Сказание о Ямата Кагура

— Знаешь, когда мне грустно, я смотрю на него.

Задумчиво протягивает девочка. Мальчик с любопытством вглядывается в одинокую розовую кувшинку в своей руке. Девочка продолжает:

— И тогда я понимаю, что все неважно.

— Неважно?

— Да. Неважно.

Какое-то время между ними висит тишина. Кеншина недоверчиво смотрит.

—Я объясню.

Девочка протягивает ладонь, чтобы закрыть глаза мальчишки. Тот сопротивляется.

— Давай! Закрывай! Это будет весело!

Наконец тот соглашается. Скептически скрещивает руки на груди.

— И зачем это?

— Просто слушай.

Висит глубокая тишина.

— Я ничего не слышу.

— А ты слушай внимательнее.

Наконец уголки губ мальчика вздрагивают вверх.

— Кукушка.

— Да. А еще?

Проходит еще несколько минут, прежде чем Кеншин найдёт ответ. Его лицо, прежде измученное, теперь светится тихой детской радостью.

— Цикады. Они трещат. В кронах старых сосен и бамбука.

— Да. Я тоже их слышу. Правда забавные?

Кеншин издаёт сдавленный смешок. Девочка в свою очередь произносит:

— Тихий звон маленьких подвесных колокольчиков под легким дуновением ветра.

А затем, через пару минут:

— Мягкий деревянный скрип бумаги сфусума и сёдзи при открывании... Глухие шаги босых ног по соломенным матам...

И еще через паузу, с чувством:

— Это отец идет по татами. Нет нечего сильнее в этом мире звуков любимого человека. Именно эти звуки дают силу жить. Кеншин? Тебя ведь зовут Кеншин?

Мальчик вздрагивает. Открывает глаза.

— Знаешь, если тебе будет грустно, приходи сюда. Вспоминай тех, кого действительно любишь. Это лучшее лекарство для воина.

Взгляд выстреливает. Мгновенно. Черные очи, как два роковых колодца, впечатываются в сердце мальчишки навсегда.

Так, одно единственное невинное слово, брошенное невзначай, может превратиться в уголек, который сожжет весь дом, но не остановиться даже перед страхом смерти. Проказа любви —пожалуй, самая недооценённая болезнь человечества.

Тут меня выбрасывает в другое воспоминание. Все тоже родовое Двор. Я слоняюсь без дела, заглядывая на кроны деревьев.

— Отец?.. Кодзиро?.. Скучно... Почему все так заняты?

За бамбуковым забором спрятался Кеншин. Он жадно всматривается в маленькую фигуру девочки, одиноко блуждающей по двору.

— Опять стоишь здесь, как побитый пес.

Мальчик вздрагивает. Медленно оборачивается на отца. В его позе видна привычка защищаться от ударов.

— Я уступил твоим жалким мольбам и приехал сюда только ради того, чтобы утвердить брачный договор с даймё Токугава. Этот союз нужен клану. Но ты... ты ползаешь вокруг ее дома. Тебе так нравится унижаться?

— Это мое личное дело.

Хлопок! Голова ребёнка отлетает в сторону. На щеке остаётся красное пятно от удара.

— Это удел слабых и нищих! Ты — наследник великого дома, но цепляешься за случайную улыбку ребенка как безумный. Мужчина должен быть как скала — один против всего мира. А ты вырос трусливым, одиноким калекой, который ищет тепла!

Кеншин стискивает зубы, сквозь молчание слышно неровное, злое дыхание. Фигура отца темнеет,превращается в тучу, грозную, нависающую, готовую взорваться.

— Я не буду на это смотреть.

Он уходит, а Кеншин остаётся смотреть на удаляющуюся маленькую фигуру девочки.

В этот момент картинка расплывается, и я оказываюсь уже в другой локации — библиотеке. Огромный зал утопает во тьме. На массивном дубовом столе догорает единственная масляная свеча. Восьмилетняя версия меня сидит за столом и лениво перелистывает страницу тяжелой старой книги. Картинки её не радуют. Ей смертельно скучно. Она с грохотом закрывает фолиант.

