Сказание о Ямата Кагура

— Хотару, тебе понадобится защита.

Медленно перевожу на него взгляд. Недобрый. Тяжёлый. Злой.

— Это не просьба, гэнин. Или хочешь под трибунал?

Рэн молча отходит, выдерживая дистанцию. Опускает взгляд, как и положено военному слуге.

Выхожу во двор. Размашистыми шагами направляюсь в сторону конюшню. Раньше мне нельзя было приближаться к лошадям ни на дюйм, но теперь…Кому какое дело что там скажет мой брат? Вскакиваю на вороного коня. Ловко. Надо же. Раньше я ни разу ни ездила на лошади. А тут просто вскочила и поехала. Это похоже на тот случай, с одержимостью… Впрочем, кому какая разница? Чем черт не шутит?

— Но!

Грубо бью по уздечке. Конь встает на дыбы, издавая громкое ржание, пускается в галоп, направляясь за ворота поместья, прочь от тихих садов, во дворец сёгуната. Копыта яростно бьют по гравию. В солнечном свете блестит ухоженная шерсть животного.

— Но!

Не жалея сил, бью по бокам железными шпорами. Лошадь визжит. Прибавляет скорость. Вот так. Я должна успеть до того, как они выберут кандидата на миссию.

Уже виднеется дворец. Снег и пепел падают свинцовыми хлопьями, укрывая крыши императорской столицы. Замок Сёгуна возвышается над городом подобно неприступному утесу: массивные стены из белого камня стоят на мощных гранитных фундаментах, ощетинившихся рядами деревянных башен. Огромные ворота карамон, покрытые сусальным золотом и резьбой с изображением драконов, плотно заперты. Над ними тяжело реют черные стяги. По периметру двойного рва, скованного тонким льдом, расхаживают дозоры, кутаясь в теплые плащи.

— Именем моего рода, расступитесь! Мой путь лежит через эти ворота!

Дозорные переглядываются, но не двигаются с места. Их копья опущены в боевую стойку. Один из них кричит в ответ:

— Это наш пост! Мы не пропустим никого! Сложи оружие!

Да что они не понимают? Мне нужно пройти во дворец! Правая рука вырывается из-под контроля, она сама тянется к катане. Мышцы так и ходят ходуном, одежда лопается, а из рук вырастают когти.

На полном скаку делаю резкий рывок в седле. Миг. И в воздух взлетают человеческие предплечья. Оба обрубка падают рядом с хозяином. Жертва не сразу понимает, что случилось. Юноша с удивлением смотрит на то, что упало к его ногам. Затем издает испуганный крик. Визгливый. Как у бабы. Его товарищ не ждет повторного нападения, с криками о пощаде падает в снег. Перелетаю его на коне. Скачу к воротам.

— Не открывать ворота! Запереть все засовы! Смерть нарушительнице!

Кричу, что есть мочи.

— Расстуиииииипись! Или вас всех ждет смерть!

— Отступи сама, сука! Что страшно идти на сегуна?

Ноги и руки не мои. Прыгаю с седла прямо на тяжелые деревянные створки ворот. Какая странная и радостная лёгкость! Идеальная техника движения. Идеальная скорость и реакции. Больше никакого преклонения перед чужой глупостью или гордыней. Никакой ответственности за чужие грехи или глупой вины за убийства. Радость щекочет мне желудочки! Со скоростью механического паука ползу вверх, за ограждение. Тело само примагничивается к доскам.

— Лейте горячее масло! Не дайте ей пробраться во дворец!

Ноги сами отталкиваются от стены. Совершив виртуозное сальто, пролетаю сквозь густые клубы дыма и брызги масла, через самый гребень ворот. Вот и все. Приземляюсь на одно колено. Чисто сработано.

Поднимаю голову. Передо мной стоит плотная стена из сотен воинов. Ну, что, салаги. Потанцуем? Миг. И время останавливается. Призрачные ауры трех воинов одновременно бьют с разных сторон. Ах, какие вы молодцы! Трое против одной женщины. Тут время снова схлопывается. Быстро прогибаюсь назад, пропуская лезвия над собой, и в этом же движении делаю подсечку, выбивая им опору из-под ног.

