Вера для мажора. Услышь меня

— Неужели я тебя задела? — бравирую, не отрывая взгляда от его перекошенного гневом лица.

Я чувствую, как предательски дрожат поджилки, но изо всех сил стараюсь не показывать страха.

— Ой, мне так жаль! — тяну с издевкой. — Ты, главное, не плачь… хотя нет, лучше выплакайся, а то еще помрешь такой невъебенный от отека мозга. Правда, чему там отекать?..

Его глаза опасно сужаются. Сафонов наклоняется еще ближе, так что я вижу каждую темную крапинку на светло-серой радужке, каждую жесткую морщинку в уголках глаз. Его губы растягиваются в подобие улыбки, когда он отбивает с паузами:

— Еще одно слово, Ведьма, и я нарушу свое правило — не мараться в грязи… и заткну твой рот. Очень действенным способом.

Я оскаливаюсь, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

— Боюсь, меня стошнит от твоих «действенных способов».

В ответ его лицо искажается странной эмоцией. Триумф, предвкушение?..

Не успеваю я и пикнуть, как Сафонов резко подается вперед. Наваливается на меня своей тушей, вдавливая в стену всем весом и лишая воздуха. Коленом жестко вклинивается между моих ног, распиная меня и лишая возможности лягнуть мудака по яйцам.

Мне бы закричать, но урод не дает нормально сделать вдох.

Его пальцы, шершавые и горячие, впиваются в обнаженную полоску кожи на животе, а затем резко рвут вверх, под футболку. Кожа под его ладонями вспыхивает. Меня жалит разрядами тока.

— Не на… — сиплю, панически дергаясь в его хватке.

И резко замираю, когда ладонь останавливается в сантиметрах от моей груди.

Дышу как паровоз, не в силах поверить в происходящее. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот прорвет кожу.

Внутри все кипит от негодования и ядовитой ненависти. Но тело, как в самом страшном кошмаре, предательски цепенеет и не способно дать отпор.

Из паралича меня выдергивает уверенное касание подушечкой большого пальца к нежной коже под ареолой соска.

Вздрагиваю, как от удара током, и смотрю прямо на своего мучителя, чувствуя, как глаза жжет от подступивших близко-близко слез.

Гаденыш не отворачивается, пригвождая меня к месту одним лишь взглядом.

— Что же ты замолчала, Ведьма? Неужто растеряла все свои дерьмо-словечки? — с издевкой протягивает он.

И будто нарочно несколько раз ощутимо проводит по тому месту, где набита моя татушка — крохотная оливковая ветвь.

Втягиваю сквозь зубы воздух, когда наглые пальцы ложатся на полушарие груди и резко сжимаются.

Зрачки урода неожиданно расширяются на максимум, поглощая серую радужку. Он сокращает расстояние между нашими лицами до минимума. Его мятное дыхание овевает мои губы.

Сместив ладонь с моей груди на шею, он слегка сжимает пальцы. Мой пульс стучит стаккато.

— Не зли меня больше, Вера, — произносит этот маньяк.

— А то что… отшлепаешь? — стиснув челюсть, цежу я.

Господи, кто тянет меня за язык?!

Его лицо внезапно смягчается.

— М-м-м… Не подыгрывай моим фантазиям. Иначе… я сделаю для тебя исключение.

И так же внезапно, как и утрамбовал в стену, белобрысый отморозок отпускает меня. Дверь за ним закрывается с ощутимым хлопком, вибрация передается мне.

Руки падают плетьми, ноги трясутся, и я стекаю по стене на пол.

И что это сейчас было?

🐼🎵🐰

14. Вера. Женщина в белом

И что это сейчас было? Пытки по-Сафоновски?

Сижу, чувствуя себя облапанной. Грязной. Вот только эту грязь на мне оставили руки блондинистого червя.

— Не-на-ви-жу, — выдыхаю, зло стирая со щеки слезу.

