Сказание о Ямата Кагура

— Располагайтесь. Дров хватит на всех, а рис у меня еще остался. Но на легкую победу завтра не надейтесь. Ямата Кагура не оставляет живых за стенами.

Генерал подает знак нам — можно входить. Пока воины ютяться в крошечной гостиной, он проходит за старым товарищем, снимает тяжелый шлем, греет руки у огня.

— Мы знаем, на что идем, старик. Мои люди молоды, но за их спинами стоят их дома. Нам нужен лишь покой до рассвета. Позаботься о ноге Хотару. Это сестра дайме.

Тут Токугава кивает в мою сторону. Травник бросает беглый взгляд на сломанную ногу. Я мгновенно реагирую:

— Генерал, я не останусь здесь! Даже не надейтесь! Я вместе с отрядом пойду на захваченный город!

— Впендюрила же себе в голову.

Ворчит Токугава. Травник, до этого стоявший ко мне спиной, наконец разворачивается. В руках у него деревянный поднос с глиняными пиалами, чистыми бинтами из конопли и дымящимся отваром.

— Довольно пустых разговоров о будущем. Если не вправить кость сейчас, завтра ты не сделаешь и шага, самурайка.

Он прав. Стискиваю зубы, пытаюсь опереться на здоровую ногу и пододвигаюсь ближе к свету очага.

Саюра испуганно вскрикивает, прикрывая рот ладонью, когда я открываю место ранения.

— О боги... Смотрите, как распухла лодыжка. Хотару, тебе же больно! Травник, прошу вас, поаккуратнее, она ведь едва держится.

— На войне не бывает аккуратно, благородная дева.

Грубо отчеканивает травник, сноровисто разрезает мою штанину чуть выше щиколотки ножом.

— Эй, юноша! Да, ты! бросай свой лук. Иди сюда и держи ее за плечи. Наваливайся всем весом, чтобы она не дернулась, когда кость пойдет на место.

Исуке, все это время стоявший рядом со мной в нерешительности, бледнеет, переводит взгляд с меня на травника, руки мальчишки трясутся.

— Я... я? Хорошо. Сейчас.

Мальчишка подсаживается сзади, крепко хватая меня за плечи, зажмуривается от страха.

— Держись, Хотару. Прости, если сделаю больно.

Травник закатывает рукава, обильно смазывает руки каким-то пахущим веществом. Хвоя? Горькая полынь?

— Эта мазь уберет жар и снимет опухоль к утру. Но сначала — сталь должна встать в пазы. Саюра, не стой без дела. Дай ей в зубы вот эту кожаную полосу. Если она закричит, весь отряд Токугавы до рассвета глаз не сомкнет от страха. Они и так напуганы.

Саюра дрожащими пальцами берет кусок кожи, протягивает мне, глаза полны слез.

— Вот, возьми... Пожалуйста, кусай это, только не смотри туда.

Закатываю глаза. У меня есть другой вариант? Зажимаю кожу зубами, обреченнно киваю травнику, впиваясь пальцами в земляной пол хижины. Ну, сейчас будет больно! Главное — терпи, Хотару! Терпи! Не дай им увидеть твой страх! А у самой поджилки трясутся.

Мужчина кладет одну ладонь чуть выше перелома, второй крепко обхватывает мою пятку. В самых страшных фантазиях уже представляю, как мне будет больно. Перестаю дышать. Травник тоже замирает, наконец ловит мой выдох, и резким, точным движением тянет ногу на себя, выворачивая ее вбок.

Миг. Ослепительная электрическая вспышка оглушает меня. Кажется, будто внутрь ноги вогнали раскаленный добела железный штырь, который со скрежетом проворачивается между осколками кости. Звук собственного хрустящего сустава отдается прямо в черепе, оглушая и лишая способности думать.

— Держу! Держу тебя, слышишь?! Все, все, уже проходит!

Кричит Исуке, всеми силами пытаясь удержать меня, извивающуюся и мычащую, с пеной у рта. Наверное, сейчас я больше похоже на животное.

— О боги, пощадите...

Шепчет Саюра.

