Сказание о Ямата Кагура

— Эй! Эй, стойте! Мы так не договаривались! Зачем поджигать?! Там же лорд Кеншин! Если его семья узнает… И где мои деньги за девок?!

Бандит поворачивается к лекарю, на его лице играет зловещая ухмылка.

— А нам не о чем с тобой договариваться, старик.

Вспышка стали. Тесак работорговца с глухим звуком вонзается Гэнпуку прямо в грудь. Травник хрипит, из его рта идет пена, и он замертво валится в пыль у колес повозки. Вот так тот, кто думал что перехитрил смерть, погибает первым.

Повозка трогается. Опустошенно смотрю вдаль. Хижина полыхает, как огромный погребальный костер. Стены рушатся внутрь, поднимая снопы искр.

— Помогите!

Кричит обезумевшая Саюра. Отражение неистового пламени пляшет в её широко раскрытых, полных слез глазах.

Опустошенно смотрю на полыхающий дом. Произношу:

— Я ничего не могу... Совсем ничего...

Слышу свой голос как из-под воды. Шум в ушах усиливается. Наконец я проваливаюсь в абсолютную, глухую тишину. Тишину разрезает знакомый, лукавый и вкрадчивый голос, от которого по спине пробегает мороз.

— Ты действительно ничего не можешь, дитя?

Из вязкой черноты медленно, плавно выплывает огромная морда белого змея. Он невероятно, сверхъестественно прекрасен. Его безупречная чешуя мягко светится жемчужным, перламутровым светом, разгоняя мрак вокруг себя. Глаза змея — узкие, с лукавым лисьим вырезом — смотрят на меня с мудрой, древней насмешкой. В глубине этих зрачков, кажется, застыла вся вечность и все тайны этого мира.

—Кто ты такой? Что ты за тварь?

Белый змей приближает свою морду почти к самому моему лицу, обдавая призрачным холодом.

— Я — это ты, Хотару.

Срываясь на раздраженный, злой крик, в котором сквозит глухая защита.

— Что ты мне врёшь? У меня нет чешуи! У меня две ноги и две руки, я человек!

Змей тихо, утробно смеется, отчего тьма вокруг нас идет волнами.

— Смотри глубже, дитя. Кожа и кости — лишь одежда, которую ты носишь в этом воплощении.

— Ты демон?! Отвечай! Я... я одержима тобою?! Это ты сидишь во мне?!

Змей слегка склоняет голову набок, его лисьи глаза сужаются еще сильнее.

— «Демон»... Какое грубое, неотесанное название для такой симпатичной мордашки, как у меня. Тебе не кажется? Зови меня лучше другом. Так ведь привычней, правда?

— Другом?! Значит... значит то, что говорила тогда Тэнгоку про меня... про мои интрижки с демонами... всё это было правдой?! Я проклята?

Змей смеется низким, бархатным голосом, который обволакивает сознание, словно шелк.

— Ну не надо так, Хотару... Не говори о нас в таком тоне. Я ведь расстроюсь. А когда я расстраиваюсь, вокруг гибнут города.

Да что он смеется надо мной? Сжимаю кулаки, голос дрожит от бессилия и злости.

— Зачем? Зачем ты явился сейчас?! Почему ты меня искушаешь? Чего ты ждешь от меня?! Что... что я должна сделать, чтобы прекратить этот кошмар?!

Белый змей замирает. Он медленно отстраняется, его жемчужное свечение начинает угасать, растворяясь в наступающей темноте. Голос звучит уже как эхо, доносящееся со всех сторон:

— А разве ты сама не знаешь, самурайка?.. Разве твое сердце уже не сделало выбор?

Морда змея окончательно исчезает во тьме.

Резко распахиваю глаза. Все та же повозка. Деревянные колеса глухо стучат по камням. Резко пытаюсь сесть, но тяжелая веревка на запястьях натянута до треска в суставах. Лодыжка тут же вспыхивает белым огнем боли.

Падаю обратно на солому, глухо сжав зубы, чтобы не закричать. Рядом, сбившись в комок, дрожит все таже Саюра. Ее лицо перемазано сажей и слезами. Она всхлипывает, зажимая рот ладонью, чтобы заглушить рыдания.

— Хотару… Нас… Нас везут на юг. На рынок… К чужакам. О боги, что будет… Кеншин… Он же…

— Замолчи, Саюра. Не скули.

Грубо перебиваю девушку. Та вздрагивает, как от пощёчины. Приподнимаюсь на локтях. Губы искривлены в гримасе презрения — не к похитителям, а к самой себе.

— Ненавижу… Ненавижу это бренное, жалкое тело. Кости, которые ломаются от одного удара в спину. Мышцы, которые подвели, когда мир рушился. Тэнгоку права. Я не воительница. Лежу здесь на заклании, как свинья!

Чья-то тёплая ладонь осторожно ложится на мой лоб.

