припасов, все зерно они съели сами и теперь не знают, как дотянуть до нового урожая. «Не съели, а спрятали, хитрые твари», — мысленно уточнил я. Любой другой на моем месте пришел бы в отчаяние, но несмотря ни на что я верил в успех.

Да, зерна у нас не было, зато я умел найти нужные слова для своих солдат: прежде мои воины не навлекали на себя бесчестия, уйдя с позиций, не закончив ратного дела, — говорил я. Позор оставить начатую осаду. Вынесем все лишения и устроим поминки на развалинах Аварика по тем римлянам, что были убиты в Кенабе! Хорошая речь! Я и сейчас, вспоминая, с каким вниманием слушали меня воины, невольно улыбаюсь.

«Римляне, убитые в Кенабе». Эта фраза зацепила каждого. Она стала чем-то вроде пароля или клича. Стоило завести разговор о долгой осаде — а шел уже двадцатый день, как слабаку выкрикивали в лицо: «Вспомни римлян, убитых в Кенабе».

«Не лучше ли оставить осаду и уйти в земли союзников эдуев, собрать новую армию и начать переговоры с галлами», — предложил один из военных трибунов.

«И это слова римлянина? Отомстим за убитых в Кенабе», — ответили ему.

Так что, несмотря на трудности, осада Аварика продолжалась. Мои воины, работая сменами и днем и ночью, продолжали возводить большую насыпь-платформу напротив стены, и рядом строили две колеи, по которым к городу должны были подкатить осадные башни. Платформа уже сравнялась по высоте с южной стеной, да и башни были почти готовы, осталось только хорошенько укрыть их свежими шкурами, каковых у нас имелось в избытке.

***

— Вот правда: я не мог бросить этих безумцев, — признался Верцингеториг, прерывая мои воспоминания. — Лазутчики донесли, что римская платформа близка к завершению, а штурмовые башни уже подкатили к самым стенам. Тогда я перенес свой лагерь ближе к городу. Мы заняли выгодную позицию на холме шириной всего 50 футов, обоз я укрыл в лесу и болотах. Мои люди отлично знали там броды, а все мосты были разрушены — подобраться к нам со стороны болот римляне никак не могли. Я надеялся захватить большой отряд фуражиров, что собирался покинуть лагерь. Но Цезарь заметил наши маневры и подвел ближе свои когорты. Надеялся, что я спущусь с холма и вступлю с ним в открытый бой. Но я хорошо представлял, что мои воины не выдержат схватки с римскими легионами. Вот если бы римляне пошли на штурм наших позиций!.. Но нет, в эту ловушку римский волк не пожелал попасться. Каждый остался при своем.

Верцингеториг умолк. Наивность его порой изумляла. Неужели он думал, что у меня нет разведки и лазутчиков, чтобы обнаружить его передвижения?

***

— Ты сам мне помог. После твоей вылазки я выступил перед уставшими легионерами, осыпав галлов насмешками и назвав твои действия хвастливой демонстрацией. «Ради личных интересов Верцингеториг лишил своих воинов величайшей славы…»

Тут он разозлился:

— Ага, как же… Вождь галлов совершил преступление: не дал своим людям умереть под римскими мечами.

— Я сказал не так.

— Говорящий никогда не слышит себя. Мы не искали славы в тех битвах. Мы сражались за свои земли и свои очаги, чужак! Хотя… Вода Мнемосины у каждого своя.

— И отражения — тоже, — напомнил я надменному сомертвецу.

— А еще среди моих воинов ползли слухи. Слухи разят не хуже стрел. Нелепые слухи, будто галлы обвинили своего вождя в измене. И будто Верцингеториг ищет царской власти с разрешения Цезаря… С разрешения Цезаря! — возвысил голос галл, будто и сейчас испытывал боль от этих обвинений. — Ему плевать на свободу Галлии, ему нужна власть над арвернами, чтобы потом по указке римлян управлять всей Галлией и брать с других племен мзду. Будто в случае поражения вождь галлов непременно сбежит в земли германцев. И будто бы только сам Верцингеториг, да еще его друзья хотят сражений, тогда как остальные галлы давно бы с охотой покорились Риму. Но вот же, поди, проклятый выскочка гонит их силой сражаться. А еще будто бы припрятал он в лесах клады с золотом. И только ждет удобного случая, чтобы это золото вырыть и сбежать. Получалось, что я одновременно жажду сражений, но при этом готовлюсь к побегу. Все эти нелепости нашептывали торговцам и свободным галлам люди из преторской когорты47[47] Цезаря, дабы унизить меня и моих воинов и поднять дух измотанных до крайности легионеров.

