Хозяйка болот и кот-обормот

Котик только вдоль кромки водной забегал. Волнуется, похоже.

– Сиди там! – шикнула на него. Не хватало еще, чтоб на него отвлекаться пришлось.

Глава 7

И чем дальше от бережка, тем глубже становилось. Почти по пояс уже в воде стояла. Не успела и половины пути преодолеть, как вода вокруг забурлила. Трясунец меня учуял! Из глубины поднялся дядька здоровенный, ростом чуть не с избу мою, весь в тине черной и водорослях скользких. Глаза красные, как раскаленные угли, светятся в тумане. Пасть кривая, полная зубов острых по обыкновению для нечисти треугольных!

– Кто-о-о сме-е-ет?! – заревел он так, что эхо по всему болоту прокатилось. Цапли с кочек взлетели, перепугавшись. – Кто ягоды мои тро-о-огать дерзает?!

Щупальце толстое, как бревно, прямо ко мне метнулось, воду рассекая.

– Да никто их не трогает! – заорала я, в сторону отшатываясь. – Всего горсточку нужно! Поделись!

– Мое! – И сразу тремя щупальцами на меня напал, как спрут морской.

Заклинание огненное из рук выбросила. Струя пламени синего одно щупальце опалила. Трясунец взвыл, но не отступил, еще яростнее стал. Веревкой заговоренной второе щупальце перехватила, петлей затянула. То и обвисло плетью безвольной, заговор хорошо отработал, связывая конечность и обездвиживания. Но третье меня все-таки зацепило за талию. Присоски противные к платью присосались, сжал, что больно до слез!

Да как тряхнул меня, как куклу тряпичную! Я прямо в воду целиком и бултыхнулась! А та – ледяная, тина липкая. Студеность сразу до костей пробрала.

Я быстренько новую позицию из пальцев скрутила, да как резану эту слизюку проклятую! Отпустил мигом, завыл! А мне вместе с водой этой тухлой в нос еще и кровь его гнилая хлынула.

Мерзопакость неслыханная!

– Гад болотный! – Вынырнула, тину с лица стирая, отплевалась.

Ну все, раз говорить он не желает, а вот так на меня… Я уже всю силу своего внутреннего источника призвала. Пусть знают, кто здесь ведьма-Смотрительница!

Заклинание ледяное пустила – щупальце намертво заморозила. Трясунец взревел, попытался меня в глубину затащить, но я огненный шар в морду ему запустила.

Упал гад, назад завалился. Я еще одним шаром, что вода вкруг него вскипела, даже до меня дошла теплая. Силы не пожалела!

Жалости никакой при том я не испытывала. Трясунец – низшая нечисть. Тело его собрано из останков утонувшего люда, который он потом еще больше в болото и затягивает. Поглощает, а кости в себя вбирает, разрастаясь. И коли этот такой громадный, страшно мне и подумать, сколько невинных здесь сгинуло.

Тут не только в клюкве уже дело сталось, но и в том, чтобы народ защитить.

Заклинание молниевое собрала, но тут он всеми щупальцами разом замолотил. Я увертываться стала, как змея, то нырок, то в сторону. Вода вокруг бурлит, пена грязная столбом встает, брызги во все стороны летят.

Веревкой его опутать пытаюсь, а он ее рвет силой нечистой. Щупальцем за ногу схватил, тащит вниз. Огненным кнутом по морде его хлестнула – отпустил, завопил.

– Да изыди ж ты! – заклинание усыпляющее почти из последних сил собрала, прорву магии в него вложила.

Трясунец еще раз попытался меня схватить, но колдовство мое сработало. И что только раньше не додумалась?! Глаза его закатились, захрапел он громко, как медведь в берлоге, и на дно пошел, пузыри пуская.

Я еле-еле на кочку выкарабкалась, вся трясусь – то ли от холода, то ли от злости. Руки дрожат, ноги ватные. Но дело надо заканчивать!

Перелезла на ту кочку, что рядом с тем местом была, где он под воду ушел. Сколько моего усыпляющего заклятия хватит, тут еще не знамо.

Вспомнила слова древние… Много мы всего учили, и теперь-то я во всей красе понимала, почему учителя заставляли нас зубрить так, что даже ночью разбуди – расскажу без запинки.

Руку в воду опустила и зашептала:

– Тьму водой унеси, зло болотное забери,

Пусть гнилое здесь уймется,

Пусть безвременье сойдется.