Подтягиваю колени и сижу так до тех пор, пока в каморку не заглядывает медсестра и не уводит меня на очередной круг ада.

После этой демонстрации силы я сама себе напоминаю выжатый лимон. Молча и терпеливо сношу остальные манипуляции, и — о, боги! — даже не хлопаюсь в обморок, когда мне ставят какую-то до усрачки полезную капельницу.

Сафонов больше не торчит со мной рядом, будто потерял всякий интерес. Но его незримое присутствие в клинике я ощущаю кожей.

Будто мои радары настроились на него и теперь улавливают малейшие колебания пространства.

Вот и сейчас, еще до того, как дверь палаты открывается, мое чутье буквально кричит о том, что там мой враг.

Белобрысый урод просачивается внутрь в компании бумажного пакета.

— Поешь. — Ставит его на тумбу рядом с койкой. По палате немедленно расплывается запах еды — умопомрачительно до резей в животе.

— Я не голодна, — сглотнув слюну, холодно буркаю.

Вопреки моим словам ощущаю, как ноет от боли желудок.

Уголок рта Сафонова дергается.

— Я так и понял.

Он явно собирается что-то еще сказать, но я больше не хочу «слушать».

Отворачиваюсь и закрываю глаза.

Я не хочу с тобой говорить.

Надеюсь, гандон, твоих зачатков мозга хватит, чтобы разгадать этот ребус без подсказки.

Из-под ресниц слежу, как широкая спина исчезает в дверном проеме.

Фух!

Стоит этой белой плесени оставить меня одну, как я принимаю вертикальное положение и тянусь к катетеру. Я ни секунды не останусь здесь.

Мешкаю, с сомнением поглядывая на трубку системы с бабочкой на конце, прилепленной к коже лейкопластырем. Если выдерну неаккуратно, позорно хлопнусь в обморок.

Закусив губу, хватаюсь за пластик, и в этот момент в поле моего зрения появляются белые остроносые лодочки.

Они, конечно, материализуются не одни, а в комплекте с остальным телом.

Я удивленно пялюсь на женщину, упакованную в светлый брючный костюм.

Белого вообще в незнакомке слишком много.

Светлые волосы с проседью, стянутые в узел на затылке. Прозрачно-серые глаза. На руках тяжелые чеканные браслеты из светлого металла, пальцы унизаны перстнями.

Багровый шейный платок и помада в тон — единственные яркие акценты.

От этой олд-леди за версту веет олд-мани. И она ни хрена не похожа на медсестру.

— Я бы категорически не советовала этого делать, дитя, — шевелятся ее багровые губы.

— Я бы с удовольствием повалялась тут еще, — копирую ее манеру, но у меня выходит чуть резче, чем хотелось. — Жаль атмосфера не располагает.

В ответ на мои слова женщина тут же неодобрительно поджимает губы.

— Я вызову кого-то из персонала. — Она тянется к пульту рядом с койкой. — Не хотелось бы наблюдать за вашим обмороком.

— Откуда вы знаете? — Не свожу с этой странной женщины глаз.

Высокая, подтянутая, с возрастными морщинами на лице и шее, но при этом у меня язык не поворачивается назвать ее старушкой.

Старушки мягкие и кругленькие. Они вяжут носки, пекут пирожки и балуют внуков.

От дамы в белом веет такой властью, что я невольно подбираюсь.

— В моей клинике от меня секретов нет, — скупо улыбнувшись, женщина представляется: — Анастасия Романовна.

— Вера.

Громкий стук в дверь разбивает нашу идиллию.

— Ведьма, будь готова через… — Сафонов, переводит взгляд с меня на мою неожиданную посетительницу. — А, вы здесь…

На его лице мелькает досада, но я уже смотрю на Анастасию Романовну.

— Я удивлена, что ты здесь. — Сложив руки на груди, она снова поджимает губы, превращая их в багровую полоску на лице. Скептически задирает тонкую бровь. — Хотя, кто еще мог устроить тут такой переполох.