Верцингеториг умолк. Он смотрел на Цезаря с такой ненавистью, будто хотел выхватить меч и нанести смертельный удар. Знатный галл не ходит без оружия, и в посмертии Мнемосина снабдила сына Кельтилла мечом. Но даже сотня ударов клинка, даже тысяча не уничтожат злобные выдумки.

***

Я пожал плечами — он прав, каждый запоминает по-своему. Открытого сражения в тот день так и не случилось, в итоге римляне вернулись в свой лагерь, а галлы — в свой. Если Верцингеториг надеялся, что я пойду на штурм его позиций на холме, то он сильно просчитался. Мысленно я посмеялся над наивностью галла.

«Они знают, что мы вот-вот возьмем Аварик, потому и пытаются устроить нам нелепые ловушки, — объяснял я своим центурионам. — Еще два-три дня, и мы ворвемся в город, где спрятаны огромные запасы хлеба».

Я знал, чем обнадежить каждого.

«После успешного штурма ты станешь центурионом», — обещал я ветерану, который давно мечтал о повышении.

«На галльское золото можно купить отличную усадьбу», — хлопал я по плечу молодого парня, у которого дома осталась большая семья.

«Принесите этому воину горячей воды с вином, он совсем замерз на посту!» — приказывал я своему колону48[48].

Спал я в те ночи часа два или три, не больше: мне казалось, что я один веду осаду непокорной крепости битуригов, а легионеры, центурионы и военные трибуны — только части моего тела, и сейчас они повиновались мне, как руки или ноги, пускай и онемевшие от холода и ослабевшие от недостатка хлеба. Но главное: я не сомневался, что возьму непокорный город. Я делился своей уверенностью с каждым, как делился последними остатками вина, кусочками сыра, ломтями хлеба.

Битуриги по-прежнему защищались с отчаянной яростью. Они построили на стене деревянные башни, чтобы иметь возможность обстреливать нас сверху, при этом деревянные части укрыли шкурами и обливали постоянно водой, так что мы не могли их поджечь, как ни старались. Когда наши легионеры забрасывали стенные крюки, пытаясь сорвать камни с верхней части укреплений, галлы накидывали на них петли и с помощью воротов утаскивали к себе. И все же, несмотря на сопротивление и холод, нам удалось завершить строительство платформы, как я запланировал: шириной 330 футов, почти равной по высоте городской стене. Наверху платформы мы соорудили дорожки и специальный навес. Под его прикрытием легионеры должны были подняться на стену города. Со дня на день я собирался назначить штурм.

Но однажды ночью, когда уже заканчивалась вторая ночная стража49[49], наши воины заметили, что платформа оседает, а из-под земли и между бревен валит дым. Центурионы никак не могли понять, что случилось, и тут же послали за мною. Едва я успел прибыть, как галлы со стен атаковали наши штурмовые башни, которые мы уже подкатили вплотную к галльским укреплениям с двух сторон от нашей платформы. Стало ясно, что галлы сделали подкоп под городской стеной и под нашей платформой, и обрушили нижние сваи, отчего платформа начала уходить вниз. Еще они напихали в подкоп щепы, дранки, смолы и пакли и все это подожгли, отовсюду валил дым, будто открылся новый вход в Аид. Хотя, как я погляжу, здесь нет ни огня, ни дыма. Или это не совсем Аид?