Пока пехота падает, делаю резкий рывок вперед, уклоняясь от града стрел. Использую спину упавшего врага как трамплин и взмываю в воздух, выхватывая клинок из ножен. В воздухе совершаю стремительное вращение, нанося точечные рубящие удары. Лезвия мелькают так быстро, что сливаются в единый серебряный полумесяц. Десятки воинов падают, не успев даже занести оружие.

Командир отряда пытается достать меня копьем с близкого расстояния. Но я уже узнаю, что этот чертов хитрец задумал. Делаю выпад, просто ловлю древко копья рукой и, используя его как рычаг, делает эффектный кульбит, приземляясь прямо на плечи командиру. Мгновенно выхватываю катану и приставляю лезвие к его горлу. Как тебе сейчас, полководец?

Раненые самураи в ужасе отползают назад, оставляя грязные кровавые следы на каменных плитах.

— Это не человек… Клинок прошел сквозь нее, как сквозь туман… Она предвидела каждый вздох…

Хрипит копейщик, захлёбываясь кровью. Один из элитных гвардейцев, лишившийся своего меча, судорожно скребет ногтями по залитым кровью камням. Его глаза расширены так, что видны лопнувшие сосуды. Он смотрит на меня. Бедняжка. Я тебе не завидую.

— Я видел! Я точно ударил ее в грудь! Мой клинок должен был пронзить ее сердце! Почему на ней нет ран?! Демон… Хондзё Оли-бакэно! Перерождение Они!

Остатки выживших воинов пятятся к тяжелым дверям внутренних покоев Сёгуна. Их руки, закаленные в десятках честных сражений, сейчас дрожат так сильно, что мечи со звоном бьются о наплечники доспехов.

Раненый командир, прижав руку к разрубленному плечу, поднимает голову. В его глазах что-то отражается. Но я не пойму что? Какое-то неоновое, мистическое свечение. Приближаю свое лицо к его лицу. Он в ужасе отшатывается. Миг. И вспышка осознания меняет все. Неоновое свечение исходит вовсе не от командира, а от меня! Я вижу свое отражение в его зрачках!

— Не смотрите ей в глаза… Она забирает души до того, как нанесет удар… Мы воевали с людьми, но против ками смерти у нас нет оружия… Бегите… Спасайте Сёгуна…

Падаю в лужу крови тысячи воинов. Я снова сделала это. Как в тот раз, с теми монахами в храме. Я убила людей. Много людей. Но…Смотрю на свои руки, сбитые в ссадины. Но если месть за Юки требует грязи, лучше я буду грязной, чем оставлю все, как есть.

Тяжело поднимаюсь. Кучка самураев синхронно вздрагивают, пытаются отползти по дальше, как муравьи от ноги человека. Делаю шаг в сторону дворца. Меня никто не останавливает. Что ж, как только показываешь зубы, люди сразу становятся сговорчивыми.

Прохожу через сеть укрепленных дворов и попадают в главный вестибюль дворца. Стены помещений украшены росписями на золотой фольге, изображающими стойкий бамбук и бесстрашных тигров. Какое лицемерие. Пока идет война и гибнут люди, сегун просто заперся у себя в четырёх стенах. Он это называет смелостью?

Наконец подхожу к Мацу-но рока — знаменитому Сосновому коридору замка сёгуна. На раздвижных панелях изящные росписи живых зеленых сосен. Сюда, к самым дверям Белого кабинета, и привела меня лестница.

Мой путь преграждают два стража в лакированных доспехах, выставив вперед копья.

— Оружие к ногам, женщина!

Рявкает первый постовой, скрещивая древко у моего горла.

— Таков приказ. Никому нельзя проходить с клинками.

Они совсем идиоты? Чуть склоняю голову, не делая ни малейшего движения, чтобы расслабить хватку на рукояти своей катаны. Как же мне надоели эти глупые маленькие людишки…Все приходится объяснять.

