Сказание о Ямата Кагура

— Не дуйся, моя дорогая невеста. Тебе идет этот скромный вид. Если бы не мое заступничество перед генералом, твоя буйная голова уже украшала бы этот перевал отдельно от тела.

Произношу сквозь зубы, с лютой ненавистью.

— Лучше бы плаха, Кэншин. Чем сидеть на привязи у обнищавшего павлина, который спит и видит, как приберет к рукам золото моего отца. Твой род — пустышка. Ты никто.

Кэншин наклоняется ближе, в его глазах вспыхивает холодный расчет.

— Пусть так. Мое имя благородно, но карманы пусты, а твои сундуки полны. Нам суждено быть вместе. Так что сиди смирно и береги силы для нашей брачной ночи. Мне нужна живая жена, а не труп.

Чуть поодаль, в тени густых кустов, стоят верные мои гэнины. Я со спины чувствую, как Рэн изучают каждое движение Кэншина и тихо сжимают рукоять куная, спрятанного в рукаве.

— Смотри, как этот ублюдок с ней обращается. Он держит ее как скотину. Я перережу ему глотку, пока он спит. Мне плевать на последствия. Я больше не могу на это смотреть. Она даже не глядит в мою сторону, а этот…

— Остынь, дурак.

Джин хладнокровно перехватывает друга за запястье.

— Ты сделаешь шаг — и Токугава казнит нас на месте за измену. Мы гэнины. Нищие наемники. Кэншин — аристократ. Наш чин ниже, чем грязь на его сандалиях. Ты хочешь умереть ни за что?

Рэн со злостью вырывает руку, говорит громче, обычного.

— Ты сухой, как колодец в засуху, Джин! Тебе вообще плевать на нее?

— Мне не плевать. Но в отличие от тебя, я умею считать шаги. Хотару сильна, она сама выбрала этот бой. Сейчас наша задача — дожить до утра и найти момент, когда узел на ее веревке ослабнет. А Кэншин… его спесь еще сыграет с ним злую шутку. Смотри и жди.

Джин отворачивается и уходит проверять периметр лагеря. Рэн бросает последний полный боли взгляд на меня и тоже растворяется в темноте.

Гэнины возвращаются практически сразу. Замечаю рядом с ними – фигуру, маленькую, хрупкую, разодетую в дорогие, но изодранные шелка. Это та сама девушка, что пала жертвой взбесившегося великана? Так она всё таки жива! Слава Богам! Значит, мои старания были не напрасны. Вскакиваю, но тут же скрючиваюсь от боли тугой веревки. Проклятье! Совсем забыла о причине моих страданий.

Глава 23. Саюра

Гэнины возвращаются практически сразу. Замечаю рядом с ними - фигуру, маленькую, хрупкую, разодетую в дорогие, но изодранные шелка. Это та сама девушка, что пала жертвой взбесившегося великана? Так она всё таки жива! Слава Богам! Значит, мои старания были не напрасны. Вскакиваю, но тут же скрючиваюсь от боли тугой веревки. Проклятье! Совсем забыла о причине моих страданий.

Отряд замечает подошедших уже тогда, когда гэнины подводят продрогшую гостью к самому носу огня. Воины лениво встают, не хотя отрываясь от насиженного теплого местечка. Токугава больше заинтересован. Старый пройдоха тут же подскакивает, кланяется, предлагая рукой лучшее место у очага. Но незнакомка даже не замечает его. Она не может оторвать взгляда от Кеншина.

— Извините … Но я совсем не знаю, куда мне податься. Тот великан....Он чуть не убил меня. Если бы не вы...

Кеншин участливо снимает с себя верхнюю тёплую накидку, мягко накидывает девушке на плечи. Та тут же заливается краской, стыдливо прячет глаза.

Издаю сдавленный смешок.

— Вообще-то вас спасла я. Не Кеншин.

Тут гостья переводит взгляд на меня. Ее зрачки расширяются.

— Господин Кеншин, почему ваша служанка столь не воспитана и позволяет себе дерзость?