Наверное, Верцингеториг тоже вспоминал ту ночь, когда в сторону нашей насыпи летели подожженные факелы, а еще по желобам лили смолу, пользуясь тем, что платформа основательно просела. Одни легионеры стали спешно отводить штурмовые башни, пока галлы не успели их поджечь, в то время как другие тушили пожар на террасе. Несмотря на нашу расторопность, башенные щиты наверху сгорели, остались только остовы. Уничтожена была и надстройка над террасой. В этот момент один здоровенный битуриг встал на стене Аварика как раз напротив нашей башни. И, пока ее не увели на безопасное расстояние, бросал в непотушенный огонь куски сала и смолы, чтобы подкормить и расшевелить пламя. Горючие материалы непрерывно подавали ему товарищи снизу. Галл был хорошо виден в свете пожара. Я смотрел на этого галльского Геркулеса и мысленно отмечал его нелепую смелость. Исход битвы решает не дерзость одного воина, а доблесть всего войска. На римской платформе было установлено несколько скорпионов, мой меткий стрелок не растерялся и поразил дерзкого варвара стрелой в грудь. Галл рухнул на стену и так остался лежать, сжимая в руках комок смолы. Его товарищ тут же взбежал наверх, схватил этот комок и швырнул в нашу башню, пытаясь разжечь огонь, который нам удалось потушить. И этот второй был тут же убит — легионер, что стрелял из скорпиона, точно знал цель. А галлы даже не догадались сменить позицию. На место второго встал третий… Битва продолжалась всю ночь. К утру самые смелые были убиты, а робкие пали духом.

— Вот правда: это была героическая ночь Аварика, — воскликнул Верцингеториг. — Но после ночной битвы, уже на рассвете, при виде мертвецов, крови, глядя на несокрушенную платформу и уцелевшие башни, галлы пришли в отчаяние. При свете дня стало видно, как много на стенах погибших, и битуриги уверились, что город не отстоять. Решимость их рухнула, как стена, под которую подвели удачный подкоп. Никто более не думал о сопротивлении. Решено было бежать и тайком уйти из города по тропинкам через болота. Это был сложный путь по колено в ледяной воде, а порой и по грудь взрослым мужчинам. Идти надо было чуть ли не целый день, а чтобы попасть в мой лагерь, нужно было переправиться вплавь через мелкие речки. Не все готовы были на такие труды, а уж тем более женщины отказывались рисковать, уверенные, что почти все дети погибнут. Поднялся крик. Одни кричали, что надо бежать и сохранить жизни для дальнейшей борьбы, другие — что слабые утонут в болотах. Женщины выли от отчаяния, плакали дети. Так, препираясь, битуриги не посмели выступить в грядущую ночь, и эта нерешительность их погубила. Вместо того чтобы кричать и спорить, и слушать завывания женщин и плач детей, они могли принять решение либо оборонять Аварик до конца — силы у них пока что имелись, либо под покровом темноты выйти из города и пробираться болотами. А сам город перед выходом поджечь. И хотя в дороге сотни погибли бы, но даже женщины могли спастись, а малых детей можно было вынести на руках — галлы не были истощены, потому как в Аварике и зерна, и мяса имелось вдосталь. Тем более что последовавшая за штурмом ночь была тихой, без дождя, во всем удобной для бегства. В римском лагере ни о чем таком не догадывались, уверенные, что битуриги станут биться до последнего, как бились, презирая смерть, накануне. Так смута победила решительность. Непринятие решения хуже любого из принятых. Да, город исчез бы, но люди уцелели, и, главное, римляне не получили бы столь необходимых им припасов. Одно верное решение могло бы спасти всю Галлию. Но после яростной битвы битуриги вдруг утратили прежнюю доблесть и пали духом. И пали под мечами палачей. Лишь восемь сотен жителей после начала штурма сумели ускользнуть через узкие северные ворота и под покровом темноты болотами добраться до моего лагеря. Один из битуригов, дюжий кузнец, приковал цепью к спине своего мальчишку, а к поясу — свою женщину, и так провел их через болота и вышел к моим укреплениям.

***

Да, Верцингеториг понимал, что падение Аварика сыграло решающую роль в неудаче всего восстания. И мысль об этой неудаче жгла его огнем до сих пор.

И Цезарь решил подлить масла в огонь.

— Вот что я тебе скажу. Ты был вождем восставших. И ты должен был послать к ним гонцов с приказом немедленно уходить из Аварика, а город поджечь. Им нужен был кто-то в тот день, сумевший решить за них, когда они были растеряны и плакали, как дети. Но ты просто наблюдал.

По тому, как вождь галлов вздрогнул, Цезарь понял, что сумел уязвить сомертвеца.

***

На другой день пошел сильный дождь. Струи лились с неба сплошным потоком, тучи низко нависали над землей. Еще до заката сделалось так темно, что почти ничего невозможно было разглядеть со стен. В такую непогоду караульные битуригов не заметят движения в лагере, а за шумом дождя и ветра не услышат шагов легионеров.

