Вера для мажора. Услышь меня

Вот же черти! Реально с моей тачки!

Вспышка раздражения быстро затухает, а на смену ей рвется смех.

Проржавшись, падаю в салон. Стираю влажными салфетками грязь с затылка и качаю башкой:

— Ну надо же, Ведьма, какие у тебя тут, оказывается, защитнички!

Не пропадешь без меня. Потому что дальше нам с тобой не по пути.

К моменту, когда я подъезжаю к офису отца, мое настроение уже находится в нормальном диапазоне, а вот дурное предчувствие никак не хочет меня покидать.

Как оказалось, не зря!

18. Тим. Татьяна

В кабинете отец не один. Что, в принципе, не удивительно. После того, как он решил баллотироваться на пост мэра, с ним постоянно тенью болтается кто-то из команды.

Про себя я их называю темными прислужниками.

Вот и сейчас на меня вылупились сразу трое из них.

Отец же продолжает делать вид, что до хуя занят и не выпускает из рук планшет. Из-за его плеча, почти навалившись на это самое плечо грудью, торчит незнакомая женщина.

Старше меня лет на десять и с мышью Юлией ничего общего.

Она, кстати, тоже тут, сидит тихо в углу и шуршит бумагами.

Пару раз стучу костяшками по дверному косяку, и меня — о, наконец-то! — замечают.

— Ты опоздал, — произносит отец так, будто тут без меня все к хуям успело развалиться раз десять.

— Мне уйти? — нахально заявляю, привалившись к дверному проему.

Мышь Юля замирает. Незнакомка тоже отлипает от батиного плеча и выпрямляется. Прокручивая в руке маркер, с интересом меня разглядывает.

Тоже оценивающе прохожусь глазами по ее фигуре, уделяя чуть больше внимания груди, аппетитно выпирающей в вырезе строгой блузки.

Ниче такая милфа, хоть я и не фанат.

Будто точно зная, о чем я думаю, незнакомка неодобрительно поджимает красные губы и поворачивается к исписанной маркером белой доске.

— Проходи, — бросает с раздражением отец, отрываясь от планшета. — Оставьте нас…

Темные прислужники шустренько тянутся на выход. Даже мышка Юлия проскальзывает мимо в обнимку с кипой бумаг.

Мы остаемся втроем.

Недоуменно смотрю, как красногубая незнакомка стирает какие-то схемы с доски. Губка противно скрипит, и этот скрип действует мне на нервы.

— Ты кое-кого забыл, — подбородком указываю на милфу.

— Леш, я пойду, — она тут же прекращает свое занятие и собирается обойти стол, но батя ловит ее за руку.

— Ты можешь остаться, — непривычно мягко произносит он, не выпуская ее руки, а потом переводит взгляд на меня. — Это не займет много времени.

Не понял. Это че, блядь, сейчас такое было?

Пялюсь на милфу, чувствуя себя последним лохом.

Отец с матерью последние лет пять грызлись как собаки. А этой… Тане ручонку наглаживает и едва из штанов не выпрыгивает.

Фу, блядь, сейчас стошнит!

Внутри вскипает обида.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — начинает отец.

Не выдерживаю и парирую:

— А ты? Надеюсь, вызвал меня не для того, чтобы познакомить со своей новой шлюшкой? — едко выдыхаю, проходя к столу. — Или мне сразу называть эту суку мамой?

— Тимофей! — рявкает батя и лупит со всей дури по столу. — Ты что себе позволяешь? Прости, Таня…

— Не стоит извиняться, Леш, — спокойно отзывается она, поглаживая его по плечу. — Все люди взрослые. Мальчик переживает непростой период. Думаю, он сейчас остынет и сам передо мной извинится.

Думает она, блядь.

От «мальчика» меня вообще вштыривает не по-детски.

— Да пошла ты…

— Тимофей!

Непримиримо сверлю отца взглядом. У меня ебанный черный пояс по упрямству.