Да. Я хорошо помню этот день. Тогда-то и окрепла моя вера в Бога. Мне было очень одиноко. Ведь папа уехал на войну. Слуг практически не осталось. А те, что были, не обращали на меня никакого внимания. Тогда-то я и услышала божественный знак.

—Опять одна...

Вздыхает девочка, откидывает голову на спинку кресла, смотря на темный, расписной потолок.

— Бог... Если ты правда есть, подай мне знак. Пожалуйста. Мне так одиноко.

Проходит пять секунд. Десять. Ничего не происходит. Всё та же давящая тишина. Нет. Я точно помню, что знак был!

— Бог, дай мне знак! Хоть что-нибудь за что я смогу зацепиться и прожить до завтрашнего утра.

Тишина.

— Бог...

Голос девочки ломается. Как струна, которую тянули слишком долго. Она роняет голову на стол, тихо плачет. Нет. Не может быть! Я точно слышала знак Бога!

Малышка перестает плакать, собирается с духом. Медленно берет масляную свечу. Пальцами прижимает фитиль, оставляя лишь крошечный, едва тлеющий огонек на масле, готовый вспыхнуть от любого прикосновения. Она подносит этот огонек к кончикам своих длинных волос. В глазах — пустота. Стоп! Я не помню этого момента! Неужели я действительно пыталась поджечь себя?

ТУК! Громкий, отчетливый звук раздается прямо из деревянной панели стены справа от неё. Малышка вздрагивает.

— Кто здесь?.. Бог? Это ты?

Да! Вот тот самый знак! Я знала! Но...кто там? За стеной? У шкафа? Черты знакомые. Неужели это...? Закрываю рот рукой. Это Кеншин. Нет. Не может быть. Как так? Мальчик лукаво улыбается, отмеряет один четкий удар.

Ребёнок резко спрыгивает с кресла, подбегает к деревянной стене и прижимается к ней ухом.

— Подожди! Давай сыграем? Если ты согласен, стукни один раз. Один раз — это «да». Два раза — это «нет». Ты понял меня?

Нет же, глупышка! Это не Бог. Сейчас ты будешь выдавать самые сокровенные секреты чужому человеку.

ТУК!

— Ух ты! Получилось! Мне говорили, что Ты везде... но здесь так пусто. Скажи, одиночество — это Твое наказание для меня? За то, что я плохая дочь?

Нет! Опомнись, глупышка!

ТУК-ТУК.

— Нет?.. Значит, Ты не злишься на меня. Но почему тогда мир такой тихий? Кажется, будто все умерли. Моя мама умерла, папа ушел туда, где умирают другие... Скажи, смерть — это просто сон? Им там не одиноко?

ТУК!

— Они просто спят... Спасибо. Тогда я не буду бояться за папу. Но... если все когда-нибудь засыпают, зачем мы здесь? Няня перед уходом говорила, что мир держится на любви. Но если любовь настоящая, разве она может оставить человека одного в пустом доме? Разве истинная любовь — это не быть рядом всегда?

ТУК!

— Значит, любовь — это быть рядом. Но где же тот, кто будет рядом со мной?

ТУК!

— Спасибо Тебе, Бог. Мне больше не страшно. Я знаю, куда бы я ни пошла, ты всегда будешь рядом.

Картинка расплывается, а я остаюсь одна, в темной пустоте. Так значит тогда это был Кеншин? Там, за стеной. Все это время это он отбивал удары, чтобы я не... сошла с ума от одиночества. Чувствую пустоту. Меня обманули.

Какое-то время я просто вишу в пустоте, а затем меня выбрасывает на поверхность, словно из глубокой ямы. Одним мощным ударом. Резко распахиваю глаза. Голубое зимнее небо. Треск костра. Самураи все так же чистят оружие, иногда переговариваются между собой, будто ничего и не происходило. Значит, всё-таки это был сон. Просто ночной кошмар.