Щелчок! Кость встает в суставную сумку. Тут вспышка сменяется нестерпимым, пульсирующим жаром. Словно в открытую рану плеснули кипящее масло. Этот огонь волнами расходится от щиколотки вверх по голени, оставляя после себя крупную дрожь по всему телу. Твою мать!

Травник, не теряя ни секунды, прикладывает к ноге две плоские бамбуковые щепы и начинает туго, виток за витком, стягивать лодыжку конопляным бинтом.

— Вот так. Кость встала ровно. Теперь мазь сделает свое дело. За ночь опухоль спадет, лубки удержат ногу. Хромать завтра будешь, но наступать сможешь

С этими словами знахарь протягивает пиалу с темным отваром.

— Пей. Это из корня сонного мака и горной мяты. Боль притупится, и ты сможешь поспать хотя бы пару часов.

Выплевываю кожаный ремень. Тяжело и часто дышу. Проклятая Тэнгоку! Я ее убью! Залпом выпиваю эту гадость, морщась от горечи.

Травник отходит, чтобы нагреть воды, и мы остаёмся втроем. Я, Саюра и дрожащий Исуке.

— Проклятье! Когда же подействует лекарство?

Не выдерживаю я и со злостью бью кулаком в земляной пол.

— Очень больно?

Робко протягивает Саюра. Исуке, забитый мальчишка, которому я одолжила свою теплую накидку, подает голос:

— Я тоже как-то ломал ногу. И потом не спал двое суток. Не мог.

Какое-то время висит тишина. Чтобы не думать о боли, завязываю разговор:

— Саюра, завтра все кончится. Что ты будешь делать, когда мы освободим город?

— Я... я так боюсь этого завтрашнего дня, Хотару.

Отрываю свой взгляд от больной ноги. Фрейлина задумчиво смотрит на танцующие искры пламени. Ее лицо отвернуто. Но плечи...плечи...Да она вся дрожит!

—Мои родители... демон забрал их разум и тело. Если они не придут в себя или если их больше нет, у меня не останется ничего, кроме своего доброго имени. И вот как мне выжить одной?

Тут Саюра резко поворачивается. Из глаз выпрыгивают жемчужные слёзы. Она прекрасна, даже когда плачет.

— Кеншин не понимает, но...

Протягивает Саюра, не в силах закончить предложение. Плечи ее сотрясаются в неслышном рыдании.

— Ну-у-у...

Протягиваю я, когда глажу ее по плечам, чтобы успокоить.

— Если у тебя есть своя земля, пусть даже клочок за домом, ты сама решаешь, что растить.

— Ты что, Хотару? Крестьянский труд — это гибель! Его я боюсь больше, чем мечей!

— Почему? В своем поместье я выращивала огород и точно знаю — ни один лорд не сможет отнять то, что ты вырастила своими руками.

Саюра испуганно качает головой, прижимая ладони к груди.

— Представь. Руки до крови разодранные о колючую рожь и рукоять этого проклятого серпа...Больная спина...Но самое страшное не это, а взгляд людей. Я слышу, как они шепчутся за моей спиной, как зубоскалят над моей неуклюжестью. «Смотрите, наша графиня соизволила спуститься в грязь!». Мой титул, мое имя, гордость моего рода — все это будет растоптано в пыли, среди навоза и пота. Если кто-то из моего прежнего круга увидит меня в этом рваном рубище, я просто умру от позора.

Задумчиво смотрю в огонь. Языки пламени потрескивают, угли чернеют.

— Сенсуке тоже так считал. У вас с ним много общего.

— Саюра права, выжить в одиночку невозможно...

Грубо перебивает меня Исуке. Блики огня играют на его лице. Мальчишка сидит в тени, нервно перебирая тетиву лука, на глазах выступают слёзы.

— Я соврал о своем возрасте призывным чиновникам только ради этого. Чтобы оставить больного, умирающего отца дома, в постели, и пойти вместо него. Наша семья из самых бедных. Если бы я не вызвался, отец погиб бы в первые минуты боя. А сейчас...сейчас мне страшно.

— Эй...