Он тяжело вздыхает:

— Таня, это невоспитанное хамло — мой сын Тимофей. Тимофей, это…

— Я слышал, — перебиваю и прохожу мимо сучки к панорамному окну.

Мне хочется разбомбить весь этот чертов кабинет. Потому что я видел, какими взглядами обменялись отец с этой сисястой Татьяной.

— Она возглавляет отдел пиара… — раздается из-за спины напряженный голос отца.

Оборачиваюсь и смеряю эту долбанную пиарщицу злым взглядом. Ну прямо сама невинность.

— И давно ты с ней спишь? — игноря сучку, продолжаю пробивать страйки.

— Тимофей!

От гнева у отца вена вздувается на лбу, лицо багровеет. Он несколько раз дергает галстук, будто ему не хватает кислорода. Хотя сплит ебашит так, что у меня спина уже заледенела.

— Леша! — с криком бросается к нему сучка Таня и помогает ослабить узел. — Сердце, да?!. Сейчас… сейчас, попей воды…

Она подает ему стакан и выщелкивает из стандарта пару таблеток. И все с такими взглядами, что только слепой не заметит очевидного.

Отец изменяет маме. Изменяет, даже, сука, особо не скрываясь. И судя по их воркованию — давно.

С силой стискиваю зубы. Горечь растекается во рту маслянистой пленкой, не сплюнуть, не сглотнуть.

Стою и смотрю на эту сраную Санта Барбару и хочется, блядь, просто убиться об стену.

Но я, механически переставляя ноги, сваливаю отсюда нахрен, пока у меня самого не случилась остановка сердца.

Ебаная кринжатина.

19. Тим. Наведем красоту

Отец появляется в лаундже, когда на город опускается тьма.

Очень, блядь, символично.

— Хай! — неловко салютую ему стаканом с вискарем и едва не задеваю колбу кальяна. Он угрожающе покачивается, уголь с чаши сваливается на обивку дивана, прожигая в ней дыру.

— Нажрался как свинья! — рычит на меня отец.

— Пил за счастье молодых, — отбиваю, еле ворочая языком, и тянусь за бутылкой. — На свадьбу можете не приглашать…

— Перестань паясничать!

Батя споро отбирает у меня пойло.

— Эй! — Возмущенно провожаю бутылку взглядом. — Я еще… не закончил…

— Зато я — да!

Отец нависает надо мной скалой. Даже ловлю ощущение, что мне снова десять, и меня сейчас поставят в угол.

— Я же просил тебя завязать со всем этим дерьмом… — с тяжким вздохом произносит он.

— Сорян. — Дергаю плечом и зажимаю губами мундштук. — В свете вновь… э-э-э… открывшихся обстоятельств нельзя было… не на-ка-ти-ть…

Брезгливо оглядев соседнее с диваном кресло, батя усаживается в него.

— Давай поговорим, сын, — начинает он.

Избегая смотреть ему в глаза, молча выпускаю в небо кольца ароматного дыма, голову ведет как на американских горках.

— Ты знаешь, что я любил твою маму. Но мы с ней давно уже чужие друг другу, — ровно произносит отец, следя за расползающимися в ночном воздухе колечками. — И, по-хорошему, нам нужно было это прекратить еще несколько лет назад. Но мы старались ради тебя…

Хмыкаю.

Ага. Пиздец, как старались. Дома от скандалов стекла дрожали.

И один хуй, я чувствую себя беспризорником, потому что два некогда родных человека рвут нашу семью на куски.

— Твоя мать сама подала на развод.

— Ага, — киваю, — после того, как узнала, что ты шпилишь эту… как там ее?.. — Кручу рукой в воздухе. — Наташа? Света? Погоди, там что-то простецкое… А-а-а, точно… Таня!

— Не нарывайся, — он отзывается глухо в ответ, и наступает неловкая пауза.

Я не хочу ее заполнять бессмысленными разговорами. Я и нажрался только потому, что есть большая вероятность — под этой убойной седацией я точно не втащу папаше в бубен.