— Я самурай и воин, а не безликий проситель. И у меня есть срочный разговор к сёгуну. Жизнь провинции зависит от этого, пропустите.

Стражи переглядываются. Второй охранник демонстративно ударяет древком копья в пол и шагает вперёд, нависая надо мной.

— Да ты издеваешься! Знаешь, сколько влиятельных даймё и знатных людей прямо сейчас стоят в очереди к сёгуну, умоляя об аудиенции? Проваливай отсюда, пока мы не заперли тебя в темнице для бродячих ронинов!

Охранники обнажают свои копья, готовясь применить силу. Холодно вздыхаю:

— Вы сами сделали этот выбор.

Первый постовой с криком бежит на меня, целясь копьем прямо в грудь. Просто смещаюсь вправо, пропуская острие в миллиметрах от ткани своего кимоно. Бью ножнами по запястью мужчины. Тот с криком одергивает руку. Копье со звоном падает на лакированный пол.

— Ах, ты сука!

Второй охранник только замахивается для удара, но я, словно танцуя, делаю подсечку, и тот, не успевая применить свой удар, падает. С грохотом и позором. Стою над ними, глядя абсолютно ледяным, пронизывающим взглядом.

— А теперь что скажите?

Охранники в ужасе вскакивают на ноги, бросив свое оружие, и с криками бегут в разные стороны, исчезая в глубине коридоров замка.

Впереди самый большой церемониальный зал дворца сёгуна — это О-охирома. Я читала в свитках, что это грандиозное пространство из пяти соединенных комнат с татами (около 800 кв.м). Покои правителя находятся в самой дальней, главной комнате, которая возвышается над остальным залом. Туда мне и надо. Сёгун должен сидеть за раздвижными панелями (фусума). Видеть его запрещено даже верным вассалам. Как же мне к нему вызвать у него доверие?

Замираю у двери. Прислушиваюсь к звукам. Через прозрачную бумажную дверь вижу слабые очертания происходящего. В центре — низкий лакированный стол, уставленный свитками. Сёгун Токугава сидит во главе стола. Его веер медленно и нервно постукивает по колену. Он смотрит на карту, разложенную на полу. Скорее всего, на ней отмечен тот самый город, охваченный скверной.

— Шесть тысяч самураев ушли в провинцию Идзумо. Ни один не вернулся. Те, кто пытался бежать из города… их тела продолжали сражаться против нас, пока их не изрубили в куски.

Говорит сегун тихо, нарушая тишину. Слышу голос Сенсуке:

— Мой господин, это не война. Это бойня. Город Даймё Такеды стал гнездом Ямата Кагуры. Этот древний демон проснулся в его крови.

Следующий голос незнакомый, старый, скрипучий. Видимо, это советник сегуна.

— Демон управляет Такедой, как кукловодом. А сам Такеда — своими подданными. Жители города мертвы, их души пожраны, но их тела продолжают двигаться, повинуясь невидимым нитям скверны. Если мы пошлем армию, мы лишь увеличим число его марионеток.

Другой голос, низкий, глубокий, грубый. Вероятно это дайме соседнего города.

— Мои границы всего в дне пути от этого кошмара. Я потерял две деревни. Они просто зашли в лес, взявшись за руки, и теперь стоят там, глядя на восток. Нам нужен не карательный поход, а заградительные отряды. Мы должны сжечь подступы к городу!

— Вы не понимаете! Такеда…

Этот голос более молодой, дрожащий, как у испуганной бабы. К тому же еще, и писклявый.

— он ищет выход. Ямата Кагура требует крови. Если мы не убьем его, демон прорвется дальше. Но кто пойдет? Кто прорубится сквозь тысячи одержимых, чтобы достать Такеду в его собственном замке, у алтаря?

Повисает звенящая тишина. Долгая. Мучительная. Наконец сегун, выйдя из себя, ударяет веером по столу, переходя на крик.