Дергаю парня за плечо.

— Все будет хорошо. Мы справимся. Вместе мы выбьем город из лап Ямата Кагура.

— Ага. Конечно.

Из глубины зала выходит самодовольная Тэнгоку.

—И главная героиня на поле битвы — горе-самурай Хотару-сама.

Ты не воительница, Хотару. Ты просто посмешище в доспехах.

Вскакиваю, забыв о больной ноге. Да как она смеет? Сейчас? В этот момент?

— Закрой свой рот, Тэнгоку! Моя кость срастется быстрее, чем ты успеешь вытащить катану. Хочешь проверить, кто из нас калека? Выходим во двор. Десять мишеней. Десять стрел. Прямо сейчас!

Самураи оживляются. Они начинают шуметь, переглядываться.

— Ого! Вот это вызов! Калека бросает вызов тигру!

— Ставлю три медяка на Тэнгоку! У этой ноги даже дрожать не будут!

Ковыляю на одной ноге до порога. Открываю дверь. Студеный ветер сразу обдает в лицо, так что губы становятся синими. Ничего, Тэнгоку. Я тебя сделаю! Так и знай!

За мной высыпают наружу Тэнгоку и ещё восемь бойцов. Все взбудораженные, будто перед Рождеством. Мороз обжигает лицо белым паром, снег скрипит под сапогами. Чему так радуются эти мерзавцы?

Перевожу свое внимание на снег. Белый и чистый, как концентрация. Хотару, помни, закон бусидо. Сердце воина должно быть спокойно, как гладь воды. Но...в этот момент вглядываюсь вдаль.

Стоп. А он что там делает? Там, у загона. Это ведь травник? Мужчина торопливо запрягает лошадей в повозку, явно собираясь уезжать. Зачем? В такое время? А если воинам понадобится помощь после взятия города? Многие могут пострадать, получить серьёзные травмы, не совместимые с жизнью. А он просто бежит...Не выдерживаю и кричу, что есть мочи:

— Эй! Смотрите на старика! Он бежит!

Все тут же поворачиваются к знахарю, ожидая вразумительного ответа. Но старик молчит, даже не поворачивает головы. Только и остаётся нам смотреть ему в спину, как он запрягает лошадей.

— Эй, лекарь! Я тебе сказала! Ты куда собрался посреди зимы? Бросаешь свой очаг? Или испугался наших криков?

Откуда ни возьмись из толпы выделяется Токугава. Он провожает травника доверительным взглядом. Наверняка, генерал, считает его старым другом. Может быть, вместе они прошли огонь, воду и медные трубы?

— Замолчи, Хотару!

Рявкает Токугава.

—Ты позоришь меня! Гэнпаку радушно принял гостей, вылечил тебе твою ногу, а ты злословишь на него? Старик едет по срочным делам в город. Не суй свой нос туда, где не ведаешь правды.

Не верю!

— В город? Зимой? По занесенным дорогам? Брехня! Он бежит от чего-то!

—Я сказал — хватит! Я знаю его сорок лет. Еще слово, и я сочту это за неуважение к приказу!

Спиной чувствую на себе чей-то взгляд. Тэнгоку? Перевожу взгляд с уезжающей повозки назад, к самураям. Воительница действительно выглядит рассерженной. Она громко показательно смеется, привлекая внимание, и указывает на меня пальцем.

—Она просто боится! Посмотрите на нее! Придумала сказку про старика, лишь бы не позориться перед отрядом со своим кривым глазом! Трусиха!

Чувствую, как яд ненависти ползет дальше, вверх по позвоночнику, достигая самого пика. Вскрикиваю, задыхаясь от ярости:

— Я не трусиха! К мишеням! Живо!

Самураи повинуются беспрекословно. Они устанавливают мишени на белых берёзах. А у меня почему-то начинает рябеть в глазах. Пространство буквально расплывается. Странно. Почему я раньше этого не чувствовала? Неужели это сонный отвар?