Тело в мясо. Даже палец тяжело поднять. Не то, что кулак сжать.

— Это наше с мамой решение. — отец первым нарушает тишину. — Прими это как мужчина.

Ну фа-а-ак.

Я-то надеялся, что он сейчас съебется и оставит меня наедине с моими тараканами, раскормленными до размера демонов из преисподней.

— Я и принял… — Лениво кручу в пальцах трубку кальяна. — … сгоняй по-братски еще за бутылкой.

— Тим…

— А мать еще жаловалась, что ты перерабатываешь, устаешь…

Вискарь что-то сделал со мной. Открыл задраенные наглухо шлюзы, и теперь из меня сплошным потоком прет вся накопившаяся за день желчь. И я с большим удовольствием топлю в ней того, кто посмел предать самую главную женщину в моей гребанной жизни.

— Щи-борщи тебе пиздопарила, повара прогоняла с кухни. Загулы твои прощала… Она же поэтому в Милан умотала, да? Чтобы не видеть своими глазами это блядство?

— Следи за словами, щенок! — гремит батя и сам тянется к бутылке с вискарем. Делает глоток прямо из горла. — Что б ты еще понимал в этой жизни…

— Ну кое-что я понимаю, па-па, — выплевываю и пытаюсь сесть ровнее, но только сильнее проваливаюсь в подушки. — Например, про твои выборы.

Насрав на попытки встать, ядовито протягиваю:

— Представь, как обрадуются твои избиратели! Так и вижу агитки… — Веду ладонью по воздуху: — «Голосуем за Сафонова. Наш кандидат плутоват и блядоват!» Ай, как скрепно-о-о!

Отец мрачно смотрит на меня, заложив руки в карманы брюк.

— Все, цирк закончен?

Затягиваюсь дымом.

— Неа. Могу продолжать хоть до утра.

После моих слов, он молча уходит из лаунджа… и возвращается через минуту в компании Виктора, его бессменного водителя.

В четыре руки они буксируют меня до ванной. Трамбуют в джакузи и врубают воду.

В первые секунды мне кажется, что это кипяток, но потом до мозга. накачанного алкоголем под завязку, доходит, что в-вода, с-сука, л-ле-д-дяная.

— Блядь, вы охуели?! — надрываю связки, пытаясь выбраться отсюда нахуй.

Но экзекуция продолжается до тех пор, пока у меня не клинит от холода челюсть, а в башке не проясняется.

Злой и промерзший, сука, до костей, я сижу за барной стойкой на кухне и с ненавистью смотрю на своего отца.

— Пей, — он протягивает мне кружку с горячим чаем. В ноздри настырно лезет аромат бергамота.

Морщусь, отворачиваясь в сторону и поправляя плед.

— Уйди нахуй отсюда, — отстукиваю зубами, стараясь не дрожать всем телом.

— Уйду, — отрезает спокойно он и толкает по столу ко мне планшет. — Как только услышу, кто она.

Непонимающе смотрю на отца.

Какая еще, блядь, она?

Опускаю взгляд на экран и мгновенно к нему прикипаю. А там эпик: я весь такой из себя герой валяюсь на асфальте, прижимая к себе чокнутую Ведьму. Вокруг толпень. Ракурс не самый удачный. Но пафосно до усрачки.

— Откуда это у тебя? — Пальцем двигаю ползунок видоса, прокручивая момент спасения бедовой Зайцевой.

Сглатываю неприятный комок в горле.

Странно, что до меня только сейчас окончательно дошло, что проклятой Ведьме в тот день чертовски повезло.

Секунды. Гребанные секунды, и ее могло бы переломать всю…

— Эта девушка на видео. Ты знаешь ее? — раздраженно повторяет отец.

— Неужто ты все это еще вчера не выяснил? — выталкиваю из охрипшего горла и перевожу упрямый взгляд на отца. — У тебя штат соглядатаев и еще столько же на побегушках.