В ответ этот прыщ погано ухмыляется и, игноря недовольство владелицы клиники, бросает мне:

— Через полчаса отчаливаем, будь готова.

И, больше не говоря ни слова, сваливает.

Ну и скотина! Кто так себя ведет?

Зато постучал!

— Краса-а-авец, — качает головой Анастасия Романовна, явно восхищаясь маской панды на роже Сафонова. — Ваш молодой человек?

— Шутите? — Вылупаюсь на нее во все глаза и не выдерживаю: — Быстрее ад замерзнет, чем я с этим бабуином встречаться начну.

Меня аж передергивает от такой перспективы.

Анастасия Романовна с непроницаемым лицом наблюдает, как я избавляюсь от катетера. Молча подает мне гемостатическую салфетку.

— Я бы на вашем месте дождалась Тимофея, — она все-таки не удерживается от совета.

Хорошо, что я не собираюсь ему следовать.

Я успеваю влезть в кеды, когда появляется встревоженная медсестра и начинает причитать:

— Ну что же вы делаете? Так неаккуратно вытащили иглу, синяк же будет.

Ой, меня это вообще мало волнует.

— Дайте хоть я вам перевяжу.

Деятельная медсестра быстро бинтует меня и испаряется.

Анастасия Романовна тоже собирается на выход.

— И все же, я считаю, вам не стоит отказываться от помощи Тимофея, Вера, — на прощанье произносит она.

— Помощь этого придурка? Скорее проклятие… — вырывается у меня горькое.

— Не думаю, что это оно. Хотя, как знать. Как знать.

— Забота об его удобстве тоже входит в ваши должностные обязанности? — хмыкаю.

Меня раздражает ее зацикленность на персоне белобрысого говнюка.

— Иногда. — Анастасия Романовна с легкой улыбкой элегантно заправляет прядь волос и, как из дробовика, расстреливает меня в упор: — В конце концов, этот придурок — мой внук.

Шта?!

15. Тим. Треш

Раздраженно отбиваю ногой ритм, пялясь на дверь ведьминской палаты.

Какого хуя я еще здесь?

Дверь приоткрывается, и Анастасия Романовна царственно выплывает в коридор.

— Здравствуй, Тимофей, — как всегда, первой напоминает мне о манерах.

— Здравствуйте, — отбиваю и добавляю с усмешкой, — бабушка.

Ожидаемо Анастасия Романовна морщится так, будто я на всю клинику крикнул слово «хуй».

Еще давным-давно она запретила называть ее бабой Настей, но я периодически не могу сдержаться от подъебонов.

— У тебя интересная знакомая, — бабушка дипломатично подбирает выражения.

Ага, «ебанутая» не в ее лексиконе.

— Вы хотели сказать: долбанутая на всю голову, — с коротким смешком кручу пальцем у виска. — Это так… недоразумение.

— И все же, кто она?

Кривлюсь:

— Долго рассказывать… Да и не хочется вас грузить всякой фигней.

— Из-за фигни, как ты изволил выразиться, малознакомых девушек не привозят в мою клинику… — Анастасия Романовна с дотошностью опытного следака раскладывает все по фактам, не позволяя увильнуть от расспросов. — … и не гоняют мой персонал так, будто здесь принимают персону королевских кровей, не меньше.

— Ну ба-а-а!.. — Раздраженно закатываю глаза. — Ну давайте без нотаций! Ваш сын уже порядком выдрочил меня…

— Не выражайся! — добавляет стали в голос. — Несносный мальчишка, сколько я тебя учила манерам?

— Простите, это нервное…

Ерошу волосы на затылке и жду короночку.

— Займись своими нервами, — с прохладцей язвит бабушка и добивает: — А в выходные приедешь ко мне и подробно расскажешь, как ты до такого докатился. Все с самого начала.