— Мы — военная элита Японии! Если мы будем сидеть здесь, как испуганные монахи, демоны придут за нами! Сенсуке! Ты славишься своим бесстрашием. Твои войска ближе всего к цитадели.

Сенсуке парирует отстраненным сдержанным тоном.

— Мой господин… Мои лучшие генералы уже там. Они были прикованы к стенам замка, их рты зашиты, а вены вытянуты наружу, служа канатами для демонической марионетки Такеды. Я готов умереть с мечом в руках, но идти туда… это самоубийство, которое не принесет победы.

Генералы уже там? Почему Сенсуке сразу мне нечего не сказал? Есть ли смысл и дальше доверять брату?

Советник тяжело вздыхает и выводит вердикт:

— Господин, нам не победить Ямата Кагуру силой обычного оружия. Нужен иной подход. Магические печати, древние ритуалы. Поход должен возглавить не обычный самурай, а мастер-экзорцист… или тот, кому нечего терять.

Прищуриваюсь. Вижу, как сегун устало закрывает лицо рукавом, голос полон отчаяния.

— У нас нет времени на ритуалы. Демон усиливается с каждым днем. Если до конца недели мы не остановим Такеду…

Даймё с писклявым голосом начинает медленно отодвигаться назад, кланяясь. На его лице читается паника.

— Прошу прощения, мой сёгун. Я… я должен укрепить стены своего замка, подготовить оборону. Мои люди не справятся с Ямата Кагурой.

— Трус.

С презрением кидает сегун. Напряжение в комнате достигает пика. Да они только и делают, что ищут способ, как спасти собственную шкуру! Лучшие воины Японии? Даже мои гэнины посмелее будут!

Резко распахиваю раздвижные жалюзи. На меня тут же обрушиваются взгляды…Сначала испуганные, а затем…полные презрения. Сенсуке, мой брат, так и замер с почерневшим каменным лицом. Его линия губ плотно сжата. Желваки ходят ходуном от едва сдерживаемого гнева. Не обращая внимая на перекошенные лица, просто продолжаю стремительно сокращать дистанцию между мной и сегуном. Наконец добравшись до расписных жалюзей, скрывающих лицо великого правителя, я громко заявляю, просто и без всяких предисловий:

— Я отправлюсь на эту миссию. Я убью одержимого.

По залу прокатывается гул возмущения. Даймё перешептываются, бросая насмешливые взгляды на Сенсуке. Наконец сегун подает голос, гремящий, возмущенный.

— Хотару? Ты нарушаешь священные правила и бесчестишь свой род!

Сенсуке сжимает кулаки. В его глазах читается тихая ярость и глубокий стыд перед другими лордами. Брат цедит сквозь зубы:

— Не слушайте её. Она бредит. Она скоро выйдет замуж, жених уже подобран. Ты — всего лишь женщина, Хотару, твое место в доме.

— Женщина?

Спрашиваю насмешливо, заставляя других дайме напрячься.

— Я только что обезоружила охрану из ста человек. Кто еще сможет проделать подобное?

Перешёптывания стихают. Сегун делает знак, и советник отправляется за дверь. Видимо, проверить, ни блефую ли я. Через некоторое время мужчина возвращается, весь взмокший, с испуганным взглядом. Он склоняется к уху сегуну и шепчет что-то долго, выразительно. Сегун меняется в лице. Он переводит взгляд на меня. Серьёзный. Изучающий. Полный любопытства.. Наконец правитель говорит:

— Неплохо, Хотару. Я дарую тебе еще один шанс исполнить эту миссию. Но слушай мой ультиматум. Если ты и на этот раз не справишься — твой род будет стерт с лица земли, я жестоко накажу твоего брата за то, что он не смог удержать женщину дома, а тебя лично приговорю к харакири.

Ропот проходит по залу. Взгляды, точно стрелы, обращены на меня. Выпрямляю спину и гордо произношу:

— Я не подведу.