— Хотару, да у тебя жар! Ты не в себе! Пожалуйста, ложись! Тебе нельзя тратить силы!

— Я сказала, заткнись!

Фрейлина закрывает рот ладонью, беззвучно плачет. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти вонзаются в ладони, выступают капли алой крови. Плечи трясутся от гнева.

— Какая же я воительница? Пустой сосуд. Слабая, беспомощная девчонка, которая не смогла уберечь даже шаг. Мое тело — преграда. Мои слезы — позор. Будь проклята эта плоть! Если я не могу защитить тех, кто дорог, зачем мне эта жизнь?!

Перевожу взгляд сквозь щель в брезенте повозки на далекое зарево — там, на холме, догорает поместье. Кеншин… Он остался внутри из-за моей ошибки. Из-за меня.

Вскидываю голову к тяжелому, свинцовому небу, которое видно через щель.

— Слышишь меня, Бог?! Ты, там, наверху?!

Дергаю больную ногу, игнорируя боль, заставляя себя выпрямиться на коленях.

— Почему не поможешь?! Почему не спасешь его?! А?! Или тебя не волнуют человеческие страдания?!

Торговцы лениво прикрикивают на меня:

— Заткнись, девка! Последнее предупреждение!

Всматриваюсь в небо. Жду ответа. Еще и еще. Но в ответ — пустота. Ну, конечно. Как я могла быть такой дурой? Никакого ведь Бога нет? Правильно?

Сжимаю кулаки до треска костяшек. Кричу, срываясь до хрипа, в самое небо, распахивая раненую душу.

— Если Бог не может дать мне силу, чтобы я защитила любимых людей… то пусть это сделает ДЕМОН! Ямата Кагура, забери мою душу! Возьми всё! Дай мне мощь, чтобы сжечь этот мир и вытащить их из огня!

Саюра в ужасе шепчет мне под ухо:

— Хотару… ты сошла с ума…

— Ну все, девка! Ты напросилась!

Повозка останавливается. Но удар молнии разрывает тишину степи, оставляя после себя шок у извозчиков.

Да! Наконец-то! Меня услышали!

Черные тучи с бешеной скоростью затягивают горизонт, сжимаясь над повозкой в тугой узел.

Вспышка! Ослепительно-фиолетовая молния полосует небосвод. Гром ударяет так близко, что доски повозки вибрируют. На землю обрушивается стена ливня. Вода бьет тяжелыми, ледяными капле-пулями, мгновенно превращая дорогу в месиво. Пожар на холме — то самое поместье, где горит Кеншин — гаснет под напором разъяренных небес, заливаемый тоннами дождевой воды.

— Эй! Эй, ты откуда?! Откуда этот шторм?! Демоны! Это проклятие!

Кричит один работорговец на козлах. Лошади в упряжке дико косятся белыми глазами на небо, встают на дыбы, срывая кожаные ремни. Повозка кренится и с грохотом валится на бок, ломая оси. Мы падаем в грязь. Лошади бешено ржут, отбивая копытами земляную кашу. Сам Ад сошел к нам на землю. Но я рада. Да! Наконец-то они почувствуют мою боль…и боль мертвецов, которых я любила, но не смогла спасти. Сожги все, Ямата Кагура! Все в округе! И я сама готова сгореть вместе с тобой до тла!

Как будто по моему заказу, ослепительный столб белой молнии со свистом пробивает полог повозки, пронзая меня тысячами иголками. Мир схлопывается в одну ослепительную, абсолютную вспышку белого изнутри.

Воздух в легких вышибает с такой силой, словно на грудь рухнула скала, а челюсти сводит мертвым, железным спазмом — не могу издать ни звука, даже чтобы просто закричать от ужаса. Проклятье! Мышцы одновременно сокращаются со страшной, неестественной силой, до треска в суставах. Кровь закипает, как суп.

Кости, словно стальные прутья в кузнечном горне, раскаляются до бела. Похоже, я не выживу. Я не перенесу этой боли!

Но тут что-то щелкает. И потихоньку отпускает. Вспышка исчезает. Вправленный перелом начинается гореть — кажется, кость пересобирается и срастается в этом диком, очищающем жаре. В ушах раздается оглушительный, сводящий с ума металлический скрежет, будто миллионы клинков одновременно трутся друг об друга. Кожа на запястьях, там, где давили веревки, давно лопнула и обуглилась, но тут же, по невиданной мне причине, шрамы затягиваются, переплавляясь в новую, гладкую, словно фарфоровую плоть.

На секунду наступает абсолютная, леденящая пустота и онемение — шкура лягушки — старой версии бедняжки Хотару — сожжена. И из этой пустоты, прямо из раскаленных электричеством костей рук, молнией вспыхивает и выковывается меч.