— Хотару, ты плачешь?

Что?! Провожу ладонью по щекам. Действительно! Слезы! Этого еще не хватало! Быстро вытираю следы позора, размазывая по лицу кулаком. Вскакиваю, опершись на здоровые руки. Ай! Боль иглой проходит через все тело.

— Дойду сама на своих ногах? Ага! Как же! Хотару, ты всю ночь ворочалась и тяжело дышала. Я боялся, что начнет жар. Это хорошо, что мы еще вчера сделали ту перевязку! Ты же от помощи отказывалась!

Рэн окидывает меня взглядом полным недоверия и скептицизма.

Тяжело дышу, оглядывая лагерь взглядом хищника, запертого в клетку. Чертов Рэн, не разболтай другим. Разве не понимаешь? Если Кеншин узнает...

Но поздно! Неспешной, аристократичной походкой юноша уже подходит ко мне. Дорогие одежды сидят безупречно даже в походных условиях. На губах играет привычная насмешливая улыбка.

— Просыпайся, соня. Нас ждет тяжелый день. Демон Ямата Кагура вряд ли перенесет свой визит в захваченный город ради твоего дневного сна.

Вдруг лицо Кеншина каменеет. Он видит мою ногу.

— Да у тебя жар. Только этого мне не хватало! Если ты умрешь от лихорадки по дороге, твой братец Сенсуке не вернет мне ни единой монеты. Я выложил за тебя последние сбережения своего обедневшего клана. Ты — моя главная инвестиция, Хотару, и обязана дожить до свадьбы, чтобы отработать этот долг на службе.

Может ли быть так, что за маской наглого аристократа скрывается робкая детская любовь мальчишки? Ведь Кеншин совсем не выглядит как бедняк.

— Я тебе не вещь, Кеншин. И твоя «бедность» пахнет шелком высшего качества. Оставь меня в покое. Я дойду сама.

— Сама? На одной ноге? По горным тропам? Не смеши моих лошадей. Я прикажу соорудить для тебя носилки. Будешь ехать как благородная госпожа.

— Я воин, а не неженка из столичного дворца! Мне не нужны твои носилки! Я способна держать меч и идти в строю!

Рэн, в паре шагов от меня, шепчется с Джином. Слышу каждое брошенное слово.

— Она едва дышит... А этот павлин думает только о своих деньгах. Сколько можно терпеть эту войну и ее слепоту?

Джин, сидящий на бревне, до этого чинно точивший свой кунай, даже не отрывается от своей работы. Его лицо абсолютно спокойно, взгляд холодный и проницательный. Он переводит взгляд сначала на меня, потом на Кеншина. Искра понимания промелькивает в его сканирующих глаза.

— Рэн, уйми свою гордость. Наш сиятельный господин Кеншин так сильно переживает за свой пустой кошелек, что у него, кажется, сердце кровью обливается. Какая трогательная... меркантильность. Хотару для него просто трофей, не так ли?

Только сейчас замечаю, что Кеншин прячет дрожь своих рук в длинные рукава кимоно. Он...волнуется за меня?

Просыпается Саюра. Ее взгляд моментально падает на нас. Фрейлина бледнеет.

— Господин Кеншин...

Дрожащим голосом произносит бедняжка, но не успевает договорить.

Тяжелые шаги Токугавы заставляют всех обернуться. Лицо генерала багровое от гнева, шрамы на щеках зловеще перекашиваются. Он смотрит на Кеншина и меня с презрением.

— Что за сопливый балаган вы устроили на рассвете?! Мы идем на войну с демонами, а не на свадебный фестиваль в Киото! Ваша возня расслабляет моих солдат!

Токугава останавливается прямо перед Кеншином, нависая над ним всем своим массивным телом в тяжелых доспехах.

— Мальчишка... Если бы я не знал твоего отца — этого великого, несгибаемого самурая, который держал в страхе три провинции и никогда не прощал слабости — я бы уже лично всыпал тебе плетей за нарушение дисциплины и вышвырнул твою девку из отряда! Твой отец не потерпел бы этого цирка.