Возвращаюсь в родовое поместье за полдень. Солнце низко склонилось над горизонтом. Небо все красное. Будто в огне. Бог проклял меня. Я знаю это. Он не мог ни проклясть меня, после всего, что я сделала.

Внутри нашего поместья все то же безмолвное напряжение, как тогда, полгода назад, когда я скрывала свое имя и была позорной беглянкой. Мой брат сидит за низким лакированным столиком, сжимая в руке веер. Он вызвал меня на разговор. Я знаю, это месть за то, каким посмешищем я его выставила перед сёгуном. Не поднимая глаз на меня, Сенсуке резко и громко захлопывает веер.

— Ты опозорила наш род, Хотару! Вломилась во дворец сёгуна как последний ронин! Соседние дайме уже присылают письма с издевательствами. Они смеются надо мной, чья сестра не знает ни чести, ни дисциплины!

Поднимаю глаза. Медленно. Тяжело окидываю брата взглядом. Полным ненависти.

— Они смеются, потому что боятся, брат. Пока ты кланяешься им в ноги, я…

Тут Сенсуке вскакивает с места, перебивает меня — голос дрожит от скрытого гнева и еще чего-то еще…Не пойму. Неужели это страх? Брат и вправду боится меня потерять?

— Замолчи! Ты думаешь только о своей гордости! Я уже говорил тебе, что договорился о твоем браке с кланом Кеншина. Обедневший, но благородный род. Ты выйдешь замуж, родишь наследника и забудешь, что такое война и меч!

— Никогда. Мой путь — это путь меча.

Сенсуке подходит ближе, хватая меня за плечи и заставляя посмотреть себе в глаза.

— Опомнись, упрямая девчонка! Сёгун и его советники в ужасе от твоей силы. Они знают о твоем даре чтения душ с самого начала. Думаешь, они чтут тебя как героиню? Нет! Они намеренно посылают тебя на верную смерть, как бешеную собаку, чтобы избавиться от угрозы! Ты для сегуна — лишь живое оружие, которое он выбросит, когда оно больше не понадобится!

Вырываюсь, сжимая рукоять катаны, голос срывается на крик.

— Мне плевать на сёгуна! Мне плевать на их интриги! Сегодня на моих руках умерла Юки. Маленькая крестьянская сиротка, которую они растоптали, как сорняк!

Сенсуке опускает руки, его плечи поникают, он отворачивается, пряча дрожь в голосе.

— Юки… мертва?

Какое-то время между нами висит тяжелая пауза. Наконец мой брат произносит:

— Я не хотел этого. Ты знаешь.

Поворачиваюсь к нему лицом, сближаюсь так, что между нами всего дюйм. Заглядываю в глаза. Прожигаю взглядом.

— Нет. Я не знаю. Я не знаю тебя, Сенсуке. Кто ты? Что ты за человек? Мы практически не общались до того момента, как я покинула это поместье. Ты всегда воспринимал меня как свою тень. Почему ты не сказал мне о том, что отослал генералов в горячую точку?

Сенсуке отводит взгляд. Ему стыдно?

— Это бы нечего не изменило.

— Но я твоя сестра! Единственный человек, которому ты можешь доверять!

В упор смотрю на брата. Тот не поворачивает головы. Не готов к разговору? Ну и ладно. Резко разворачиваюсь и иду на выход. В прихожей меня ожидают мои гэнины. При виде меня они меняются в лице. Рэн вскакивает. Джин напрягается на месте, в полу лежачем состоянии.

— Ты все еще жива?

Издевательским тоном произносит гэнин.

— Хотару, как при всей твоей взбалмошности, как тебе удается находить общий язык с людьми?

— Вот такая я. Учитесь у меня. И, может, когда-нибудь переймете эту суперспособность.

— Так что же произошло?

Джин подается вперед, готовясь внимательно слушать. Поворачиваюсь спиной. К террасе. Вглядываюсь в горизонт, как будто хочу найти ответ на свой безмолвный вопрос. Но вижу лишь солнце. Оно садится, окрашивая небо в кроваво-красный цвет.