По глазам вижу, что все-то он знает, а значит, все эти расспросы неспроста.

— Говори прямо, чего нужно? — цежу сквозь зубы.

Отец мгновенно подбирается, а в глазах загорается фанатичный огонек.

— Твое геройство… — Он тычет пальцем в экран планшета. — …подняло мой рейтинг на семь пунктов. Семь, понимаешь?!

От энтузиазма в его голосе меня аж подташнивает.

— Нет, — произношу максимально твердо.

— Я еще ничего тебе не сказал… — отец хмурит брови.

— Все равно нет. — Складываю руки на груди, пытаясь унять тремор. — На все твои будущие предложения я говорю нет.

Пауза после этого наступает прямо-таки театральная.

Я буквально кожей чувствую, как батя перегревается и вот-вот рванет. Но после его шлюхи Танечки мне поебать абсолютно на все.

— Ты хоть понимаешь, что своими капризами играешь на стороне моих конкурентов?! — рявкает отец.

Пожимаю плечом.

— Мне похуй…

— Ах, похуй тебе?! — орет, брызгая слюной. — Вот как ты заговорил!

Он обводит рукой пространство:

— Все это куплено на мои деньги. Квартира, тачка… Даже продукты в этом ебаном холодильнике. Ты жрешь, срешь и трахаешься на мои деньги! И тебе похуй?!

— Дышу-то хоть бесплатно, бать? — со злостью отбиваю и стискиваю челюсти.

Мы сражаемся в поединке взглядов, не желая вступать друг другу.

— Неблагодарный гаденыш, — выдает отец. — Ключи от машины на стол. Ее завтра заберет Виктор.

Молча шлепаю в холл и сгребаю все с тумбы. Ключи со звоном летят на стол, туда же отправляю все карты в лопатнике и наличку.

Внутри кипит расплавленный металл.

— Что-то еще? — бросаю, впиваясь взглядом в его лицо. — Продукты в пакет сложить? Или завтра вместе с толчком заберешь?

Все тело натурально трясет, но уже не от холода. Меня, сука, так бомбит, что до распада личности считанные секунды. В груди чертов ядерный реактор.

— Квартиру освободишь к завтрашнему полудню.

Невольно вырывается смешок.

Выселение. Как в ебанном отеле.

— Фамилию сменить? — плююсь ядом из последних сил. — Вдруг еще чем замараю?..

— Не торопись, — роняет задумчиво отец. — Уверен, ты еще передумаешь…

— Нет.

Сжимаю кулаки, глядя, как он покидает мою — ах, да, блядь, его! — квартиру.

Ледяная ярость выжигает во мне все предохранители. Хочется разъебать здесь каждый сантиметр поверхности.

А собственно, чего я стесняюсь? Все же включено!

Врубаю на всю катушку альтернативу и достаю биту.

— Ну что, наведем красоту?

20. Вера. Тысяча роз

— Ах-ре-не-ть! — с восторгом выдает Ксюшка, дочка тети Маши.

— Это еще что за выражение, — бабушка привычно грозит ей пальцем.

— Простите, Олимпиада Львовна, — Ксюха покаянно опускает голову, но снова не удерживается: — Ну чума же!

Ага.

Я так-то тоже в ахуе. Стою и разглядываю ужас, который десять минут назад мне приперли два курьера. Огромный букет кроваво-красных роз занимает половину моей крохотной комнаты.

— Это твой челик тебе задарил?— Ксюха тараторит как из пулемета.

Когда это безобразие сюда вносили, она как раз возвращала мне одолженный шмот. Ну и теперь скачет вокруг этого венка и сыплет репликами, типа «ого» и «вау», раздражая бабулю.

— Во прикол! Я такие только у телок в нельзяграме видела. — Присвистывает она. Морщусь от этого звука. — Это ж сколько оно стоит?!

Дохуя.

Нервно мну пальцами карточку с одним единственным словом «Вера» и прямо-таки жажду высказать белобрысому гаду, где я видала его щедрость.