Прыскаю со смеха. Хочу сказать, что я не служанка, но Кеншин больно дергает веревку так, что я покачиваюсь в его сторону.

— Простите ей глупость, прекрасная леди. Эта женщина плохо воспитана и совсем не знает правил этикета.

Гостья краснеет, робко смотрит на своего "спасителя".

—Я благодарна вам, господин. Как к вам лучше обращаться?

— Кеншин, сударыня.

— А я Саюра, личная фрейлина супруги дайме. Накануне трагедии ей приснился сон, будто мятежники вторгаются в город и крушат все в округе. Наша госпожа тайно отправила меня за подмогой к соседнему правителю, Сэнсукэ. Потому-то я единственная, кто вышел из проклятого города.

В глазах бедняжки застыли жемчужины слёзы.

— Прекрасно, Саюра.

Произносит Кеншин.

—Судьба была милостива к вам, раз направила наш отряд по этой тропе. Наблюдать за вашей юностью и красотой в такой глуши — истинная награда для благородного человека.

— Так что же было дальше?

Перебивает Токугава, недовольно зыркая на воркующих голубков.

— Ах, да! Дальше...Этот трус… дайме Сенсуке...он испугался за свои стены и прогнал меня! Мне пришлось возвращаться. Совершенно одной. Без защиты. И без денег. Теперь моего дома больше нет. Ах, если бы эти грязные бунтовщики не напали на город, наш дайме ни за чтобы не обесчестил себя скверной демона!

Издаю негромкий смешок. Иронично качаю головой.

— Надо же, братец в своем репертуаре. Чужая беда его никогда не волновала. А что до крестьян… Они подняли бунт не от хорошей жизни, миледи. Они просто хотели выжить. Ваш дайме обобрал их до нитки, им нечем было кормить своих детей. Когда умираешь от голода, о чести думаешь в последнюю очередь.

— Молчать, девка!

Рявкает Токугава.

—Еще одно слово в оправдание изменников, и твое наказание утроится!

Генерал картинно расправляет широкие плечи, кладет ладонь на эфес своей катаны, обращается к фрейлине:

— Успокойтесь, дитя. Под покровительством моих верных воинов и под моим строгим командованием вам больше ничего не угрожает. Моя тактика ведения боя не оставляет шансов даже таким тварям как тот великан.

Джин, стоявший у ельника, издает тихий, резкий смешок:

— Действительно, тактика генерала была безупречна. Он так искусно стучал зубами от страха, что он оглушил самого великана.

Прыскаю со смеха. Рэн, сидевший на валуне, не выдерживает, яростно сплёвывает на снег.

— Хватит болтать! Тошнит уже от этой комедии! Какая разница, кто махал мечом, если мы торчим в этом проклятом лесу? Саюра — лишняя обуза!

Фрейлина бледнеет. Токугава издает рык, скорее похожий, на рев медведя, нежели на человека:

— Молчать, гэнин! Твое дело — исполнять приказы, а не рассуждать о спасении благородных дам!

— Ах, господин, пожалуйста, не сердитесь на него.

Саюра участливо трогает запястье к разгневанного генерала.

—Бедняга просто напуган войной. Нам стоит быть снисходительными к тем, кто ниже нас чином.

Токугава мгновенно расплывается в улыбке, а я хочу сесть на бревно, но понимаю, что мой поводок перетянут — я слишком далеко отошла от Кеншина. Теперь так будет всегда? Мне придётся подчиняться ему? Смотрю в огонь. Золотые искры вспыхивают, оставляя после себя угли черной ненависти. Сколько же в мире зла... Грязи...Лжи... Предательств... Все больше чувствую себя в западне. Будто тону, а меня никто не слышит. Меня затягивает в это странное пугающее болото...полное страха, заискивающих шепотков, жизни на половину. Языки пламени громко трещат, оглушая меня. А может прыгнуть в этот костер, и все закончится?