Корни мертвые, прервитесь,

Души чистые, проститесь,

К свету вольному взлетайте,

Зло былое отпускайте!

Слова зазвенели набатом, по воде побежали волны, серебром сияющие. Что-то вещее в них было. Вокруг трясунца затрепетала вода, закрутилась омутом, а сам он стал медленно оседать, растворяться на глазах. Болотная гниль распадалась, кости обнажая, а те, ею больше не сдерживаемые, уходили под воду, чтобы найти здесь вечный покой.

С ужасом и восторгом одновременно я почувствовала касание ледяного ветерка. И тут же стайка светлых огоньков вырвалась из темной пасти трясунца и закружилась над водой. Это были освободившиеся души – по одной, по две, они тревожно затрепетали в тумане, а потом потянулись к небу.

Тихо стало кругом, даже птички потревоженные нашим побоищем, и те в трепете примолкли.

Котик рядом со мной уселся, на эту картину глядючи. Я его по голове погладила. От того и от сердца отлегло. Нравился он мне, спокойнее с ним рядом ощущалось.

– Ну вот, и себе достали, что надобно, и доброе дело сделали, – устало, но с улыбкой подытожила я.

Когда огоньки исчезли с концами, я тяжело поднялась… Ноги гудели. Лодыжку жгло. Достал-таки, зараза. В груди пустота поднывала – опять магии выплеснула с лишком.

Быстро нарвала листов лопуховых, в кулек их свернула, и туда уже клюквы медовой нарвала. Ягоды оказались теплые наощупь, светятся мягко, сладким духом веют, будто мед с пряностями. Не зря их так называют.

Глянула на себя в водную гладь и чуть не заплакала. Вся мокрая до нитки, грязная, как чертенок из пекла. Волосы тиной черной облеплены, сосульками висят. Юбка порвана в трех местах, один ботинок где-то на дне остался, а второй с ноги сваливается. Передник весь в дырах от присосок трясунца. В общем, красота неописуемая!

Кот на меня посмотрел и жалобно мяукнул, голову набок склонил. Сочувствует, видать.

– Ничего, котик, – проворчала я, отжимая подол. – Живы-здоровы, и то хорошо. Зато дело сделано! Теперь к чертятам возвращаемся.

Долетели до их хатки. Они меня издалека заметили, в воде сбились в кучку, настороженно разглядывают. Я в ступе встала, чтобы сверху вниз на них смотреть, и голос поставила повелительный:

– Эй, вы там! Чертята! Вылезайте, выполнила я свою часть уговора.

Из воды показались хмурые моськи. Ничего, найдете себе другое место.

Я в ступе совсем низко к воде спустилась, кулек главному отдала, тогда уж мордашки их переменились. Засияли, довольные, словно настоящую амброзию им пожаловала.

– К утру чтобы тут ни одной щепки не осталось! – пригрозила я напоследок.

– Будет сделано, Смотрительница, – хором пропищали чертята и принялись за клюкву.

Полетела домой, вся дрожа от злости. Мало того, что княжич Тишалей меня испытаниями нагружает вместо того, чтобы сразу как Смотрительницу признать! Так еще и чертята эти выделывались! Могли бы просто съехать, да и дело с концом. А то заставили меня с трясунцем биться ради ягод!

Ректор между делом тоже вспомнился, чтоб ему икалось! Это он меня сюда отправил, в эту глушь болотную! Сидит сейчас себе в кабинете теплом, чаек попивает с печеньками, а меня заставил тут со всякой нечистью возиться!

Прилетела к избе, причалила ступу. Кот на меня жалостливо посмотрел и к двери побежал, как будто хотел поскорее в тепло попасть.

– Да уж, котик, – буркнула я, дверь затворяя. – Денек выдался знатный. Все против меня сговорились, что ли?

Я в избу-то зашла и тут же сразу принялась вещи мокрые скидывать, попутно воду в кадке за печкой кипятиться запустила специальными камушками.

Сейчас вся отмокну и отмоюсь, вот тогда красота будет.

– А ты не смотри, – шикнула на кота. Тот на столе устроился и как-то уж слишком внимательно наблюдал, как я вещи скидываю грязные. – Ты в том болоте не купался, и так чистый.