Цезарь решил воспользоваться непогодой и приказал идти на штурм. Римляне поднимались на платформу на ощупь. И если совсем недавно галлы отчаянно бились на стенах за свой город, то теперь наверху вообще не оказалось людей, всего лишь несколько караульных, которые отчаянно кутались в плащи, пытаясь закрыться от ветра. Поднять тревогу они не успели. Легионеры легко заняли стены, перебросив с платформы заготовленные мостки. После чего римляне ринулись вниз, в город.

Галлы все еще решали, что делать. Но Цезарь решил всё за них. Поначалу битуриги попытались дать бой на улицах Аварика и на площади, но в полутьме дождливого вечера было не разглядеть, где свой, где чужой. Повсюду мелькали серные факелы, способные гореть под дождем. В их отблесках шлемы и доспехи легионеров множились, горожанам казалось, что воины Цезаря повсюду. Началась паника, битуриги решили, что город уже захвачен, все пропало, и кинулись бежать. Одни попытались пробиться через южные ворота, где были истреблены поголовно, другие, самые догадливые, — ринулись к северной, более низкой стене, и либо спустились прямо с ограды на веревках, либо проскользнули в узкие ворота. А затем по известным им тропам прошли через болота к лагерю Верцингеторига. Все галлы, кого удалось захватить в Аварике, были перебиты, в том числе женщины и дети, как прежде это случилось в Кенабе.

Так Цезарь запомнил ночь гибели Аварика. А как ее запомнил молодой вождь галлов, видевший издалека мелькание редких огней и слышавший долетавшие издалека крики? Он наверняка понимал, что происходит, но поделать ничего уже не мог.

***

— Скажи мне вот что…— Верцингеториг подался вперед, Цезарю показалось, что он ощущает дыхание галла. Хотя мертвый вождь не мог дышать — здесь. — Зачем ты написал в своих записках, что я направил в Аварик 10 000 своих солдат, зачем ты придумал 10 000 моих погибших воинов? Чтобы победа выглядела более грандиозной? Я с самого начала стоял против защиты Аварика. Зачем мне обрекать на смерть половину моей армии, раз я понимал, что город не устоит перед Цезарем?

— Каждый полководец ищет славы. В случае успеха ты бы назвал себя победителем Цезаря.

Верцингеториг отпрянул. Вскочил. Выхватил меч, вновь кинул его в ножны.

— Что за чушь! Какая слава? Тебе кажется, что галлы мыслят, как римляне. Что их вожди жаждут славы. Но нет. Я не искал пустой славы. Вот правда: я знал, что как только восстание закончится, галлы меня проклянут. Даже если мы победим. И, скорее всего, убьют, как арверны убили моего отца. Славы в наших землях ищут беспечные, в бой они идут без доспехов, обнажившись по пояс, украсив золотом руки и шею. Но не я. Я искал путь для моей страны. Чтобы Галлия стала равной Риму. Выше Рима.

Он перегнулся через борт и вгляделся в серые воды Мнемосины, будто искал в ее глади подтверждение своим словам. Лицо кормчего посуровело. Теперь вождь галлов сделался таким, как в день Галльского триумфа и своей смерти — до времени утратившим силы стариком.

— Так вот почему ты не сходишь на берег! — Цезарь обрадовался своей догадке. — На берегу тебя ждут погибшие в Аварике. Они ненавидят тебя больше, нежели меня. Проклинают и кричат, что ты втянул их в безнадежную войну, а они могли бы жить счастливо в своем прекрасном городе, платить небольшую дань римлянам, любить своих жен и растить своих детей.

— Ты сам веришь в глупые байки, что придумали твои писцы? Здешний мир быстро меняется. Прославленных проклинают, великие рассыпаются прахом. Здесь все теперь иначе, нежели в тот день, когда я пришел сюда.

Верцингеториг огляделся. Несколько долгих мгновений он молчал, потом отряхнулся, как пес после купания, и вновь сделался молодым.

— Близится вечер и новый привал. И гость у костра.

— Скажи, кто приходит на эти встречи на берегу? Тот, кого ты зовешь и ждешь?

Верцингеториг рассмеялся. У него был странный лающий смех.

— Нет, Цезарь, не твой выбор на эту ночь. — Он потер горло поверх золотого торквеса. — После удушения трудно смеяться.

Ладья ткнулась носом в серый песок.

— Выходи! — приказал галл.