Гляжу на чудо в моих руках. Лезвие нового меча непрерывно пульсирует ослепительным, неоново-голубым и серебряным светом. По самой кромке меча, непрерывно сменяя друг друга, пробегают крошечные электрические разряды. Они тихо и угрожающе трещат, рассекая сам воздух. Гарда оружия выполнена в виде переплетенных грозовых туч из темного, как безлунная ночь, обсидиана. Держу его в руках и чувствую, как демоническая энергия откликается на мою волю: сияние клинка становится яростным, таким же как карающая месть в моих глазах. Клинок хочет крови? Значит, быть морю крови!

Один из работорговцев в ужасе пятится назад по грязи, выхватив кривой тесак. Его зубы стучат от страха.

— Ч-что ты такое?! Откуда у тебя это оружие?! Демон... Ты призвала демона!

Делаю шаг. Улыбаюсь — широко, оскалив зубы.

— А ты думал твои действия окажутся безнаказанными?

Исчезаю с места — быстрее, чем видит человеческий глаз. В воздухе остается лишь яркий электрический росчерк. Ух, ты! Мне нравится мое новое тело!

Один взмах — и тесак главаря с диким звоном разлетается на мелкие осколки.

Еще один — и отсеченная рука бандита падает в грязь. Тот кричит, пялясь на обрубок, как безумный:

— Пощади! Мы просто везли товар! У меня семья...

Медленно обхожу его по кругу, как гиена, ждущая первой крови. Наклоняюсь к самому лицу. Газа в глаза.

— Сжалиться? А когда Кеншин горел в огне; Саюра плакала от страха, вы сжалились? Нет! Вы смеялись и считали монеты! Поплачьте же сейчас! Поплачьте над мертвецами, над теми невинными, чьи жизни вы забрали навсегда. Ради забавы. Ради дешевой игры. Поплачьте, ибо там, наверху, плакать будет уже поздно! Боги вам не простят!

— Ах, ты сука!

Смертник предпринимает жалкую попытку спастись. Одним мощным движением, он бросает в меня камень, затаивший в зажатом кулаке. Но камень даже не долетает до меня. Выпрямляюсь.

Взмах за взмахом наношу точные, хирургически выверенные и мучительные удары новым клинком, превращаясь в мясника.

— Ммммм. Я не знала, что хруст надрезаемых сухожилий может так ласкать душу.

— Тварь! Гори в Аду! Гори!

Визжит красное месиво — живое анатомическое изваяние, лишенное своего кожи. Обнаженные мышцы, похожие на переплетенные жгуты сырого мяса. По ним, словно тончайшая паутина, струятся разветвленные русла синих вен и алых артерий, пульсирующих в такт бешено бьющемуся сердцу.

— Я сняла с тебя скальп. Смотри, ты ведь стал так красивее?

Подношу к его глазам клинок. В отражении — неестественно яркий, глянцевый от покрывающей его сукровицы и редких капель крови, которые медленно стекают вниз, обнажая белые кожи.

— А-а-а-а! А-а-а-а-а!

Вырывается истошный вопль.

— Где там второй?

Спрашиваю саму себя, не обращая внимания на чужие страдания.

Второй работорговец пытается уползти в кусты. Как бы не так! Взмах. И дуга чистой молнии срывается с острия и намертво пригвождает ногу мужчины к земле, заставляя визжать от боли и заживо поджариваемой плоти.

— А-а-а-а-а! Сука! Тварь!

— Не кипишись. С тобой я сделаю тоже самое.

Под вопли моей жертвы с хирургической точностью и хладнокровием проделываю снимаю кожу с костей.

— Это знак, что ты — вор и преступник. Твое преступление — кража чужой свободы.

Визги и плач все еще слышатся в степи. Брезгливо отворачиваюсь. Пахнет. солью и мясом. Фу!

Буря вокруг уже стихла. Благодать. Небо прояснилось. Кусочек голубого виднеется из-под редких тяжелых облаков. Из остатков повозки, забившись в самый дальний угол, на меня смотрит Саюра. Фрейлина не смеет вымолвить ни слова, её трясет от первородного ужаса.

— Не бойся, Саюра! Выходи! Теперь все будет хорошо!

Подхожу ближе, подаю руку, но девушка истерично всхлипывает, бьет по руке, сильнее забивается в угол, кутаясь в растерзанное кимоно.

—Эй, ты можешь мне доверять. Я спасла тебя. Я спасла нас. Пожалуйста, пойдем...

— Изыди, демон!

Разочарованно отворачиваюсь. Вскидываю голову в сторону холма, где под проливным дождем наконец погасло поместье.

— Саюра, приди в себя! Там, в хижине , остался Кеншин!

При имени возлюбленного фрейлина вздрагивает. Она превозмогает себя, замолкает, осторожно, словно дикий зверь, озираясь, выходит из повозки. Пятиться от меня. Бежит к хижине. Ну вот, другое дело.