Разделась я до гола, все мокрое и грязное в кучу сбросила у печи. Кадка уже дымилась парком – камушки заговоренные свое дело сделали, вода согрелась как надо. Осторожно ногу опустила, потом вторую.

Ох, горячо! Но именно так и нужно было после ледяной болотной воды.

Забралась в кадку полностью, опустилась по самые плечи, и сразу по всему телу разлилось тепло благодатное. Мышцы, что от битвы с трясунцем напрягшиеся, понемногу расслабляться стали. Даже царапины и ушибы перестали так сильно ныть. В тех камушках и наговоры специальные имелись. От такой водицы всяк легче становится.

– Ох, хорошо-то как! – вздохнула с облегчением.

Котик за мной проследовал, легко прыгнул на широкий край кадки и уселся, хвост аккуратно под себя подобрал. Сидит, на меня поглядывает янтарными глазищами, моргает редко. Странно это. Обычные коты в бани не лезут, воды боятся пуще огня. А этот как дома себя чувствует, будто… человек.

Взяла я мочалку лыковую, намылила мыльцем пахучим и принялась болотную тину с кожи оттирать. Вода быстро мутной стала. Котик все наблюдает, голову чуть набок склонил, будто размышляет о чем-то. И взгляд у него такой... знающий что ли. Внимательный шибко.

– Чего уставился-то? – проворчала я, выжимая мочалку. – Не видел, что ли, как люди моются? У меня языка такого нет, как у тебя, да и вылизываться, такое себе занятие.

Кот промолчал, естественно, только хвостом чуть шевельнул. Но в глазах его что-то мелькнуло. Озорное шибко. Не по-кошачьи это точно.

А может я себя и накручиваю.

Горячая вода мышцы расслабила, усталость понемногу отпускать стала. Как отмылась, камушки со дна подняла, друг о друга их постучала. Те мигнули от красного до синего, и вода кругом них очищаться стала. Как вся прозрачная сделалась, да подогрелась сызнова, так я и расслабилась.

Лежу, блаженствую, а сама потихоньку за котиком наблюдаю. Сидит он слишком прямо для обычного зверя. Как статуэточка. И смотрит не просто так, а с интересом настоящим. Мне прямо не по себе стало.

Я даже глаза вниз скосила… В комнате хоть и полумрак, а вода-то прозрачная. А я нагишом. Не постыдно ли?

Вспомнилось мне, как он дорогу в болото показывал – не как обычный кот, что просто куда-то побежал бы, а именно указывал, соображал. И чертят не боялся вовсе, хотя любая живность от нечисти в ужасе разбегается.

Тут взгляд мой на кучу грязной одежды упал, где рядом лежала моя походная сумочка кожаная. А в ней зеркальце то самое…

Как бы так незаметно на котика глянуть? Ладно бы заклятие в нем никакой нечисти или духа какого не показало, а мало ль он другой какой сущностью является? Мало ли таких в землях наших встречается? Про котов, правда, только ученых слышала. Но те разговаривать умели, да и кровь их так Тишалея не привлекла бы.

Плеснула я водой себе в лицо, смыла остатки мыла с волос. Вода в кадке уже снова остывать стала, пора вылезать. Встала, потянулась. Вот теперь совсем другое дело! Как заново родилась.

Поднялась из кадки, водичка с тела стекает ручейками. Котик взгляд не отводит. Смотрит, в упор глядит.

– Я тебе кошка что ли, чтобы ты меня так разглядывал, мохнатый? – я на него водой плеснула. Тот словно бы опомнился, фыркнул обиженно и на пол спрыгнул. – Вот и иди, нечего глазеть.

Не хватало, чтобы я еще кота застеснялась. А то ведь глазеет так, что прикрыться и правда хочется.

Обтерлась, да за чистой одеждой пошла к сундуку что в углу стоял. Достала рубашку льняную, чистую юбку шерстяную, чулки вязаные. Одеваться стала, а самой уже в животе урчит – проголодалась за день-то изрядно. В болоте-то некогда было о еде думать, все с нечистью боролась. Думаю, сейчас чего-нибудь перехвачу, а потом уж и с котиком разбираться буду.

Волосы полотенцем промокнула, заплела в косу простую. Чулки натянула, ботинки домашние обула мягкие, войлочные.

Вот перекушу сейчас и возьмусь с мохнатым-таки разобраться.

Подхожу к кухонному столу, а там... Да что ж такое творится!?