— Принято, — бурчу.

Ну вот, пиздюли от дорогой бабули скоро тоже подъедут.

Мягко взяв меня за подбородок, Анастасия Романовна крутит мою башку в разные стороны.

— Мда, украшение под стать бандиту. Это тоже долгая история?

Да как сказать.

В этот момент из палаты выскакивает всклокоченная Ведьма и замирает, пялясь на нас с Анастасией Романовной так, будто апокалипсис начался.

Бабушка озадаченно разглядывает надпись «не(в)ротик» на футболке Ведьмы.

В ответ та густо краснеет.

Да ладно?! Эта стерва умеет краснеть? Щас снег точно пойдет, и метеорит ебнется прямо нам на бошки.

— Пожалуй, оставлю вас одних. — Анастасия Романовна, сделав какие-то выводы, кивает нам обоим и гордо удаляется.

Ой, чует моя задница, расспросы в выходные будут быстро переквалифицированы в пытки.

Зайцева, у которой на лице еще пару секунд назад явно читалось желание съебаться отсюда, теперь стоит и пришибленно пялится вслед бабушке.

Смотрю на это исчадие ада, заложив руки в задние карманы джинсов.

Хочется поржать.

Что, обломала зубы об мою бабулю?

С уверенностью могу сказать, что Анастасия Романовна обладает не только бульдожьей хваткой, но и стальными яйцами, которые на порядок больше отцовских.

После смерти деда бабушка взяла на себя все проблемы с бизнесом и до сих пор правит — как истинная княжна — железной рукой.

Вот кому бы в политику. Но на этот счет Анастасия Романовна могла бы предельно четко выразиться, мол, ее никогда не будет в этой грязи.

Ну че тут скажешь? Кесарю кесарево.

— Пойдем, — подхожу к Ведьме и касаюсь ее плеча, привлекая внимание.

Она тут же дергает им, сбрасывая мою руку:

— Сама дойду.

— Ну сама, так сама, — легко соглашаюсь. И вопреки сказанному конвоирую ее на выход из клиники.

Я бы сейчас с удовольствием обеспечил Ведьме три вещи: чемодан, вокзал, на хуй.

Но какая-то часть меня желает «насладиться приятным обществом» по полной.

И я ловко пакую исчадие ада в тачку.

Однозначно, эта часть меня осталась довольна назапланированным сеансом стриприза.

И член с ней, сука, ой как солидарен.

Я выруливаю с парковки клиники, а перед глазами так и стоит ведьминская двоечка.

Налитые девочки — левая еще и с дерзким росчерком татушки, прямо под упругим полушарием, — увенчанные темными вишенками сосков, вмиг устроили прямое включение моему члену.

Парень болезненным колом оттягивал ширинку, пока я лапал восхитительные сиськи отвратительной Ведьмы. И еще минут двадцать стоял, пока я приводил себя в чувства, хлебая ледяную воду из кулера.

Бля. Что со мной?

Почему я хочу эту невыносимую стерву так, что перед глазами темные круги, а кровь курсирует только в паху.

Глухая Ведьма бесит меня так, что милосерднее ее прибить, чтоб не мучилась. И пахнет, сука, так, что зажигает во мне похоть в секунду.

Эта дрянь насилует мне мозг, а я вместо того, чтобы послать ее по знакомому маршруту, всерьез думаю о том, как устроить с ней сладкий износ.

Тре-е-еш!

16. Тим. Злая

— Мы сейчас в жопу ему влетим! — сердито вырывает меня из пошленьких грез Ведьма.

Оттормаживаюсь, увеличивая дистанцию с кроссовером.

— Не ссы. Все под контролем, — хрипло отвечаю, на секунду взглянув на злую Зайцеву.

Да ни хуя не под контролем!

Меня штырит от запаха и близости этой сучки так, что пальцы дергает.

Не знаю, как мы доехали из точки А в точку Б и не разъебали тачку.