Кеншин на секунду замирает, его улыбка становится стеклянной. Вот подходящий момент! На дрожащих руках поднимаюсь с бревна, пытаясь выровнять себя на одном уровне с Кеншином. Глаза в глаза. Я выведу тебя на чистую воду!

— Твой отец... Строгий самурай, державший провинции? Кеншин, ты ведь говорил мне, что твой род разорен...Почему генерал говорит о нем так, будто он был великим даймё? Кто ты такой на самом деле?

Кеншин медленно отводит взгляд, его маска безупречного наглеца дает трещину. Отряд замирает в ожидании ответа.

— Генерал Токугава стареет и путает имена, вот и всё. Мой отец действительно держал в страхе три провинции — исключительно количеством своих неоплаченных долгов. Кредиторы до сих пор бледнеют при упоминании нашей фамилии.

Токугава открывает рот, чтобы гневно возразить, но Кеншин резко разворачивается к нему спиной, обрывая разговор на полуслове. Его голос звучит уже без капли прежней мягкости — теперь в нем слышны властные командирские ноты.

— Довольно пустой болтовни! Солнце уже встало. Оставить костер, свернуть палатки! Вы вычистили мечи не для того, чтобы пугать ими лесных птиц. Через десять минут отряд выступает к проклятому городу. Демон Ямата Кагура сам себя не уничтожит.

Странно, самураи тут же приходят в движение, туша огонь и собирая вещи. Как так? Разве их генерал не Токугава? Так это Кеншин по-настоящему командует отрядом?

Тут замечаю неподалёку от себя двоих крепких самураев, которые только что закончили связывать бамбуковые шесты для носилок. О, нет! Такой позор я не переживу!

— Сюда. Живо.

Командует Кеншин. Самураи подносят грубые деревянные носилки ко мне. Пытаюсь отползти назад, опираясь на здоровые руки.

— Я сказала — нет! Я не сяду туда! Кеншин, не смей, я способна идти сама!..

— Твое упрямство задерживает весь отряд, Хотару. А время — это мои деньги.

Кеншин резко наклоняется, подхватывает меня под спину и здоровое колено и одним мощным движением отрывает меня от земли. Тихо вскрикиваю от неожиданной вспышки боли в сломанной ноге.

— Сиди смирно, глупая девчонка. Если ты потеряешь сознание по дороге от лихорадки и свалишься в овраг, мне придется тащить тебя на себе. А я слишком ценю свой комфорт.

Тяжело дышу, мои кулаки сжаты до белизны суставов. Что б ему под землю провалиться!

В этот момент Рэн делает шаг вперед, его рука сама ложится на рукоять катаны. Лицо перекошено от ревности и бессильной злости.

— Эй, полегче с ней...

Джин резко хватает горе-товарища за плечо, останавливая драку.

— Оставь его, Рэн. Смотри глубже. Наш «меркантильный» хозяин сейчас готов сам встать вместо этих самураев, лишь бы она не сделала ни одного лишнего шага. Его ложь трещит по швам, и это куда забавнее, чем твоя драка с ним.

— Выдвигаемся!

Приказывает аристократ, не обращая внимания на перешёптывания гэнинов.

Отряд из десяти человек отправляется в путь по размытому глиняному тракту. Носилки несут в хвосте колонны. Слышу все перешёптывания среди бойцов:

—Вы видели, что тот великан сделал с авангардом? Одним ударом ноги он раздавил половину войска! А что будет там, в захваченном городе?

— Они все одержимы демоном. Против них сталь бессильна. Мы идем на верную смерть. Город проклят.

Замечаю в хвосте колонны совсем молодого бойца. Мальчик еле тащит тяжелые доспехи, его бьет крупная дрожь от сырости.

— Эй, ты! Подойди ко мне!

Юноша испуганно вздрагивает, подходит, низко кланяется, пряча лицо.