Крышка ларя приоткрыта, внутри оберточная бумага от сосисок лежит. А сам негодник сидит на лавке рядом со столом, последнюю сосиску доедывает, облизывается довольный. Морда хитрющая лоснится, уши прижал – понимает, что попался на месте преступления.

– Ах ты, разбойник несусветный! – заорала я, хватаясь за метлу что у печи стояла. – Да как ты посмел! Где это видано, чтоб коты так бесстыдно хозяйничали!

При звуке моего голоса котяра мигом с лавки соскочил, сосиску в зубы покрепче схватил и драпать к двери. Лапы по полу зацокали, хвост трубой. А я за ним с метлой наперевес!

– Стой, беспардонник мохнатый! Ну погоди же! Вернись немедленно! Верни сосиску! Хоть последнюю отдай!

А он давай по избе носиться! То на полку заскочит, но на полати, поди догони! Юркий, зараза, а я и так уставшая. От досады аж всплакнуть захотелось.

Хорошо, только сосиски слопать успел, а остальное не тронул! И куда только влезло столько!

Залез он на самый верх стеллажа, фыркает на меня, словно смеется.

– Драть тебя мокрыми тряпками! – выругалась. – Я тебя не выгнала, дома у себя оставила, а ты!? Бесстыжий!

Плюнула, и сама уже к столу пошла, вещи по пути подхватив.

Вместе с зеркальцем.

И прежде чем усатый шельмец успел слинять, повернула зеркальце так, чтобы его в отражение поймать.

Да так чуть его и не выронила с удивления…

Глянула я в зеркальце заветное, да чуть его и не выронила от удивления! Вместо котика в отражении клубились черные дымы, густые, как предгрозовые тучи. И по размеру своему эта мгла была куда больше кошачьего тела. Разливалась по всей верхней полке, по потолку стелилась, охватывала пространство от стены до стены.

Сердце у меня в пятки ушло, в груди похолодело. Неужто нечисть какая сильная ко мне в дом проникла? Может, демон темный или туманник болотный? А я-то, дуреха неразумная, его под крышей оставила, за ушком чесала! Самой от себя страшно стало – как же я, ведьма обученная, такую дрянь распознать не сумела?

С другой стороны… Не было ходу нечисти всяческой в дом смотрителя! И заклятием поисковым я его обследовала. Выходит, не нечисть? Иное что-то!

Глаза прищурила, в зеркальце всматриваясь. Чтож за создание такое? Дым чернющий, но не едкий, не злой. В нем витиеватые узоры проглядывают, будто руны древние или письмена забытые. И чудится мне в этих клубах то морда звериная, то силуэт человеческий... Никогда о таком не слыхивала.

Хотела я уже защитное заклинание творить, палец указательный для начертания знака приподняла, да только вдруг котик – или кто он там был – глаза на меня поднял. И в зеркальце отразились два янтарных огня в клубах тумана. Яркие, пронзительные, как раскаленные угли.

И словно молнией меня прошило от макушки до пят! Эти глаза... знакомые до дрожи, до мурашек по коже. Те самые, что видела я во тьме ночной, когда меня целовали губы незнакомца! Не приснилось, видать!

Кровь в жилах застыла. Горло перехватило. А в голове мысли завертелись, как бешеные: значит, все это время рядом со мной был... он? Тот самый ночной гость? В кошачьем обличье скрывался? Это ж сколько времени он за мной наблюдал? И что за создание такое рядом со мной жило? И зачем?

Все странности сразу вспомнились: как котик мой дорогу в болото указывал, как от чар болотного княжича меня защитил своей кровью, как за трясунцем наблюдал спокойно, когда обычный зверь давно бы в ужасе сбежал...

– Что же ты... за существо такое? – только и успела прошептать, голос мой дрогнул предательски.

В тот же миг свечи в избе разом погасли, словно ветром их задуло. Темнота обступила, густая, непроглядная – хоть глаз выколи. Даже свет из окошка, от звезд и месяца идущий, словно отрезало. Только два янтарных огня горели во мраке, прикованы ко мне, не мигая, не отворачиваясь.

Страшно стало до одури. Холодок по спине пробежал, волосы на затылке дыбом встали. Сердце заколотилось так, что в ушах зашумело. Зеркальце выскользнуло из дрожащих пальцев, звякнуло о пол – не разбилось, слава богам, но и помочь уже ничем не могло.

