Пламя и Пепел. Кровь на песке

Он парировал следующий удар, и молот, казавшийся таким тяжелым, в его руках взмыл вверх и обрушился на плечо Вепря. Кость хрустнула с таким звуком, что его было слышно даже над ревом толпы. Вепрь закричал — коротко, пронзительно, по-звериному.

Толпа взревела от восторга.

Каэль видел, как его противник, держась за раздробленное плечо, отступает, в его глазах появился животный ужас. Он видел кровь, сочащуюся сквозь разорванные латы. Он видел все. Но не чувствовал ничего.

Он сделал шаг вперед. Еще один. Его молот снова поднялся.

В этот момент его взгляд скользнул по императорской ложе. Там, среди богато одетых патрициев, сидел упитанный мужчина с умным, холодным лицом. Патриций Кассий. Он не кричал, не аплодировал. Он просто наблюдал. Его взгляд был внимательным, оценивающим, как у покупателя на рынке рабов.

И этот взгляд, полный абсолютной, безразличной власти, пронзил стальную скорлупу Каэля и достиг той самой, спрятанной искры.

Ярость. Чистая, неразбавленная ярость закипела в его жилах. Не на Вепря. На этого человека. На систему, что превратила его в это.

С криком, в котором была вся его боль, все его отчаяние, Каэль обрушил молот на щит Вепря. Сталь не выдержала. Щит разлетелся на куски, а сам Вепрь, отброшенный чудовищной силой, ударился о стену арены и замер.

Тишина, наступившая на арене, была оглушительной. Даже толпа на секунду онемела.

Каэль стоял, тяжело дыша, его молот все еще был занесен для удара. Он смотрел на поверженного врага, а потом поднял голову и уставился прямо на ложу Кассия.

Он не видел своего отражения в полированном доспехе, но если бы видел, то заметил бы, что в его глазах, в этих узких прорезях шлема, снова что-то мелькнуло. Не пустота. Не послушание.

А вызов.

Гракх, стоявший у входа, довольно ухмыльнулся. Он видел лишь великолепного бойца, принесшего ему победу.

Но глубоко внутри своей стальной скорлупы Каэль знал. Он не сломался. Он затаился. И он ждал своего часа.

Глава 10

Воздух в «Бледной Собаке» стал густым и едким, как испорченное вино. Новость о том, что Марк потратил последние скудные сбережения на взнос за бои в «Яме» для новичков, повисла тяжелым облаком. Денег хватило только на двоих. Естественно, на меня и Игниса.

Гринч и Борк смотрели на нас так, словно мы украли последнюю краюху хлеба из их рта. Их враждебность, до этого бывшая лишь фоном, теперь обрела вескую, материальную причину.

- Значит, мы, старые псы, теперь на побегушках, а эти щенки будут драться? — шипел Гринч, моя свою миску после ужина с таким остервенением, будто хотел стереть с нее рисунок. — Кто будет приносить хоть какие-то монеты, пока они будут размазывать свои мозги по песку?

- Может, они и правда крутые, — язвил Борк, потирая все еще синий висок. — Может, их первый бой станет последним для кого-то. И для Марка тоже. Останемся все без гроша.

Я молча переносила их взгляды и колкости. Отчасти я понимала их. Для них бои в «Яме» были единственным источником хоть каких-то денег. С каждого выигрыша Марк оставлял им небольшую часть — на выпивку, на женщин, на иллюзию свободы. Они были привязаны к этому месту не цепями, а собственной нищетой и отсутствием выбора. А мы с Игнисом пришли и отняли у них даже этот жалкий шанс.

Но больше, чем их ненависть, меня грызло осознание того, что ждало нас на арене. Марк, закуривая в углу двора вонючую трубку, прошелся по основам.

- Забудь о честном бое, девочка, — хрипел он, выпуская клуб дыма. — Там, в «Яме», нет чести. Есть зрелище. Эти люди, — он мотнул головой в сторону невидимого города, — приходят сюда не за мастерством. Они приходят смыть свою убогую реальность в море чужой крови. Их возбуждает жестокость. Щекочет нервы вид разорванной плоти. Чем дольше и грязнее бой, чем больше в нем боли и отчаяния — тем громче они кричат. И тем щедрее платят.

Он посмотрел на нас, на нашу потертую, пропахшую потом и пылью дорожную одежду, которая так контрастировала с хоть какими-то латами его постоянных бойцов.