— Как звать? Сколько тебе зим? Тебе ведь и восемнадцати нет. Что ты здесь забыл?

— Меня зовут Исуке, госпожа. Мне... мне девятнадцать. Я воин рода...

— Не лги мне. У тебя еще пух на щеках не сошел. Накинь это, иначе околеешь до того, как мы дойдем до стен. Рассказывай правду!

Тут я снимаю свою теплую шерстяную накидку и набрасываю мальчишке на плечи. В глазах юнца выступают слёзы. Видно, как он пытается сдержать их, усиленно сдавливая межбровные мышцы, но тщетно. Слезы детского отчаяния жемчужным ручьем буквально выпрыгивают из его глаз, текут по щекам.

—Мой отец...

Голос дрожит.

—Он должен был идти. Но он тяжело болен, слег с лихорадкой. Если бы призыв дайме остался без ответа, наш род покрыл бы себя позором, а остатки земель отобрали бы. Я назвал чужое имя и прибавил себе возраст.

— Но ты же совсем юнец! Как ты собираешься выстоять против демона Кагуры, который ломает кости генералам?

— Настоящий демон — это голод, госпожа Хотару. Вы не знаете, каково это. Наше поместье обнищало. Мать варила кору деревьев прошлой зимой. Для меня этот поход — единственный шанс получить золото для больного отца и вернуть величие роду. Пусть даже ценой моей жизни.

Смотрю на него, и сердце кровью обливается! Бедный мальчишка! Он ведь так молод! Как можно было отправить ребёнка на войну?

Тут из головы колонны на породистом коне осаживает назад Кеншин. Его доспехи начищены до блеска, на губах — высокомерная ухмылка.

— Эй, оборвыш! Хватит плакаться и пугать мою невесту своими сказками о голодных крестьянах. У нее и так нога сломана, лишние слезы ей ни к чему. Ступай в строй, пока я не приказал тебя высечь.

Да как он может говорить такие вещи? Исуке, конечно, мгновенно бледнеет, кланяется и быстро отходит, кутаясь в мою накидку. Будто собака, отбившаяся от хозяина. Презрительно окидываю взглядом Кеншина.

— Твое высокомерие когда-нибудь тебя погубит, Кеншин! Тебе не понять, что такое верность долгу. Ты просто избалованный аристократ, которого мой брат купил вместе со мной!

Улыбка наглеца на секунду тускнеет, в глазах мелькает скрытая боль...

— Скажи спасибо брату, дорогая. По крайней мере, в моих покоях тебе не придется варить кору деревьев. Береги силы, тебе еще рожать мне наследников.

Меня спасает от унижения подоспевшая Саюра. Шелковое дорожное кимоно девушки, некогда безупречное, покрыто дорожной пылью, а пальцы в тонких перчатках заметно дрожат.

— Господин Кеншин, я должна... извиниться за вчерашнюю ночную суматоху. Моя подозрительность сыграла со мной злую шутку.

Кеншин даже не поворачивает головы. Он сидит в седле вальяжно, с привычной дерзкой полуулыбкой на губах, лениво похлопывая ладонью по рукояти катаны.

— О, прекрасная Саюра, вы о том, как вонзили шпильку в спину моей невесты? Бросьте. Хотару просто шла укрыть меня одеялом. Моя бедность, знаете ли, не позволяет купить плотные ширмы от сквозняка. А вы решили, что меня режут.

— Но она...

Саюра прикусывает губу.

— Неважно.

Девушка поспешно отводит взгляд, ее щеки вспыхивают нежным румянцем.

— Я... я виновата, что потревожила ваш покой. И я хочу возместить этот ущерб.

— Возместить? Мне?

Кеншин насмешливо выгибает бровь, наконец повернувшись к ней.

— И чем же? У меня за душой ни рё.