Звезды на небе давно уже ярко сияют во всю. Ветер свистит в голых кронах деревьев. Самураи сжались возле костра, пытаясь хоть немного согреться. Многие из них так и заснули. Крупные хлопья снега падают на доспехи мирно уснувших. Даже Саюра, перевозбужденная нападением великана, смогла примоститься у огня и провалиться в сон. Только Токугава все не спит. Он следит за углями в костре, периодически помешивая их палкой. Но тяжелая голова старика то и дело норовит упасть на грудь. Мужчина буквально клюет носом. Спи, Токугава. Спи. Иначе как еще я смогу воплотить то, что задумала? Сижу на коленях. В позе сейдза. С наигранным смирением. Мои руки по-прежнему крепко связаны за спиной толстой веревкой, а конец намотан к этому оборванному аристократишке Кеншину. Даже во сне нахальный мальчишка выглядит вызывающе безупречно и спокойно. Нечего. Не долго тебе осталось.

Рэн нервно подбрасывает хворост в огонь. Его руки дрожат то ли от холода, то ли от злости. Он смотрит на меня с нескрываемой ревностью.

—Иди спать, Хотару. Твои глаза уже стеклянные. Смотреть тошно. Завтра бой, а ты едва держишься на ногах. Ложись, я покараулю.

Даже не поворачиваю головы.

— Оставь ее, Рэн.

Вмешивается Джин.

— Наша госпожа считает, что если она закроет глаза, мир вокруг станет еще более идеальным. А ей, как мы знаем, не по вкусу совершенство. Позволь нам посторожить, Хотару. Твой благородный жених никуда не сбежит. Мороз слишком крепок, чтобы бегать без обуви.

— Мороз бодрит лучше ваших разговоров.

Холодно отрезаю я.

— Кровь горит. Спать я все равно не смогу. Если вы двое закроете рты и займете свои места, это будет лучшей помощью.

Генерал тяжело вздыхает, поправляет тяжелый плащ и смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением.

Прекратите скулить, щенки. От вашего шепота зубы сводит. А ты, Хотару, лучше помалкивай. Твоя взбалмошность уже едва не стоила нам жизни. Радуйся, что твой брат, даймё Сэнсукэ, успел выгодно сбыть тебя этому аристократу до того, как ты окончательно опозорила род. Избавь меня от своего голоса хотя бы ночью.

Вот он, мой час икс. Если не сейчас, то когда?

— Генерал Токугава... Вы и ваши воины истощены. Завтра — решающий штурм, мятежники сильны, и судьба города зависит от вашей силы. Позвольте мне отплатить за мою прошлую глупость и искупить вину. Огонь уже тухнет, угли подернулись пеплом. Если костер погаснет, к утру отряд окоченеет. Развяжите мне хотя бы руки. Я буду всю ночь ворошить угли и следить за теплом, пока вы и ваши люди спите. Обещаю, я не сделаю ни шагу от Кеншина.

Токугава всматривается в мое лицо, ища подвох. В бликах огня его лоб испещряется сетью глубоких морщин, словно от тяжелой внутренней борьбы. Слетает наносная бровада — я вижу старика...Не могучего мужчину — старика, жалкого, уставшего, измученного войной и годами службы.

—Ладно. Но если угли остынут или ты выкинешь глупость — я лично отрублю тебе голову до того, как мы дойдем до мятежников. Кеншину достанутся лишь твои сундуки с золотом, а ему, кажется, больше ничего и не нужно.

Кончики моих губ невольно вздрагивают вверх, но я тут же беру себя в руки — делаю лицо каменным, непроницаемый до чужих подозрений. Кланяюсь, растирая затекшие, но теперь свободные руки.

— Спите спокойно, генерал. Мой клинок... то есть, мои руки не подведут.

Токугава закрывает глаза и мгновенно засыпает. Рэн, бросает на меня взгляд, полный горькой обиды, тоже отворачивается, чтобы уснуть. Джин — последний, кто может мне помешать, качает головой, и тоже заворачивается в плащ, затихает.

Наконец лагерь погружается в глухой, мертвенный сон. Слышно только, как трещит промерзшая кора в огне. Медленно, беззвучно беру длинную палку, делаю вид, что мешаю угли, а сама кошусь на Кеншина. Как этому ублюдку позволяет спать его совесть?