Выкинуть столько бабла на бесполезный веник.

— Девятьсот девяносто девять! — торжественно объявляет Ксюха, закончив считать.

Ба, подслеповато щурясь, подходит к букету поближе и беззвучно шлепает губами. Математики даже на пенсии — такие математики.

— Двойка тебе, Ксения, — резюмирует она. — Одной не досчиталась. Тысяча.

— Как покойнику, — с истеричным смешком вырывается у меня.

Вдогонку просится связка непечатного мата, но я прикусываю щеку изнутри.

С бабули потом станется присесть мне на уши с нотациями. И ей-то точно глубоко по гладиолусу, что я не слышу.

Ксюха беззаботно машет рукой:

— Да и пофиг! Оп! — Вытаскивает одну за стебель. — Вот и все. Зырьте, даже шипов нет!

Очень. Очень жаль! Потому что я дико желаю засунуть этот веник белобрысому мажору прямо в его золотую задницу. Можно оптом, можно в розницу. Главное, что с шипами он бы это прочувствовал на всю тысячу.

— Это тот парень, что сюда приходил? — Ксюха деловито делает селфи с букетом.

— Интересно, когда это у тебя парень появился? — бабуля стреляет в меня взглядом поверх очков и неодобрительно поджимает подбородок.

— Никто у меня не появился! — раздраженно дергаю плечом. — Это просто знакомый из центра, подвез после работы, и все.

— Ну-ну, — бабуля это произносит с таким видом, что я чувствую себя лгуньей.

Но это ведь правда. Опарыш мне даже не друг!

— А цветы эти… — произношу задумчиво, прикусывая заусенец. — Скорее всего ошиблись адресом.

— Гонишь, что ли? — На мордашке Ксюши проступает удивление. — Я сама слышала, как тот дядька назвал тебя по имени. Или у нас еще есть какие-то Веры Зайцевы?

— Я же просила не выражаться! В мое время парни дарили конфеты и билеты в театр… — Ба садится на своего любимого конька и начинает бухтеть. — А сейчас вон, венки дарят.

— Ну красиво же, Олимпиада Львовна, — вздыхает Ксюха, утомившись делать стопятьсот фото.

— И чего? — Ба недовольно кивает на цветы. — Будто ими сыт будешь… лучше бы продуктовую корзину прислал.

Ага. Так и вижу, как опарыш тащит мне пакет еды.

— Что делать-то с ними будешь, Верунь?

Пожимаю плечами. Раз нет шансов прямо сейчас засунуть их в задницу бабуину, остается только пялиться до усрачки и не помереть от счастья.

— А можно я себе заберу хотя бы штучек пятнадцать? — Ксюха молитвенно складывает ладошки. — Ну пожа-а-алуйста!

— Одной тебе хватит. — Ба что-то прикидывает в уме и продолжает: — Верунь, беги в уборную за ведром. Да, и воды сразу набери!

Когда я возвращаюсь в комнату, Ба и Ксюха уже дербанят мой букет, о чем-то споря.

— Я говорю, лучше у метро, — бубнит Ксюха.

— Чепуха, — отмахивается Ба. — Кто их там возьмет, да еще и в будни? Нет, нужно поближе…

Под шумок собираюсь и сбегаю от этих доморощенных барыг в центр.

А куда еще? Работы-то больше нет!

Пока шлепаю по дороге от остановки, замечаю, как мимо проплывает дорогущий автомобиль и останавливается почти у самых ворот Тишины.

Морщусь — в последнее время у меня аллергия на роскошь, аж пятки зудят.

Из катафалка за много мультов вылезает дама представительного вида — от мысков остроносых туфель до подведенного алой помадой рта. Окинув меня цепким взглядом, она замирает рядом с тачкой.

И по мере моего приближения, до меня медленно, но верно доходит — что эта мамзель явно дожидается меня.