А я-то, сколько силы в болоте потратила, с трясунцем биясь да чары раскидывая! Еще и не поела толком, сосиски-то мои кот-не-кот приговорил... Где уж там защищаться. Силы мои на исходе, руки слабые, голова тяжелая.

Янтарные глаза плавно двинулись вниз с полки, в темноте растворяясь и снова проявляясь – уже ближе. Не понять, идет ли ко мне кот, человек или что-то иное. Звука шагов не слышно, только тихий шелест, будто ветер листья осенние ворошит.

Вдруг воздух наполнился тихим напевом. Низкий, вибрирующий звук. Будто не голос вовсе, а ветер в печной трубе завывает... Но складывался он в мелодию, знакомую до боли, ту самую колыбельную, что я слышала той странной ночью. Сладко так, ласково, про сон-дрему да покой вечерний.

Спи, моя радость, усни, В доме погасли огни, Рыжие листья кружа, Ветер поет не спеша...

Старинная песня, еще бабушка мне ее певала. Откуда же он ее знает? И почему так сладко звучит, так заманчиво...

И стала на меня такая сонливость накатывать, будто не спала я неделю целую. Веки отяжелели, словно свинцом налились. Голову не держу уже, все плывет перед глазами. Мысли путаются, как нитки в корзине с пряжей.

Попыталась я встряхнуться, ущипнуть себя за руку. Знаю же, что это морок, наваждение колдовское! Но пальцы не слушаются, руки как чужие.

– Нет... – попыталась я сопротивляться, встряхнуть головой. – Не смей... колдовать... на меня... Я ведьма... я Смотрительница...

Язык еле ворочался, будто распух во рту. А песня все лилась, обволакивала меня, словно теплое одеяло. И хотелось уже не бороться, а закрыть глаза, отдаться этому сладкому чувству, этому голосу завораживающему.

Старалась я мысли собрать, заклинание хоть какое вспомнить, да куда там… слова путаются, голова кружится. Словно меня пьяным зельем напоили. Пыталась на ногах устоять, да земля и та из-под ног уходила.

Янтарные глаза приближались, росли, заполняли собой все пространство перед моим взором. Стояли они теперь на уровне моих глаз – значит, не кот уже, а кто-то выше ростом. Человек? Или кто иное?

В темноте мелькнуло что-то – не разглядеть толком, но чудилось мне, будто рука ко мне тянется, длинные пальцы раскрываются. Я руки вперед выставила, пытаясь чаровника отогнать, но пальцы лишь воздух загребали.

– Не подходи... – Голос мой и самой не слышно было, шепот слабый, как шелест тростника. – Кто ты... такой? Что тебе... от меня... нужно?

Ответа не было, лишь песня колыбельная все лилась, затапливая сознание, унося волю мою прочь. И странное чувство закралось в душу – не было в песне этой зла или угрозы. Наоборот, что-то родное, знакомое, утешающее…

Коленки вот подгибаться принялись, и все мое тело вперед подалось. Все, нет больше сил сопротивляться... И почему-то не страшно уже, а спокойно так, тихо…

Колени совсем подогнулись, и я стала падать, будто подкошенная. Ладони вперед выставила, но не удержаться уж... Вот сейчас грохнусь о половицы, ушибусь больно...

Но вместо жесткого удара о половицы меня подхватили сильные мужские руки. Горячие, крепкие – обвили они стан мой, не дали грохнуться наземь. И прижалась я к груди широкой, твердой, словно камень, но теплой.

– Ну и зачем ты это сделала, Смотрительница? – раздался над ухом низкий голос, бархатный такой, с хрипотцой, от которого по телу мурашки побежали. – Хорошо ведь рядом жили. Что мне теперь с тобой делать?

Попыталась я глаза приоткрыть, разглядеть лицо говорившего, но темень кругом стояла, лишь янтарные глаза светились совсем близко, всего в паре ладоней от моего лица. И запах терпкий, как дым костра и осенние листья, окутал меня. Тот самый запах, что чувствовала я той ночью на поляне.

– Как же так, котик? – пробормотала я, сама себе удивляясь, что назвала его привычным прозвищем. – Что же ты... за создание?