Затаив дыхание, вытягиваю из-под складок плаща свою катану. Металл тихо, едва слышно шуршит о ножны. Делаю полшага вперед. Заношу лезвие. Холодная сталь замирает в двух пальцах от бледной кожи на горле спящего.

В голове так и звучат несказанные слова брата: «Ты позор нашего рода, Хотару. Взбалмошная девка, которой место на цепи. Кеншин благороден, его кровь смоет твою грязь. А твоё приданое спасет его от нищеты. Я продал тебя ему как невесту, и это твой единственный шанс не сгнить в канаве».

Внезапно Кеншин резко распахивает глаза. Вопреки моим ожиданиям, юноша ни издает ни звука. Он смотрит ровно, без испуга. Влажная тьма внутри его зрачков отливает огнями костра. Страсть, скрытая, глубокая, пагубная ...Или это мне кажется?

Неважно! Ведь всего один удар — и все закончится. Ну же! Решайся!

— Красивый замах. Но локоть стоит слишком высоко. Если ударишь так — кровь брызнет тебе на лицо. А зимняя кровь, знаешь ли, плохо отстирывается от шелка.

— Замолчи! Одно движение — и ты труп, нищий граф. Ты купил меня на золото моей семьи, как породистую кобылу!

— Ну и что ты сделаешь? Убьешь меня? Прямо здесь, пока генерал видит десятый сон?

Какое-то время мы молчим, глядя друг другу в глаза. Мне не страшно...Не страшно...

— Ты ведь понимаешь, что твоя хитрость с костром шита белыми нитями. Моя смерть не вернет тебе свободу, Хотару. Твой брат Сэнсукэ не примет тебя обратно. Ты станешь убийцей.

— Я убью тебя! И мои страдания... закончатся. Мне плевать на брата! Плевать на отряд!

Кеншин слегка приподнимает подбородок, подставляя шею под сталь.

— Я не покупал тебя. Я лишь согласился спасти одну отчаянную девчонку от монастыря, куда Сэнсукэ упрятал бы тебя до конца дней. Да, я беден. Да, твое золото озолотит мой угасающий дом. Но посмотри на меня... Неужели я самый худший кошмар в твоей жизни?

Что он такое говорит? Монастырь? Мой брат правда хотел мне передать крылышки?

Ай! Что-то острое вонзается мне в спину. Вынимаю женскую шпильку для волос...Ммм. Кто мог это сделать?

— Отойди от него, убийца.

Это голос Саюры? Черт! Кровь идет. Она вонзила в меня женскую шпильку?

— Признавайся! Ты хотела убить Кеншина?

Лагерь мгновенно взрывается. Самураи вскакивают, выхватывая мечи. Генерал Токугава поднимается, как пробудившийся медведь, тяжело дыша и глядя на меня с бешеной яростью — его худшие опасения подтвердились.

— Ну вот. А я ведь говорил — локоть нужно было держать ниже. Теперь у нас обоих будут огромные неприятности.

Наигранно вздыхает мой жених. Прикладываю руку к уху. На силу себя поднимаю.

— Она держала меч у его горла! Я сама видела!

Кричит Саюра. Генерал Токугава делает шаг вперед, вынимая меч.

— Тварь...

Рявкает он.

—Ты взывала к моей жалости? Твердила о заботе? Я перерезал тебе веревки на руках, чтобы ты согрела отряд, а ты решила пролить кровь благородного аристократа прямо в моем лагере?! Перед штурмом?! Рэн, отойди от нее, или я срублю твою голову вместе с ее башкой!

Рэн, загородивший меня своей спиной, тяжело дышит, смотрит прямо в глаза Токугаве, бесстрашно принимая бой.

В этот момент Кеншин медленно, с оскорбительным изяществом поднимается на ноги. Он стряхивает снег со своего роскошного, хоть и поношенного кимоно, и лениво зевает, загораживая меня плечом. Кончик меча Токугавы теперь упирается в грудь Кеншина.