Нет. Если скажу, что хочу спать, все просто посмеются надо мной, еще раз напоминая, какое я отребье. Тогда слова Тэнгоку про выскочку окажутся правдой. Беру лук трясущими руками. Натягиваю тетиву, а в глазах двоиться: вместо одной мишени передо мной вырастают сразу две расплывчатые тени. Земля качается. Проклятье! Чтоб тебя!

Тэнгоку делает свой залп спокойно, четко выпуская стрелу за стрелой. Все они ложатся в центр. Когда дело доходит до меня, ни одна стрела не доходит до своей цели. Все они уходят в белый снег. Черт бы их побрал!

— Ну что, горе-воин?! Где твоя спесь?! Ты промахнулась мимо самой зимы! Жалкая, слепая девчонка!

Отряд взрывается ликующим криком. Самураи машут руками, одобряя победу Тэнгоку. Слышу, как осмелевшие мальчишки, наконец искренне радуются, толкая друг друга в бок:

— Позорище... Ей только с деревянным мечом в песочнице сидеть!

— Уведите ее отсюда! Хватит позора на сегодня!

Так странно. Ведь недавно эти воины пошевелиться боялись при виде того одержимого великана. Всю дорогу они шептались, что город проклят и смерть, ходит за ним по пятам. А теперь...радуются, как дети чужой победе? Что ж, теплый очаг и рис сделали свое дело.

- Что за шутки? Ну-ка по домам! Завтра решающий бой, а вы расслабились!

Рявкает Токугава. От грома его голоса тут же все разбегаются в хижину. По местам. Затихают. Качаюсь на циновке, с трудом удерживая равновесие. Как пьяная. Сонный отвар выбил из меня последние силы. Краем глаза замечаю Кеншина, стоящего у стены и изучающего карту боя. В самом деле? Он будет воевать?

— Эй... Ты. Ты что тоже будешь воевать? Завтра... на Ямата Кагуру? Ты же боишься. Я помню тебя сопляком. Помню, как твой отец лупил тебя мечом по спине за то, что ты падал на тренировках. Ты ревел в грязи. А теперь лезете в пекло...

Лицо Кеншина мгновенно каменеет, насмешливая маска трескается, обнажая глухую, тихую ярость.

В это мгновение комната переворачивается вверх тормашками, земля плывет у меня из под моих ног. Ой-ой-ой! Что травник влил в этот сонный отвар? Это точно были травы?

В глазах темно. Обмякаю, а когда открываю глаза, чья-то рука держит меня за талию, не давая завалиться вбок.

— Тебе хватит пить эту гадость, Хотару. Ты едва стоишь.

Это голос Кеншина? Сквозь мутнеющий туман проглядываются очертания моего ненавистного жениха. Тьфу! С ненавистью отталкиваю его руками, но тот лишь сильнее притягивает меня к себе.

— Не трогай! Я сама могу идти! Отпусти меня, пиявка! Почему ты вечно липнешь ко мне, как пиявка?! Всегда за спиной, всегда рядом... Думаешь, я сама не могу постоять за себя? Подумаешь, продали меня в жены какому-то лорду по приказу клана! Я самурай!

Сквозь шум в ушах слышу скрежет зубов одного из моих гэнинов — Рэна.

— Хватит, Хотару. Замолчи. Ты унижаешься перед ним. Тебе война мозги выжгла или этот дурман?

И тут же слышется ответ, тихий, безупречный, с ледяной усмешкой. Это голос Джина:

— Она говорит то, что наш благородный муж предпочитает не слышать. Оставь её, Кеншин. Или твоя гордость самурая выдержит и плевки пьяной женщины, которую тебе навязали в жены?

— Я не пьяна! Нечего не пила! Клянусь! Отпусти меня, Кеншин! Отпусти! Я могу стоять сама!

И Кеншин отпускает, но я падаю. Вниз. В грязь. На колени. Перед ним. Закрываю лицо руками. Как же стыдно.

Какое-то время висит тишина. Издаю безумный сдавленный смешок. Еще. И еще. Смеюсь, как дура, не в силах остановиться. Смеюсь и плачу навзрыд, схватившись за голову.