Руки, державшие меня, чуть сжались, словно в объятии. Голос снова зазвучал, но уже тише, почти шепотом:

– Много вопросов задаешь, ведьмочка... А сама вся дрожишь, силушки-то нет... – В голосе слышалась насмешка, но не злая, а какая-то... нежная что ли? – Намекал я тебе, не суйся во что не понимаешь. Но любопытство твое сильнее здравого смысла, видать. А может и я намекал плохо…

Чувствовала я, как покидают меня последние крупицы сознания. Веки тяжелели, мысли путались, словно в тумане вязли. А сердце стучало так громко, так быстро...

– Кто... – одними губами прошептала я, но даже этот вопрос закончить не смогла.

Сон накрыл меня тяжелым пологом, утягивая в темную пучину беспамятства. Уже почти засыпая, почувствовала я, как опускают меня на что-то мягкое – на постель, должно быть. Последнее, что ощутила – легкое прикосновение к щеке, нежное, почти бережное, и теплое дыхание возле уха.

– Спи, ведьмочка, – прошелестел голос, теперь уже совсем близко. – Утро вечера мудренее... А завтра уж решим, что с тобой делать.

И провалилась я в сон глубокий, без сновидений, словно в колодец бездонный, в черноту безбрежную, где нет ни времени, ни пространства. Лишь где-то на самом краю угасающего сознания все еще мерцали, словно отблески далекого костра, два янтарных огня.

Глава 8

Проснулась я внезапно, словно кто-то позвал. Глаза распахнула… темно вокруг, лишь сквозь щель в ставнях пробивается слабый свет. То ли луна еще светит, то ли заря занимается – не поймешь.

Лежу на полатях своих, одеялом укрытая. А как здесь оказалась? Последнее, что помню, как в обморок падала, а меня подхватили руки... мужские руки. И голос бархатный, низкий.

Сердце забилось быстрее. Все вспомнилось. И зеркальце волшебное, и черный дым вместо кота, и янтарные глаза. Не приснилось мне, значит. Правда все было.

Тихонько, стараясь не скрипеть досками, спустилась с полатей. Босыми ногами да на холодный пол. Пальцы поджала от неуютности. Вздрогнула от озноба, огляделась. В избе пусто и тихо. Вроде бы. Но чувство такое, что кто-то здесь... следит.

Огонь бы зажечь, да страшно к печи подходить. Вдруг он там? Кто он вообще такой, этот кот-не-кот? Решилась на малое – магический светлячок создать. Простенькое заклинание, даже самые слабые ведьмы его с детства умеют.

Сложила пальцы щепотью, зашептала:

– Свет малый, сила ясная, явись изо тьмы...

И тут же услышала шипение злое, утробное. А в темноте вспыхнули две точки янтарного огня.

– Не надо... магического... света... – прозвучал голос, будто из-под земли приглушенный. – Режет...

Замерла я, руку с недоплетенным заклинанием опустила. Глаза янтарные ближе подвинулись. Теперь они были почти на уровне моих глаз.

– Лучше... вот так...

Послышался скрежет. Это кресало о кремень ударилось. Искры высеклись, а потом неверный огонек затеплился на березовой лучине. Высветились пальцы – длинные, человечьи, державшие ее.

– Другое дело, – голос стал ровнее, спокойнее. – Живой огонь мне не вредит. И лунный свет терпеть могу. А вот магический... не выношу.

Огонек лучины разгорелся ярче, и я наконец увидела... его.

Передо мной стоял молодой парень. Высокий, плечистый. Штаны, да рубаха холщовая с распахнутым воротом. Из-под нее татуировки виднелись, все какие-то символы хитрые. Короткие темные волосы взъерошены ежиком непослушным. Руки сильные… те самые, что меня в постель, видать, уложили.

Но более всего поразили меня глаза. Те самые, янтарные, что и у кота были, и у ночного гостя в видении. Чуть раскосые, яркие, с вертикальными зрачками, как у дикого зверя. И взгляд хитрый, пронизывающий насквозь.

Он ухмыльнулся, заметив мое изумление.

– Ну что, ведьмочка, теперь и ты втянута в эту историю. Хотела узнать, кто я? Вот и узнала.

Я попятилась, уперлась спиной в стену. Стояла, глаз с него не сводя. А в голове лихорадочно перебирала… Кто же он такой?

Ипостась кошачья, песни усыпляющие, во мраке живет…

Кот-баюн, не иначе!

Сказочное создание, из древних легенд. Не демон, не нечисть, а существо магическое, из другого мира пришедшее.