— Опустите железо, генерал. От вашего крика у меня разболелась голова, а завтра нам еще отвоевывать целый город. Вы устроили бурю в стакане воды из-за глупого недоразумения.

Токугава дико смотрит на Кеншина, не опуская оружия.

— Недоразумения? Саюра утверждает, что эта взбалмошная девка собиралась перерезать вам горло!

Кеншин переводит взгляд на бледную Саюру, качает голову с притворной укоризной.

— Саюра-тян, у вас слишком бурное воображение. Ночью в лесу тени пляшут так причудливо, что испуганной девушке любой жест покажется покушением. Генерал, Хотару-доно не собиралась меня убивать. Она лишь... проверяла мою бдительность.

В лагере повисает гробовая тишина. Даже Джин удивленно приподнимает бровь. Саюра бледнеет. Что Кеншин такое говорит?

— Проверяла бдительность? С обнаженным клинком у кадыка?!

Рявкает Токугава. Аристократ делает шаг вперед, мягко отодвигая лезвие Токугавы веером.

— Именно так. Моя будущая жена знает, что завтра нас ждет кровавая резня. Ее брат Сэнсукэ уверял ее, что я — изнеженный городской хлыщ, который упадет в обморок от вида первой крови. Хотару переживала за мою жизнь. Она решила проверить, смогу ли я постоять за себя, если мятежники прокрадутся в лагерь. И, как видите, я проснулся вовремя. Тест пройден. Мы просто мило беседовали, пока Саюра не оглушила весь лес своим криком.

В этот момент фрейлина бледнеет еще сильнее, переводя взгляд с Кеншина на генерала.

— Но...Кеншин...я ведь видела...

— Вам послышалось, дитя мое.

Ледяным тоном отрезает Кеншин.

— Страдания — это то, что испытываю я, когда мне не дают выспаться перед битвой.

Токугава тяжело дышит, переводя взгляд с Кеншина на меня. Процеживает сквозь зубы:

— Вы слишком мягки к ней, Кеншин-сама. Ваша знатная кровь делает вас благородным, но эта девка — пороховая бочка. Сэнсукэ сплавил ее вам, чтобы очистить свои руки. Смотрите, как бы она не проверила вашу бдительность еще раз, когда рядом не окажется свидетелей.

— Подождите, генерала.

Вмешивается Тэнгоку.

— Позвольте нам, девочкам, решить наши вопросы самим. Это наш позор, нам его и смывать.

Токугава кивает. Тэнгоку сбрасывает ножны, с гулким стуком бросает в грязь тяжелый деревянный боккен. Прямо к моим ногам. Как собаке.

— Подбирай, Хотару. Или ты теперь умеешь только исподтишка резать сонных женихов?

Медленно опускаюсь на колени, поднимаю боккен. Что задумала эта лучница? Призрачный фантом одним плавным движением отделяется от истинной Тэнгоку, делает выпад вправо, нанося обманный удар. А потом ...приходит понимание. Что-то здесь не так. Слишком легко. Тэнгоку пытается вывести меня на чистую воду. Опускаю взгляд, позволяя ей расправиться со мной так, как она хочет. Воительница со всего размаха бьет в живот, под ребра, в поджелудочную. Сдерживаю крик. С пересохшего языка слетает лишь жалкое подобие выдоха. Вот так. Молодец. Дыши. Боль пройдёт. Ты не должна выдать природу своего дара.

Тэнгоку шепчет мне в ухо:

— Если ты поддашься мне... если упадешь прямо сейчас и примешь позор, я сделаю вид, что не заметила твоих новых фокусов. Твоих глазок. Твоей силы демона. Выбирай: либо сдаешься по-хорошему, либо я прямо сейчас крикну Токугаве, что ты одержима духом Ямата Кагуры. И тогда костер — меньшее, что тебя ждет.

Делаю один медленный кивок.

Тэнгоку не заставляет себя ждать. Миг. И нечеловеческая боль пронзает меня, сковывает все мое тело. Падаю на колено. Слышется хруст. Он похож на хруст полного сока дерева, которое ломается напополам под тяжелым топором. Она сломала мне ногу?