— Мой отец... он очень богат, господин Кеншин. Наш город сейчас в руках демона, но как только наш отряд освободит его и спасет моего отца, я лично попрошу его выслать вам столько золота, сколько не снилось ни одному дайме. Считайте это... платой за мою ночную ошибку. И моей благодарностью. Вам больше никогда не придется говорить о бедности.

Кеншин пристально смотрит на девушку. Под маской наглого дворянина на мгновение мелькает острая, взрослая проницательность. Кеншин, ты ведь тоже понимаешь, что она в тебя влюблена? На мгновение на лице аристократа проскальзывает мягкость и сострадание, но потом оно снова делается каменным. Кеншин поднимает бровь, насмешливо спрашивает:

— Золото? Звучит заманчиво, маленькая фрейлина. Ради такого куша я готов потерпеть ваши капризы до самых ворот захваченного города. Главное, чтобы ваш батюшка не оказался скрягой!

С этими словами Кеншин пускает свою лошадь быстрее и исчезает в рядах.

Саюра смертельно бледнеет, шатается, начинает оседать на дорогу. Да у нее сейчас случится обморок!

— Стой!

Резко командую носильщикам. Сзади слышится глухой стук — это четверо самураев опустили носилки.

— Пересадите ее ко мне. Девушке плохо.

Негромко, но властно произношу, указав подбородком на свободное место на широких носилках. Фрейлину бережно усаживают рядом со мной. Носилки снова двигаются, мерно покачиваясь. Девушка сидит между мной и краем бамбукового помоста, обхватив колени руками и приходя в себя. Наконец, набравшись смелости, она поворачивается ко мне и говорит:

—Скажите, я чем-то обидела Кеншина? Он злиться на меня?

— Этого избалованного аристократа? Его все обижает. От погоды до начищенных доспехов.

— Значит, дело не во мне?

— Совершенно нет. Скорее, в его задетом самолюбии.

Саюра закрывает лицо руками. Тихо плачет.

— Эй, не бери в голову! Не надо плакать!

— Скажите, есть ли способ ему понравиться?

Молча смотрю на дорогу. Перед моими глазами мелькает Иссай...До того, во что его превратили розги настоятеля.

— К сожалению, нет такого способа.

Фрейлина читает по-моему лицу, вздрагивает.

— Вы тоже кого-то любили? Ведь правда? Госпожа?

Мои губы на мгновение искривляются от позыва сдерживаемых слеза. Отворачиваюсь. Выдавливаю через силу:

— Мой путь — это меч и война. Я другого не знаю.

— Неужели вы не хотите жить в безопасности? Зачем по доброй воле стремиться туда, где льется кровь, где царит этот ужас?

— А с Кеншином я разве буду в безопасности? Посмотри на него. Да, он смазлив, спору нет, но при этом невыносимо насмешлив и нагл так, будто владеет всей провинцией, хотя у самого карманы пусты. Жизнь с ним — вечная головная боль.

Саюра опускает голову, ее плечи поникают.

— А я... я завидую вам, госпожа. Мой родной город захвачен скверной, я осталась совсем одна, вдали от дома. Мое будущее так смутно, мне безумно страшно... Так страшно....

Беру девушку за плечи, встряхиваю.

— Эй, все будет хорошо. Мы отобьем город. Вернем твоих родителей. И ты заживёшь прежней жизнь, будто нечего и не было.

Саюра смотрит на меня со взрослым пониманием, лишенным надежд.

— Спасибо вам, госпожа. Вы очень добры.

Оглядываюсь назад. Там, в хвосте колонны, плетутся мои гэнины. Рэн бросает злой, уставший, но устремленный на меня взгляд.

Джин идет чуть в стороне от всех, обособленно, внимательно вглядываясь в обледенелую кору деревьев и примятый снег у обочины. На его лице — холодное, отрешенное выражение. Он резко останавливается у развилки. Произносит негромко, но с привычной ядовитой усмешкой:

—Генерал. Если память не изменят моему скромному крестьянскому уму, Кагура — на востоке. А мы три версты как забираем к северным болотам. Или демон Ямата перенес замок ближе к зиме?