Цезарь выпрыгнул из лодки, угодив в свинцовую воду Мнемосины. По густоте она напоминала оливковое масло и казалась жирной на ощупь. Ноги обожгло. Цезарь сделал два шага, взобрался на камень.

На берегу его в самом деле кто-то ждал.

— Это Красавчик, — подсказал Верцингеториг.

Гай Юлий не стал оглядываться — знал, что ни дерзкого галла, ни ладьи он уже не увидит.

Глава 4. Клодий

Когда я в первый раз увидел Клодия, то поразился выражению его глаз — они как будто светились изнутри, и эти огоньки делали его лицо божественно красивым. Цицерон называл своего противника Бешеным. Впрочем, Публий Клодий и Марк Туллий не всегда враждовали. Одно время Клодий охранял Цицерона вместе со своими гладиаторами и называл оратора другом. В чем-то они были схожи: оба почти фанатически поклонялись Республике — только патриций Клодий делал ставку на плебс, пролетариев, даже вольноотпущенников, обещая им равные избирательные права с римскими гражданами, а новый человек Цицерон всегда искал одобрения оптиматов и перед старой знатью юлил и заискивал. Клодию было плевать на авторитет — потомок патрицианского рода Клавдиев мог на любого аристократа в Риме смотреть свысока.

Сейчас Клодий выглядел совсем не так, как в те дни, когда кумирствовал перед римским плебсом — в рваной тунике с пурпурной полосой сенатора, со спутанными волосами, с бледно-серыми потеками на все еще красивом лице. Пропорции лица, как у греческой статуи, белая кожа, вьющиеся волосы, лежавшие крупными завитками над гладким лбом. Нос с легкой горбинкой, надменный рот, миндалевидные глаза. Даже в сорок он оставался красавцем. В тридцать он был божественно красив. Добавьте к этому юношескую худощавую стройность, которая сохранилась до последних дней, гордо развернутые плечи, умение двигаться, почти как у танцора. Если бы я гонялся за юношами в Венериных утехах, как уверяли клеветники, я бы влюбился в этого мерзавца. Существует поверье, что тот, кто съел зайца, становится красавцем. Клодий, если верить этой байке, постоянно питался зайчатиной, потому что красота его не меркла с годами. Его сестра к концу жизни подурнела и постарела, а он так и остался молодым.

Юность не долговечна, красота не долговечна, и не долговечна плоть. Поговаривали, что кто-то из греков наблюдал за Клодием, когда тот стоял на Рострах, выступая перед народом, и тайком на отбеленной гипсом доске делал наброски углем, чтобы потом высечь в мраморе своего Аполлона. Так это или нет, но жестокость, энергия и красота сплавились в этом человеке, вызывая в сердцах римского плебса яростное обожание. И это обожание ничто не могло разрушить. Его сестра Клодия, внешне необыкновенно схожая с братом, многих заставляла в нее влюбляться. Цицерон, говоривший о ней мерзости, тайно вожделел Волоокую. И чем больше вожделел, тем больше оскорблял и поносил. Поэт Катулл50[50] сходил с ума по своей Лесбии, то терпел ее капризы и измены, то проклинал неверную в стихах и требовал вернуть восковые таблички с посвященными ей стихами. Красота завораживает. Как и поэзия. Уж кто-кто, а Катулл наверняка уже обзавелся своей ладьей. И катает поэт по водам Мнемосины своих друзей. Думаю, он даже примирился с Волоокой, и они здесь обрели своего рода счастье. Может быть, он даже приглашает на борт ее брата? Хотя вряд ли они с Клодием были друзьями. А уж как Катулл меня «воспевал»!

«В чудной дружбе два подлых негодяя//Кот Мамурра и с ним похабник Цезарь…» Мамурра был вором, никто не спорит. Но крал не больше других, и при этом считался умелым инженером и строителем. Как там дальше? «Оба мечены клеймами распутства//Оба гнилы и оба — полузнайки…» Про Мамурру, может, и правда, но я получил неплохое образование. В основном, стараниями моей матушки, потому что отец мало был озабочен моей персоной. За эту эпиграмму Катулл потом извинился, и я тут же простил его и пригласил к себе на обед. Поэтов не стоит обижать и тем более унижать. Особенно таких, как Катулл. Поэты должны хорошо питаться, имеют право не любить правителей и дерзить. В конце концов, не Катулл вонзил мне кинжал в печень.

***