Чудом, не иначе!

— Ты здесь живешь? — Приподнимаю брови, разглядывая угандошенную панельку.

— А ты думал — под мостом? — Язва закатывает свои зеленые глазенки и выбирается наружу, не забыв от души ебнуть дверью.

Стерва неблагодарная.

В салоне остается ее чертов запах, и я за каким-то хером выхожу следом.

— Провожу, — буркаю на невысказанный вопрос. — Мало ли чего…

— Это «чего» уже со мной случилось, — Ведьма срубает на корню все мои попытки быть, сука, джентельменом, и раздраженно копошится в сумке.

Я топаю за ней следом в темный подъезд, пропахший кошачьей мочой и жареным луком.

Игноря меня, Ведьма шлепает по ступенькам наверх. Я, как привязанный, поднимаюсь за ней на третий этаж.

Здесь шумно, грязно и накурено. Дверь из тамбура ведет в длинный коридор с наваленным кучами хламом — от старых лысых покрышек и великов до коробок и поддонов с какой-то увядшей зеленью.

Мимо проносится тетка в засаленном халате и с тазом в руках.

— О, Верка, чего так поздно? — кричит она, не сбавляя шага и успевая стрельнуть в меня любопытным взглядом. — На свиданку бегала, штоль?

— Здрасьте, теть Маш, да пришлось смену отработать, — неохотно откликается Ведьма.

—А ну-ну! Заходи потом ко мне за картошкой.

— Ага.

Картошкой? Сириусли?

Тетка вместе с тазом скрывается за обшарпанной дверью, а Ведьма, растеряв все добродушие, оборачивается ко мне.

— Че ты пристал, как банный лист к жопе?! — шипит, сузив зеленые глаза. — Топай уже отсюда!

Выгнутой спины не хватает, и будет вылитая дворовая кошка.

Хмыкаю.

— Я обещал тебя проводить…

Она тут же зло перебивает:

— Все, проводил! А теперь вали!

И все это свистящим шепотом и с оглядкой на двери.

Что, Ведьма, боишься, тетка с тазом прибежит и всучит мне твою сраную картошку? Или что обитатели этих убогих халуп сбегутся посмотреть, кого ты на ночь глядя привела? Может, еще и мемно «шлюха» покричат из-за угла?

Становится смешно. Зажевав улыбку, складываю руки на груди и отбиваю:

— До двери.

Набрав побольше воздуха в грудь, Ведьма прожигает меня взглядом, а потом, так ничего и не сказав, раздраженно топает в конец коридора.

На дверном полотне, выкрашенном в черный цвет, крупно написано белой краской: «Зайцева». Сбоку кто-то приписал зеленой — злая.

Злая Зая. Ну кто бы сомневался.

— Дверь, Сафонов. Сафонов, дверь, — скороговоркой произносит Ведьма и отпирает замок.

Ее разноцветные вихры воинственно топорщатся. Упираю ладонь в косяк как раз над ее башкой.

Ведьма замирает. Склоняюсь ниже, перехватывая ледяной взгляд.

— На чай не пригласишь? — зачем-то стебу ее.

Ни за какие бабки мира я не останусь здесь. И уж тем более не возьму ничего из рук этой буйнопомешанной.

Отравит еще. Ну нахер.

Секундная пауза.

А потом, широко распахнув дверь, Ведьма шагает в темноту комнаты… и с треском захлопывает ее прямо перед моим носом.

Ну, нет, значит, нет. Хотя спасибо стоило разок сказать. Весь вечер угрохал на эту ненормальную.

Криво ухмыляюсь, проделывая обратный путь к тачке.

Уже засыпая в своей постели, вдруг вспоминаю убогое пристанище Ведьмы. Живет в сраном клоповнике, жрет картошку, а строит из себя нитакусю.

Стерва заносчивая. С охуительными сиськами.