— Ну и что ты сделаешь? Где твоя гордость? Где та спесь, с которой ты только что кинжалом махала перед Кеншином?

Поднимаю глаза. Женщина кружит возле меня, радуясь каждому точному удару.

— Думаешь, ты особенная? Ты — никто! Единственное, что тебя держит — это добрая память об отце, которую ты разрушаешь с каждым днем! Из-за тебя погиб Юкимуро!

—Это все что ты можешь, Тэнгоку? Бросать ложные обвинения?

Тэнгоку замахивается боккеном, но удар перехватывает Кеншин. Меч повисает в воздухе.

— Довольно. Она — моя невеста. Вы оскорбляете мой дом.

Тэнгоку со злостью выдергивает руку, отходит в сторону.

— Что обо мне подумают люди, если я привезу хромую замарашку? Живее, верните ей товарный вид. Она должна быть красивой, когда мы предстанем перед её благородным братом Сенсуке.

Рэн резко дергается вперед, его рука ложится на рукоять меча, лицо искажено темной яростью.

- Повтори, что ты сказал, тщеславный ублюдок...

Джин наступает Рэну на ногу, останавливая его, и смотрит на Кэншина своим фирменным ледяным взглядом.

— Как прикажете, благородный господин, чье величие измеряется лишь дырой в кармане. Мы сделаем всё, чтобы ваша... собственность сияла.

Хриплю сквозь сжатые зубы:

— Не подходите... Я сама. Синоби не просят... о пощаде у собственной плоти.

—Да к черту твою гордость, Хотару!

Взрывается Рэн. Мужчина делает шаг вперёд, ко мне, чтобы подхватить за локоть, но я уворачиваюсь.

— Хватит играть в бессмертную! Эта война сожрала всё, а ты продолжаешь строить из себя железную куклу. Ради чего? Ради даймё, который продал тебя как лошадь на базаре?

—Рэн, побереги связки, твои крики не срастят ей кость. А вам, госпожа, я бы посоветовал заткнуться и экономить воздух. Ваша катана — плохой костыль, а моё плечо хотя бы мягче стали. Ровно на два пальца.

Джин мягко, но настойчиво перехватывает меня за талию, заставляя опереться на свое плечо. Его движения точны и лишены суеты. Бессильно роняю голову на плечо гэнину.

— Джин, ты невыносим.

— Я знаю. Именно поэтому я всё еще жив. Рэн, бери её с другого бока. Тащим к огню.

Гэнины доводят меня до костра и осторожно опускают на бревно. Сижу прямо, не позволяя себе согнуться от боли.

— Надо же, великая Хотару вернулась.

Что, крылышки подрезали?

Зло ухмыляется Тэнгоку.

— В следующий раз я целилась бы в сердце, но сломанная лапа синоби — куда более забавное зрелище. Ты просто выскочка из грязи, Хотару. Теперь твое место там же.

Даже не смотрю на нее. Языки пламени успокаивают сильнее, чем жгут который собирается наложить Джин. Смотрю в этот огонь, и мне хочется сгореть в нем, сгореть до основания. Чтобы когда-нибудь снова встретить Иссая.

Джин достает флягу со спиртом и чистую ткань. Рэн затягивает жгут выше колена. Намертво впиваюсь пальцами в края бревна, костяшки белеют.

Фрейлина Саюра, стоявшая за спиной Кэншина, бледна как снег. Её бьет крупная дрожь. Она смотрит на моего жениха, а затем на мою окровавленную ногу. Неслышно подходит, едва касаясь моего плеча.

— Хотару... Извини меня. Я... я не знала, что ты не служанка. А насчет Тэнгоку...Я не хотела этого...Не хотела, чтобы все приняло такой оборот.

— Ты не виновата, Саюра. Просто я — взбалмошная девка, которая не подчиняется чужим приказам.

— Нет. Женщина не должна терпеть такие страдания!