— А помнишь... в том старом доме? Когда мне было восемь... Я думала, что сойду с ума от одиночества в этих проклятых стенах. А ты прятался за перегородкой и стучал. Тук-тук... Тук-тук... Я думала, это Бог со мной говорит! А это был ты, идиот! Посылал свои дурацкие знаки! Не надо меня жалеть! Слышишь?!

— Я не жалел тебя, дурочка.

Обмираю.

—Я просто... хотел, чтобы ты знала, что за стеной кто-то есть.

Повисает тишина. Только сейчас до меня доходит, насколько я опустошена и выбита без сил. От неловкого молчания нас спасает Джин.

— Рассвет через три часа. Отвар выветрится, и завтра её клинок снова будет разить демонов, Кеншин. А сейчас — оставь ее в покое. Твоё присутствие здесь делает её слабее, чем этот яд.

Тут картинка в моих глазах и вовсе размывается. Падаю без сил на циновку. Как овощ. Закрываю глаза. Сквозь тяжелый сон слышу голос Кеншин, командующий, ледяной:

— Довольно. Хватит этой комедии. Она слаба. Ее нога не просто вывихнута — кость треснула, травник стянул её лубками. Завтра на стенах Кагуры она станет обузой для отряда. Она остается в этой хижине. И я останусь с ней, пока дурман не выйдет, а кость не срастется.

И тут же взрывается голос Рэна, злой, затравленный:

— Что ты сказал, благородный лорд?!

Оставишь её здесь? С собой наедине? Клан приказал нам штурмовать город! Ты просто трус, Кеншин! Прячешься за юбку бабы, у которой сломана нога, чтобы не сдохнуть завтра от когтей Ямата Кагуры!

— Какая удобная уловка для аристократа. Оплатить своей честью ночь с женщиной, которая тебя презирает. Ты думаешь, если ты закроешь её своим телом в этой глуши, она проснется и полюбит тебя? Нет. Она проснется и назовет тебя дезертиром.

Тут чьи-то могущие руки отрывают меня от пола, бережно укладывают меня, бездыханную, на циновку, укрывая чем-то теплым вроде мягкого одеяло. По фактуре понимаю что, это верхняя накидка — дорогой походный плащ.

— Мне плевать, как она меня назовет. И мне плевать, что вы думаете о моей храбрости. Мой отряд пойдет на штурм под командованием моего вассала. А я остаюсь здесь. Вон из хижины, псы. Ваше место — на передовой.

Проклятье! Похоже я окончательно теряю связь с реальностью. Веки наливаются свинцом, глаза тяжелеют, их невозможно раскрыть. Проваливаюсь в тяжелый, липкий сон, вызванный отваром травника. Тело кажется чужим, но слух обостряется до предела. Сквозь вязкую пелену беспамятства до меня доносятся глухие, яростные голоса мужчин, спорящих прямо над моей головой.

Ты не прикоснешься к ней. Слышишь, лорд? Если я узнаю, что ты воспользовался её слабостью… я вырежу твое сердце, и плевать мне на твое благородное имя! Ты трусливая тварь, Кеншин! Ты всегда был слабаком, которого порол отец, и остался им!

— Рэн, уймись, мечом ты ничего не решишь. Посмотри на него. Наш сиятельный господин просто нашел идеальный повод. Самурайка со сломанной ногой — лучший щит от демонических стрел. Если город падет, он скажет, что охранял стратегически важного бойца. Если мы победим — он вернется героем-мужем. Мерзкий, расчетливый трус.

— Высказались? А теперь убирайтесь. Город демона ждет вас. И если вы не сдохнете там завтра… мы продолжим этот разговор.

Звук шагов. Шуршание циновки. Чувствую, как чья-то прохладная, подрагивающая ладонь осторожно ложится на мой горячий лоб, убирая мокрые от слёз волосы. Мысли окончательно гаснут, унося меня в темноту.

Когда распахиваю глаза, солнечный свет режет зрачки через щели в бамбуковых стенах. Тишина. Ни криков, ни лязга доспехов. Отряда нет.

Резко вскакиваю, забыв про рану.

— Проспала… Демоны, я всё проспала!