Кеншин подгоняет своего коня ближе к Джину. Он выглядит все так же безупречно, несмотря на грязь: аристократичный, молодой, с обманчиво мягкой улыбкой.

— Успокой свой пыл, гэнин. Для воина ты слишком много думаешь о карте. Нам нужен привал.

Генерал Токугава сурово отчеканивает, даже не оборачиваясь:

— Тракт размыт. Впереди, в паре ри отсюда, живет старый травник. Он осмотрит ногу госпожи Хотару. Там мы заночуем.

Кеншин бросает насмешливый взгляд в мою сторону. Произносит:

—И там же наши прекрасные дамы останутся в безопасности. Пока мужчины будут проливать кровь за Кагуру. Помолвка обязывает меня вернуть Сенсуке живую сестру, Хотару, пусть и немного поломанную.

Что он только сказал? Резко приподнимаюсь на носилках, морщась от вспышки боли в ноге. Рука инстинктивно ложится на рукоять катаны.

— Я не просила опеки, Кеншин! Мой клинок разит так же точно, как и до перелома. Мое место в авангарде, а не у очага со старыми знахарями! Генерал Токугава, я требую оставить меня в седле!

— О, этот великий воинский дух.

Смеется Кеншин.

—Ты едва удерживаешь равновесие на бамбуковых жердях, дорогая невеста. Демоны Ямата умрут со смеху, завидев твою атаку. Оставь войну тем, кто может наступать на обе ноги.

Джин переводит тяжелый, холодный взгляд с Кеншина на меня. В его глазах мелькает скрытая боль, но голос остается ледяным.

— Господин Кеншин прав, госпожа Хотару. Ваша гордость сейчас — самый тяжелый груз для этих носильщиков. Нам только не хватало вытаскивать вас из сугробов под стрелами.

Замираю на месте, открыв рот. Джин...ты всегда поддерживал меня. Что же случилось сейчас?

В этот момент вперед вырывается Рэн, тяжело дыша. Его переполняет злость.

Резко, с обидой и злостью в голосе он кричит на всю округу:

— Да замолчите вы все! Джин, Кеншин... Какая к черту разница, куда идти и кто из вас будет ее защищать? Дорога — сплошное месиво, мы по уши в грязи ради прихотей господ! Хотару, ради всего святого, опустись обратно на свои носилки! Тебе мало сломанной ноги? Ты хочешь умереть на этой проклятой войне? Я сыт по горло этим походом! Половина наших людей уже гниет в Кагуре, а мы спорим о чести!

Ошеломленно смотрю на Рэна. В кого он превратился? Этот храбрый, полный детского благородства юноша...Рэн яростно выдыхает пар сквозь зубы и отворачивается, сжимая кулаки от бессилия и удушающей, безответной боли внутри. Чувствую это...

— Господин Кеншин...

Подает робкий голос Саюра. Со слезами на глазах, она тянет Кеншина за край плаща.

— Пожалуйста, не оставляйте нас там. В Кагуре... там мои отец и матушка. Если город падет, я... мне страшно оставаться в этой глуши. Возьмите меня с собой, я могу перевязывать раны!

Кеншин мягко, но решительно убирает её руку со своего плаща, даже не глядя девушке в глаза. Фрейлина бледнеет, пряча лицо в рукав кимоно.

— Война — не место для слез фрейлин. Твоя преданность трогательна, дитя, но ты лишь усложнишь нам задачу. Травник защитит вас.

— Довольно разговоров.

Рявкает Токугава.

— Прибавить шаг. Метель усиливается.

И мы молча продолжаем движение. Джин идет позади носилок, сканируя взглядом лес вокруг. Рэн плетется чуть в отдалении, прожигая взглядом спину Кеншина.

Сквозь пелену снегопада наконец впереди показываются покосившаяся соломенная крыша и одинокий дым над хижиной травника.

Старые раны не дают мне забыть тебя, Токугава.

Говорит травник, когда отворяет дверь своей скромной хижины.