Медленно поворачиваю к ней голову, заглядываю в глаза.

—А крестьяне в деревнях твоего даймё? Среди них ведь тоже есть женщины. И, наверняка, они терпели подобные издевательства. Ради вашего «высшего света».

Саюра замирает, её глаза расширяются от дикого, первобытного ужаса. Фрейлина в страхе отступает назад, закрывая рот ладонью, и едва не падает в снег.

Джин затягивает последний узел на моей повязке. Тихо, только для меня, произносит:

—Готово, моя госпожа. Теперь можете упасть в обморок. Обещаю, Кэншин этого не заметит — он слишком занят созерцанием своего веера.

Уголки моих губ едва вздрагиваю. Дрожащими руками я аккуратно ложусь животом на бревно, закрываю глаза и отключаюсь.

И вот проваливаюсь в сон. Какой-то странный, тяжёлый, ватный, как болото. Ни ногой, ни рукой пошевелить не могу. Тело намертво прилипло к лежанке. Проклятье! Даже глаза, и то раскрыть не могу. Может, это аффект от перелома?

Во сне широкий сад родового поместья. Лето. Цветут вишни, поют птицы. На лужайке резвятся дети знатных гостей, слышен их звонкий смех. Это же тот самый день, когда к нам прибыли гости из соседних городов! В тени раскидистого дерева стоят мой отец, еще молодой, и как-то еще. Похоже, на даймэ. Иначе бы они не стояли так близко, как равные. Рядом застыл мальчишка лет четырнадцати. Он трет свежие ссадины и мозоли от меча, голова и плечи опущены.

— Сила воспитывается в боли, Кендзиро.

Говорит моему отцу мужчина, кивая на мальчика.

— Мальчишка в его годы должен рубить бамбук до мозолей, а он не может сделать и два шага с катаной в руках! В кого он такой тюфяк?

Отец устало проводит ладонью по лицу, выносит вердикт.

— У него лицо его матери. Мир ей пухом. Шиори была сказочной красавицей, до того, как ее убил этот выродок.

- Да. Лицо- то матери...

Соглашается мужчина.

— Но вот дух — размякшая глина.

Тут дайме обращается к ребёнку.

— ...Эй, Кеншин, покажи мне, чей ты сын! К бою!

Ребенок тут же повинуется. Встает в стойку. Но перед ним ни кто-то, а сын местного военноначальника — плотный, крепкий подросток с деревянным мечом в руках. Соперник наступает тяжело и уверенно. Кэншин пытается парировать, но у него дрожат руки. Очевидный удар приходится в плечо, затем — подсечка. Кэншин падает на пыльную землю, выронив меч. Вокруг затихают играющие дети.

Мужчина, видимо, это его отец, медленно подходит к поверженному. Его лицо каменеет от презрения. Он смотрит на сына сверху вниз, как на сломанный инструмент.

— Ничтожество. Поднимись.

Кэншин поднимается, опустив голову, сдерживая слезы обиды. Отец уводит его за бамбуковую ширму в тихую и скрытую от глаз часть сада, где журчит маленький ручей.

— Ты позоришь мой дом. Ты не мужчина. Ты — девка с мечом.

Резкий, глухой звук пощечины разносится над водой. Кэншин отлетает к стене, на его скуле алеет след от удара. Он не издает ни звука, лишь сильнее сжимает кулаки до крови.

— Сиди здесь и думай о своем позоре, пока я пью чай с хозяевами.

Отец удаляется. Кэншин сползает спиной по деревянной стене, закрывая лицо исцарапанными руками.

Я помню этот день. И этого ребёнка. Значит тогда это был Кеншин? Кажется, сейчас я должна подойти...Вот сейчас. И действительно. В эту минуту из-за кустов пиона появляется девочка в простом, заношенном кимоно служанки со стянутыми лентой волосами. Это я. Вернее, моя восьмилетняя версия. Она что-то держит в своем кулачке. Открывает кулак и...аккуратно вкладывает в раскрытые ладони мальчишки, влажный цветок сакуры, только что упавший с ветки в ручей.