— Завтра на рассвете я выдвигаюсь на передовую. Иду в самое пекло, против сил Ямата Кагуры.

Спиной слышу, как разозленный Рэн делает шаг вперед, сжимая кулаки.

— В пекло? К Кагуре?! Хотару, ты в своем уме? Война и так выжала из нас все соки! Я больше не хочу отдавать жизнь за бессмысленные бойни!

Ровным, спокойным тоном охлаждаю юношу:

— Это не бессмысленно. Это мой долг, как самурая. Но вы за мной не обязаны идти. Вы свободны.

— Свободны?

Продолжает Рэн. Его голос дрожит от ярости.

— Ты издеваешься?! Ты думаешь, мы просто возьмем деньги и уйдем, зная, что ты лезешь на верную смерть? Я устал от этой войны, Хотару! Но еще больше я устал бояться за тебя!

Отвожу взгляд от заката. Заглядываю в свой клинок как в отражение. Вижу все ту же незнакомую мне женщину, уставшую, сломленную, но… упорную.

Джин привычно скрещивает руки на груди. Вздыхает:

— Рэн прав, хоть и слишком эмоционален. Ты принимаешь решения наобум. Ты не действуешь как командир, ты действуешь как самоубийца.

Вздрагиваю. Мои глаза темнеют от ярости.

— Не смей меня учить, Джин! Я знаю, что делаю!

— Знаешь? А я думаю, тобой движет не долг перед дайме. Ты не можешь простить себе смерть Юки. Это чувство вины гложет тебя, застилает глаза. Ты просто хочешь умереть там, искупить вину кровью.

Резко поворачиваюсь к этому умнику. Жемчужины слез буквально выпрыгивают из моих глаз, пока я кричу, с чувством загнанного зверя.

— Что ты знаешь обо мне, душевед? Ну давай! Выкладывай. Ты же у нас всегда все знаешь!

Джин молчит, не отводя взгляда.

— Ты сидишь тут с вечно холодной ухмылкой… Для тебя чужая смерть — лишь статистика, обычное дело. У тебя всегда всё просто! «Принимаю решения наобум…». Пошел ты, Джин!

Хватаю катану и вылетаю под снег. Краем уха успеваю услышать:

— Она непробиваема. Видимо, нам придется присматривать за нашей «командиршей», чтобы она не сделала глупостей на поле боя.

Бегу в зал додзе. Хватаю боккен. Наношу мощный рубящий удар по макиваре -толстому столбу, обмотанному рисовой соломой. БУМ! Слышится тяжелый глухой удар. БУМ! БУМ! БУМ! Удары, как тяжелая барабанная дробь, сыплются еще и еще. Пока пальцы на моих кистях не начинают дрожать от усталости. Проклятье! Падаю на пол, вытирая крупный пот со лба. Джин прав. Я всего лишь ищу причину, чтобы сбежать из семьи. Ведь это чувство…собственной никчемности, слабости…оно заставляет верить меня в то, что я ничего не могу изменить. Что я не хозяйка своей жизни. Неужели мне придётся провести всю свою жизнь за стенами дворца, скучая по былой свободе? Нет. Только не так.

Встаю на ноги. Размашистыми быстрыми шагами направляюсь в сторону гостиной. Только сдвигаю в сторону деревянные двери и…в ужасе замираю. Что такое? Еще недавно гостиная была полупуста, а сейчас буквально забита людьми. Десятки воинов в доспехах сидят на татами. У дальней стены стоят мои гэнины: Рэн и Джин. Рэн выглядит уставшим и до предела озлобленным, его рука нервно сжимает рукоять меча. Джин, напротив, спокоен, его губы тронута холодной, саркастичной усмешкой.

— Что здесь происходит? Что за сборище?

Джин делает шаг вперед, его взгляд холоден и расчетлив.