— Вера, здравствуйте! — начинает она, стоит мне поравняться с ней.

На ее холеном лице читается такой энтузиазм, что мне моментально становится плохо.

По своему печальному опыту скажу, что доверять людям с такими лицами — последнее дело. Наебут, и не заметишь.

— Здравствуйте, — произношу нейтрально и собираюсь пройти мимо, но дамочка будто невзначай заступает мне дорогу.

— Прошу, уделите мне пару минут.

Хочется съязвить про консультантов в магазине — те тоже навязчивые, как клещи по весне.

— Мы разве знакомы? — Поднимаю вопросительно бровь и со вздохом снимаю с головы наушники.

— Меня зовут Татьяна. Я представляю интересы Сафонова Алексея Михайловича…

— А-а-а, так с этого и стоило начинать, — облегченно перебиваю. — Вы же по делам фонда? Вам нужно к Валерии Дмитриевне, она всем занимается. Я только волонтер…

Но Татьяна огорошивает меня:

— Я к вам, Вера, по личному вопросу.

— Ко мне? — Недоуменно смотрю на эту женщину.

— Давайте продолжим наш разговор в машине.

Зачем-то оглядываюсь по сторонам. Не нравится мне все это.

— Я вас не съем, Вера, — улыбается одними губами Татьяна, с легкостью раскусив меня.

— На случай, если вы решили похитить мою тушку и сдать на органы, — сообщаю, вытаскивая из кармашка рюкзака связку. — Я ношу с собой перцовый баллончик и шокер.

— Кто же об этом сообщает заранее, Вера? — хмыкает она и распахивает дверь. — Прошу.

— О чем вы хотели поговорить? — спрашиваю, как только Татьяна усаживается рядом.

Но она не торопится отвечать. Маринует меня, элегантно попивая воду через трубочку.

— Вера, — наконец произносит она. — Как вы относитесь к тому, чтобы стать частью команды в предвыборной кампании?

— Никак. — Равнодушно пожимаю плечами, теряя интерес к этой беседе.

Я правда далека от политики и всех этих подковерных игр.

— Сейчас молодежь очень активно вовлекается в такие процессы, — продолжает гнуть свое Татьяна.

— Рада за них, — киваю и тянусь к ручке. — Ну, раз это все, то я…

— Вера, подождите! Мы можем помочь друг другу.

Меня это начинает напрягать. У этой бабцы настырности, как у нашего соседа-алкаша Коляна, когда трубы горят, а до получки еще два понедельника.

Мда?

Я просто вкладываю в свой взгляд весь имеющийся скепсис.

— А если я скажу, что через неделю вы будете слышать?

21. Вера. Твари

Полный аут.

В прохладном салоне мне мгновенно становится жарко, а через секунду неприятное, липкое чувство гадливости бежит от затылка вниз по позвоночнику. Во рту мгновенно пересыхает.

— Об этом не написано у меня на лбу, — выдавливаю я, слова выходят рвано, с паузами. Руки сами складываются на груди в защитный замок. Мне не нравится, когда незнакомые люди пытаются препарировать мою жизнь на куски.

— Конечно, нет. Но мы внимательно изучили историю вашего недуга… — Татьяна лучится довольством, будто лично поставила мне диагноз. — … и готовы вам помочь.

Пораженно качаю головой:

— И часто такое практикуете?

Интуиция буквально вопит на сверхчастотах, что эта холеная выдра не по доброте душевной собралась спасать глухую сиротку.

— Ваш случай особый, Вера… — ободренная моей реакцией Татьяна придвигается чуть ближе.

Это она зря. Я нервная. Могу и цапнуть.

— Но времени мало, вы же понимаете, что с вашим заболеванием оно утекает как песок сквозь пальцы.

Как красиво чешет!

— Прогрессирующая нейросенсорная тугоухость… — Притворная грусть на лице Танечки бесит. А еще ее цепкий взгляд, которым она отслеживает мою реакцию.