Не-е-е, нахуй мне этот аттракцион.

Завтра же откажусь от отработки, пока мозг совсем в трусы не утек.

Решено.

17. Тим. Защитнички

Утром еду в центр в самом мрачном расположении духа. Насмотревшись порно снов с чертовой Ведьмой и ее сиськами, я как дебил полночи тыкался в матрас стояком. Думал, прорву ткань к куям.

Спрашивается, какого банана я сегодня подскочил ни свет ни заря и мчу на отработку повинности, если все уже решил?

Уверен на все двести процентов, мерзкая Ведьма уже торчит там. С этой припадочной станется насрать на постельный режим после легкого сотряса и приползти в свой драгоценный центр волонтерить из последних силенок.

Почему меня это волнует? Вот на этот вопрос вообще no comments.

Сжимаю оплетку руля с такой силой, что та протестующе скрипит.

Я просто хочу убедиться, что Зайцева именно такая — убогая дура с напрочь угандошенным чувством самосохранения.

Как же она меня бесит. А я ее еще даже сегодня не видел.

Паркуюсь рядом с центром и захожу внутрь. Ведьмы в каморке волонтеров нет.

Какое-то странное чувство зудит под ребрами, и я, ведомый им, направляюсь в кабинет к директрисе.

— Здрасьте. А Зайцева где? — врываюсь без стука.

Валерия Дмитриевна поднимает на меня настороженные глаза.

— Здравствуйте, Тимофей. Вера взяла отгул.

Да ладно? Снега ждать с метелью?

Я уже собираюсь свалить из кабинета, но то самое, неясное чувство резко трансформируется в вину, и я как под гипнозом выдавливаю из себя:

— Помощь нужна какая?

Тонкие брови Валерии Дмитриевны взлетают вверх, и она смотрит на меня так, будто у меня рога выросли.

— Вы знаете, как раз сейчас должна подойти газель с продуктами. На кухню… если вам несложно?..

— Окей, — киваю и двигаю вон из кабинета.

Вот кто тебя за язык тянул, а, Сафонов? Благодетель, блять, белопольтовый.

Хмыкаю. Это все тлетворное влияние Ведьмы. Прокляла, сучка, не иначе.

Еще около часа я тусуюсь в центре. Добрых дел оказывается неожиданно много. Разгрузка, уборка, подтекающий кран в бойлерной...

Усвиняченный и мокрый вываливаюсь на улицу с двумя огромными пакетами мусора.

Звонок телефона раздается как раз в тот момент, когда я, утилизировав ношу, шлепаю на парковку.

— Где ты? — в динамике раздается недовольный голос бати.

— Познаю жизнь простого обывателя, — ворчу, смахивая грязь со лба, и не удерживаюсь от язвительного комментария: — По твоему же приказу.

— Жду тебя в офисе.

— Не могу, я занят… — хочу еще добавить, что мне нужно надраить толчки, но в этот момент мне прилетает чем-то в затылок.

Дергаюсь, телефон выскальзывает из руки и с хрустом убивается об асфальт.

— Какого хера?! — рычу я, разворачиваясь, и осекаюсь, разглядывая тощего пацаненка лет тринадцати, застывшего напротив.

Наглый и прямой взгляд, упрямо сжатая челюсть и воинственная поза прямо-таки кричат — местный абориген настроен ко мне враждебно.

За его спиной собралась целая ватага таких же мелких сопляков. И все до единого смотрят на меня с нескрываемой ненавистью.

В руке предводителя замечаю ком грязи. Так вот, что стекает мне за шиворот.

— Кидай, — киваю ему. — Или ты смелый, только пока я не вижу?

Пацан цыкает и бросает ком грязи мне под ноги. На обритых висках замечаю странные круглые штуки, похоже приделанные прямо к черепушке.

— Если ты еще хоть раз обидишь наших девчонок, — звонко и четко говорит он. — Мы начистим тебе пятак. Понял, глиста в скафандре?