Ой! Острая боль пронзает лодыжку. Тело, все еще вялое от сонного корня, заваливается назад, начинает оседать. Неужели я сейчас упаду? В последний момент чьи-то сильные руки перехватывают меня поперек талии, удерживая на весу. Оглядываюсь. Это Кеншин. Его белое кимоно слегка измято, на лице — привычная, маскирующая тревогу холодность. Яростно барабаню в грудь.

— Отпусти! Пусти меня, Кеншин! Они ушли без меня! Рэн, Джин… весь отряд!

Дверь со скрипом открывается. Так и застываю в руках Кеншина. Входит травник, мирно державший в руках свежую охапку дров.

— Куда со сломанной-то ногой прыгаешь, матушка? Кость едва схватилась, а она уже скачет, как дикая коза!

— Травник?.. Откуда вы? Куда вы уходили? Где все?!

Старик обиженно фыркает, раскладывая травы.

— «Травник, травник»… У меня вообще-то имя есть. Гэнпаку я. Ты мне за исцеление ноги даже «спасибо» не бросила, самурайка. Отнеслась ко мне как к фону, словно я часть этой бамбуковой стены. А старый Гэнпаку всю ночь над твоей костью шаманил!

Шокированная, продолжаю висеть в руках Кеншина, молча оглядывая пустую хижину. Еще прошлой ночью тут был такой каравдак! А сейчас…Чисто. Спокойно. Нет этой бешеной толпы. Тихо. Даже странно.

И тут в углу замечаю знакомую фигуру. Это Саюра. Она сжалась в комок. На фрейлине нарядное, но уже запылившееся кимоно. Лицо бледное и заплаканное. Бедная Саюра. Должно быть все это время она отчаянно пыталась привлечь к себе внимание этого избалованного аристократа. А он…по-прежнему не сводит с меня глаз. Любовь слепа. Почему мы все так одиноки?

— Ну что у всех глаза на мокром месте? Прямо не поход, а похороны. Давайте-ка, выпьем чаю. Всем полегчает. Травы свежие, бодрящие!

Гэнппку протягивает пиалы. Кеншин, не снимая подозрительного взгляда с лекаря, берет чашку и делает несколько быстрых глотков. Но…что это это? Идеальное лицо аристократа искажается, он хватается за горло, начинает хрипеть.

— Хотару… беги… Это…

Пиала выпадает из его рук, разбиваясь вдребезги. Он рушится на земляной пол, мгновенно проваливаясь в мертвый, беспамятный сон. Вскакиваю, забыв о больной ноге.

— Что вы с ним сделали, безумный ?

Но травник меня не слышит. Как под водой, слышу истошный вой Саюры. Она склонилась над телом возлюбленного. Рыдает. В голове у меня пульсирует нестерпимая боль. Бум! Бум! Бум!

В этот момент дверь тут же хижины распахивается. Внутрь заходят двое массивных, грязных мужчин с тяжелыми тесаками на поясах. Первый из них широко скалиться, бросая на нас грязные взгляды.

— Хорош товар, старик. Не соврал.

Работорговцы? Где мой меч? Пытаюсь дотянуться до него, но Гэнпуку быстро пинает клинок ногой в угол. Поднимаю глаза. Полные шока и презрения.

— Гэнпуку… Как вы можете?! Генерал доверял вам! От отсчитывал меня перед всем отрядом, пеняя на мою совесть за то, что я набросилась на вас тогда, в лесу, у загона? А вы что? Все это время готовили план, как сбыть товар по дороже?

— Токугава?! Этот старый оболтус?!

Старик срывается на визг. Капризный. Прямо как у бабы.

—Да от него и его армии скоро ничего не останется! Кагура сожрет их всех к закату! Город обречен, кланы обречены! Я лишь пытаюсь выжить, как все!

Тут противный старикашка оборачивается к торговцам.

— Так, за фрейлину ценник тройной! Чистая, благородная, кожица нежная!