— Еще немного, и шанс будет упущен навсегда. А реабилитация… ой, какие там суммы.

Говоря простым языком, Танечка и Ко не просто залезли ко мне в шкаф с секретиками, они еще и знатно там покопались в моем грязном белье. И даже проверили мою финансовую состоятельность.

Заебись.

— И что от меня требуется? — звук моего голоса в голове плоский, такой равнодушный. Внутри же закипает адская смесь — унижение, ярость и прямо-таки дикое желание взять эту самоуверенную стерву за патлы и приложить рожей об пластик.

— Оу, сущий пустяк! — радостно взмахивает холеной ручкой Татьяна. Каратник на пальце ловит солнечный луч и режет глаза. — Мы бы хотели снять с вами несколько тематических роликов, возможно, одно интервью. Кто вы, что вы… Поделитесь с аудиторией своей историей. Искренне, без этого лишнего пафоса и фальши. — Она на секунду прерывается, пристально смотря на меня. И только поэтому я замечаю хищную искру в ее глазах. — Ну и, конечно, добавим чуть-чуть подробностей о вашем чудесном спасении. Подумать только, что могло произойти, не окажись рядом такой храбрый парень…

В башке тут же неприятно щелкает.

Все. Она может дальше не распеваться, я ее больше не слушаю.

Внутри вскипает что-то едкое, во рту становится кисло.

Неужели так все просто?

Взяли глухую нищую дуру из «народа». Подстроили аварию. Подлечили даже, чтобы от счастья не скопытилась раньше времени. А теперь будут таскать с собой как живую игрушку. Кукловоды ебучие.

И этот… мерзкий, тупорогий олень, оказывается, с ними в одной упряжке.

Ненавижу!

На мгновение я снова чувствую себя беспомощной и жалкой девчонкой, которой устраивали «темную» в интернате. Тогда некому было мне помочь. Но я выросла и отрастила когти и зубы.

Поэтому сейчас я медленно растягиваю губы в самой ядовитой улыбке.

— Пошла ты на хуй, — произношу четко, наслаждаясь, как спесь мгновенно стекает с ее лица.

Тишина воцаряется такая, что, клянусь, я слышу звон.

— Зря, Вера, я хотела помочь.

— Себе помоги, я не нуждаюсь.

Дергаю ручку и вываливаюсь в душный июльский день. От души поддаю ногой по двери. Хлопок выходит, что надо, и я надеюсь, что у этой стервы лопнут барабанные перепонки.

Твари.

Меня распирает от злости, пока я почти бегу ко входу, впечатывая каждый шаг в асфальт.

Какие же они все-таки сволочи! Прикрывают шантаж благодеянием.

Ах, мы поможем несчастной девочке! Вернем ей слух… только перед этим качественно «попользуем» во благо честных выборов.

Низко, очень низко, Алексей Михайлович. И сыночек ваш из той же породы — блядоватых и лживых кобелей.

Стискиваю зубы, мечтая дать этому штопанному гандону под зад. Понятно теперь, зачем он мне цветы приволок…

Перед самым входом оборачиваюсь.

Черный катафалк хитровыебанной Танечки все еще там. Наверняка бедняжка никак не может выстроить маршрут на хуй.

Остаток дня проходит в тумане. Руки делают свою работу — убирают, моют, таскают, а голова гудит как трансформаторная будка, переваривая случившееся.

Как таких людей вообще земля носит?

С МамЛерой я едва не сталкиваюсь у выхода.

— Ой, Верочка, ты-то мне и нужна! — Она расплывается в извиняющейся улыбке и суетливо поправляет очки. — Солнце мое, загляни, пожалуйста, ко мне в кабинет. Опаздываю в Минздрав, и как назло забыла флешку на столе!..

— Конечно! — Киваю и подхватываю связку ключей. — Я мигом.

Пулей несусь в кабинет. На аккуратно прибранном столе вижу флешку. Хватаю ее и неловко задеваю толстую черную папку, лежащую с краю.