— Твой благородный брат, должно быть, испугался за твою шкуру. Он прислал нам солидный отряд в помощь. И, к слову, отсыпал нам с Рэном золота гораздо больше, чем полагается, лишь бы мы уберегли тебя в этой мясорубке. Мы отправляемся на войну в горячую точку против демона Ямата-Кагура, как ты и хотела.

Перевожу недобрый взгляд на центр комнаты. Среди наемников выделяется знакомый силуэт. Тэнгоку. Ну, конечно. Суровая, независимая женщина-лучница, победительница на фестивале Солнца. Читаю по ее недовольному лицу. Как же такая как она поедет в эту дыру, трясти костями? Женщина демонстративно скрещивает руки на груди, раздраженно выдыхает, глядя прямо мне в глаза:

— Подумать только… Нас отправляют в эту дыру исключительно по твоей вине. Приходится рисковать жизнью из-за девчонки, которая не сможет защитить даже собственную спину.

Хочу сказать, что не нуждаюсь в ее помощи, но не успеваю открыть рот. Вмешивается Юкимуро, который, оказывается, до этого тихо стоял рядом и наблюдал весь наш разговор.

— Твой отец был мне хорошим другом, Хотару. Я помню его уроки. Мы не одобряем этот поход, но обещаю тебе — я прикрою тебя от любой скверны, чего бы мне это ни стоило.

Я уважаю Юкимуро. И против его слова не могу пойти. Ведь он единственный, кто знал моего папу в боях. Крепкий, покрытый шрамами старик, опирающийся на тяжелый двуручный меч, который мужчина использует скорее как топор. Пусть он и недоволен предстоящим походом, но я уважаю его верность моему покойному отцу.

Остальные воины в комнате ведут себя слишком тихо. Не разговаривают о предстоящей миссии, ни начищают оружие. Мне кажется, или они сохраняют показное спокойствие?

Вдруг из тени выходит еще один самурай. Идеально вычищенные доспехи, ни пылинки. Длинные, гладкие черные волосы, ухоженное, слишком красивое лицо, похожее на сказочного принца. Червь сомнения прокрадывается в мое сердце. Неужели брат действительно заботится о моем благополучии? Он призвал воинов мне наподмогу? Или в этом всё-таки есть какая-то подковырка? Тем временем красавчик замечает мой взгляд. Юноша легко кланяется, на его лице играет насмешливая, очаровательная улыбка.

— А вот и наша героиня. Весьма рад знакомству.

Неужели это тот самый жених, которого мне сватает брат?

— Что дворянин делает здесь, среди простых военных?

Самурай мягко смеется, не отводя от меня глаз. Он подходит ближе, говоря тихо, но достаточно уверенно.

Для меня этот поход — взаимовыгодная сделка. Я из знатного рода, но, увы, беден как церковная мышь. Брат дайме пообещал нам союз, если я буду рядом.

Теперь все ясно: идея сопроводить меня— это хитрый план брата сблизить нас.

Жених делает шаг вокруг меня, оценивая с ног до головы. В его глазах читается неподдельный интерес.

— Скажи мне… Впервые вижу такую женщину. Почему ты сразу отказалась от брака и теперь добровольно идешь на войну?

— Брак для меня — это не сделка на бумаге. А на поле боя я защищаю свой дом.

Жених легко, без капли потери достоинства и наглости, берет меня за запястье, заставляя взглянуть на себя.

— Очаровательно, Хотару. Твои руки созданы для того, чтобы баюкать младенца, а не сжимать окровавленную сталь. Мой клан был бы рад подарить тебе покой и… достойного наследника.

Выдергиваю руку. Словно от ожога. Проклятье! Я привыкла к ударам меча, но не к такому вниманию. Выдыхаю свое плохо скрываемое раздражение. Терпеливо чеканю каждое слово, чтобы донести до этого экземпляра суть своих мотивов.

— Мой долг — на поле боя, а не в постели. Я самурай.

— Такая свирепая… Скажи, моя прекрасная воительница, ты так ненавидишь всех мужчин?

Отвожу взгляд в сторону. Сжимаю кулаки. Процеживаю:

— Смотря какие мужчины.