Как он может? Сжимаю кулаки. Была бы у меня моя катаны, я бы…Раздается женский пронзительный визг. Саюра, эта бедная хрупкая фрейлина, не знавшая грязи разбойных дорог, чистая, невинная, впервые содрогается от приставаний грязных мародеров.

— Да как вы смеете, мрази! Я самурай клана…

Бум! Электрическая вспышка боли лишает меня сил. Мужчины наваливаются сверху, заламывая мне руки, крепко связывая их грубыми веревками. Ах, вы падонки! Саюру тоже связывают. Девушка громко плачет, заглядывает мне в глаза, прося помощи.

Один из торговцев хватает меня за подбородок, грязными пальцами раздирает губы, осматривая зубы, затем бесцеремонно щупает шею, кожу лица.

Наконец лениво вздыхает, кивая на мою соседку.

— Эта девка красивая. Пойдет в бордель высшего класса в столице. За нее господа отвалят золота. А вот эта…

Мужчина указывает на меня.

— Брак. Лодыжка сломана. Руки в мозолях от меча. Фигура угловатая. Зачем нам эта калека?

Травник заискивающе вглядывается в глаза работорговцам, улыбается:

— Да брось, господин! Бери дешевле! Посмотри, какая порода!

Другой работорговец, левее от меня, мерзко улыбается, проводит грязной ладонью по моей груди. Задыхаюсь от отвращения.

— Ладно. Забираю её себе. Будет ублажать меня в дороге. Все равно её никто не купит — не красавица. Но строптивая… Люблю таких диких кошек, их ломать весело.

Ах, ты тварь! Со всей силы кусаю его за палец. Плююсь кровью, кричу из последних сил:

— Ублюдок! Я убью тебя! Убью тебя!

БУМ! Отлетаю на пол. Верзила, озверев от боли, со всей дури ударил меня наотмашь по лицу. Не смог вытерпеть одного укуса?

— Заткнись, сука!

Мужчина хватает меня за волосы, заставляя поднять голову. Бьет еще раз, сильнее. Еще. И еще. Пока я не заплачу навзрыд.

Торговец смеется, фальшиво-ласково гладя её по моей окровавленной, заплывшей щеке.

— Вот так… Поплачь. Так-то лучше. Не бойся, милая. Мы избавимся от этого мальчишки-аристократа, никто твоего позора не увидит.

Острое осознание иглой вонзается в мой позвоночник, заставляя выкручиваться в мучениях собственной вины. Кеншин умрет по моей вине? Нет! Я этого не вынесу! С кляпом во рту ползу к телу и мычу, что есть мочи, так, что пена и кровь, течет по шее, заполняя ключицы, капает крупными каплями на пол.

Но меня подхватывают, грубо вытаскивают из хижины и бросают на дно деревянной повозки. Конечно, как я раньше об этом не подумала? Им плевать на мои чувства. Для них я — фон, еще одна жертва, за которой отвесят побольше золота. А если не отвесят, со мной можно позабавиться, как с новой игрушкой. Ну и что, что чужая жизнь летит в тар тарары? Я — просто вещь, слуга, женщина. Разве есть у женщины вообще какие-то права?

Рядом — Саюра бьется в истерике. А я…Лежу неподвижно, глядя в небо… невидящим взором. И ничего не могу. Ну вот и все. Конец моей глупой бравады. Хотару, ты просто вернулась к старой версии себя. Ты всегда была такой. Слугой в чужом доме. Лишней для других. Считала себя героиней? Сильной и смелой, как в старых балладах? Кто ты такая? Чем ты отличаешься от других? От Юки? Иссая? В конце концов, чем ты отличаешься от того крестьянина, которого ты убила по дороге в Осаку? Глупая, неужели ты правда, веришь, что у тебя больше прав на счастье, нежели у твоих мертвецов?

Поворачиваю голову в сторону хижины. Работорговец берет факел и швыряет его на соломенную крышу хижины. Сухая трава и бамбук мгновенно вспыхивают. Огонь с ревом охватывает постройку, внутри которой лежит накачанный снотворным Кеншин. Прости, глупый мальчишка. Я нечего не могу сделать.

Травник в панике всплескивает руками, подбегая к торговцам.