— Кого я успел обидеть? — складываю руки на груди, стреляя глазами по сторонам.

Из окон первого этажа за нами следят с дюжину любопытных мордашек.

— Маринку, кого еще-то! — произносит пацан как само собой разумеющееся.

Марина, я так понимаю, вчерашняя девчонка, что растянулась на мокром полу.

Хмыкаю, стараясь сохранить лицо.

Не каждый день мне угрожают начистить пятак.

Пожимаю плечами.

— Это вышло случайно…

— Врешь! — выкрикивает один из мелких. — Она из-за тебя вчера зуб сломала и губу прикусила!

— Мне жаль, пацаны. — произношу спокойно, стараясь не кривиться от ощущения сползающей по спине липкой грязи.

— Ага. Жаль ему. А извиняться кто будет? — тут же возражает мне рыжий шкет из толпы.

Другие тут же подхватывают;

— Вы видели его тачку?! А кроссы и часы? Да у него рожа треснет, если он простое спасибо скажет.

— Ничо не умеет! Я сам от дяди Гриши слышал, богатей даже кран затянуть нормально не смог!..

— А давайте его говном закидаем!

Предводитель цыкает на мелких и говорит мне:

— Девчонок обижать нельзя. У Маринки и так проблем хватает с батей-алкашом, а тут еще и зуб…

Черт.

— Я не знал.

Пацан вздыхает так по-взрослому, будто ему каждый раз приходится вот таким долбоебам, как я, объяснять прописные истины.

— Делай нормально — нормально будет, — он неожиданно изрекает пацанскую цитату. — Не знаешь, как тряпку отжать и полы помыть, спроси. И перед Маринкой извинись.

— Добро.

— И Веру нашу не трогай! — снова выкрикивает тот мелкий рыжий мститель, что предлагал меня дерьмом закидать.

Двое пацанов убегают и возвращаются в компании той самой Марины.

Обращаюсь к предводителю:

— Тебя как зовут?

— Семен, — насупившись, отвечает.

— Тимофей, — представляюсь следом. — Марина ведь меня не слышит?

Качает головой.

— Поможешь? — поясняю с улыбкой: — Я не знаю вашего инопланетянского языка…

Семен нерешительно переглядывается с мелкими.

— Ла-а-адно, — тянет. — Только я переводить не буду! Сам скажешь.

Выслушав меня, Семен быстро показывает жесты.

Я присаживаюсь перед Мариной и, неуверенно сложив перед грудью ладони в молитвенном жесте, двигаю ими по направлению к ней.

Прости.

Тыкаю пальцем себе в грудь.

Меня.

Снова указываю пальцем на себя. Сжимаю пальцы в кулак у виска, и резко разгибаю их, выбрасывая ладонь вперед.

Я не хотел.

Марина внимательно следит за моими действиями. И на последнем жесте ее брови удивленно ползут вверх.

Неправильно, что ли?

Повторяю всё заново.

Пацаны начинают тихонько ржать, тыкая друг друга локтями. Губы Марины тоже дергаются в робкой улыбке. Семен же смотрит на меня с затаенной усмешкой во взгляде.

Чувствую какой-то подвох, но Марина в этот момент как раз медленно указывает на себя пальцем, потом на меня. А следом раскрывает маленькую ладошку и другой будто смахивает с нее пыль.

— Она тебя прощает, — переводит Семен.

А Марина уже быстро-быстро перебирает пальцами.

— Говорит, что зуб как раз шатался, и она боялась его выдергивать, — продолжает бубнить Семен. — А тут как раз ты, ду… кхм… помог.

— Радуйся! — встревает рыжий. — Это Маринка просто добрая, а мы б тебе накостыляли!

Мелкота шустро рассасывается. Семен топчется рядом.

— Все понял?

— Все, — с усмешкой киваю. — Твоя группа поддержки была очень убедительна.