- У вас нет брони. Значит, на вашей стороне должна быть скорость. Ваша ярость. Ваша готовность идти до конца. Покажите им ад. И, может быть, они вас запомнят.

Вечер перед боем я провела в нервном оцепенении. Я сидела в нашем сарае, сжимая и разжимая кулаки, прислушиваясь к гулу города, который теперь казался зловещим. Мне предстояло не просто сражаться. Мне предстояло стать шутом. Убивать и калечить ради забавы толпы.

Игнис, как всегда, был воплощением спокойствия. Он сидел, прислонившись к стене, и чистил точильным камнем лезвие своего меча, который так сильно контрастировал с нашим нищим видом. Его движения были медленными и точными. Казалось, предстоящее зрелище не волновало его вовсе. Но я чувствовала через нашу связь холодную, сфокусированную готовность. Он понимал правила этой игры. И был готов играть по ним.

- Ты не боишься? — тихо спросила я.

Он поднял на меня свои золотые глаза.

- Бояться — значит сомневаться. А у нас нет права на сомнения. Мы сделаем то, что должно. Любой ценой.

На следующее утро мы шли по зловонным, узким улочкам к «Яме». Арена располагалась в самом сердце трущоб, в районе, где даже городская стража появлялась редко. Это была не каменная чаша, а огромная, выкопанная в земле яма, обнесенная частоколом из заостренных бревен. Скамейки для зрителей были грубыми деревянными настилами, набитыми до отказа самой отчаянной и озлобленной публикой. Воздух гудел от пьяных криков, запах немытых тел, дешевого вина и жареной требухи был ошеломляющим.

Марк, бледный и молчаливый, сунул нам в руки глиняные таблички с номерами.

- Удачи, — буркнул он, и в его голосе не было веры, лишь отчаянная надежда на чудо.

Первым вызвали Игниса. Под насмешливые крики и свист толпы, он спустился в яму. Его противником оказался здоровенный детина с обрубком толстой цепи в каждой руке. «Цепной Пёс» — ревела толпа, узнавая своего фаворита.

Бой начался. Игнис не стал сразу убивать его. Он сделал то, чего от него ждали. Он дал зрелище.

Он уворачивался от свистящих цепей с такой нечеловеческой ловкостью, что это выглядело как танец. Цепной Пес, разъяренный, метался по арене, а Игнис, будто дразня его, подпускал его совсем близко, чтобы звенья цепи со свистом пролетали в сантиметрах от его лица. Толпа бесновалась.

А потом Игнис перешел в наступление. Это не был красивый, фехтовальный бой. Это было методичное, демонстративное уничтожение. Он не стал бить мечом. Он использовал рукоять, кулаки, ноги. Он буквально дробил кости своего противника. Удар рукоятью по коленной чашечке — и Пес с ревом рухнул. Топот каблука по кисти, сжимающей цепь — и раздался хруст костей. Толпа ревела от восторга, смакуя каждое проявление жестокости.

Игнис, стоя над поверженным, хрипящим от боли противником, поднял голову и окинул взглядом обезумевшую толпу. И тогда он сделал последний, решающий жест. Он не добил его. Он просто развернулся и пошел к выходу, оставив калеку истекать кровью на песке. Это было даже более жестоко, чем смерть. Это было презрение. И публика оценила это по достоинству — ее рев достиг апогея.

Я смотрела на это, и меня тошнило. Я видела не бойца, а хищника, играющего со своей добычей. И понимала, что он делает это ради нас. Ради того, чтобы нас заметили.

И вот настал мой черед. Мое имя, вернее, моя кличка, под которой меня заявил Марк на бой, «Тень», прозвучало хриплым криком распорядителя. Ноги стали ватными, когда я спускалась по грубо сколоченным ступеням в яму. Песок под ногами был липким от недавней крови.

Моим противником оказался верзила с двумя кривыми ножами. «Бритва» — донеслось с трибун. Он смотрел на нее с голодной усмешкой, видя в хрупкой девушке легкую добычу.

Я положила руку на рукоять Когтя. Меч отозвался мгновенно, знакомой вибрацией, но в ней чувствовалось... неодобрение. Холодная волна прошла по моим пальцам. Меч, в чьей душе жила память о настоящих битвах и чести, презирал это место. Это падение. Он не хотел участвовать в этом кровавом карнавале.

«Мне нужна твоя помощь», — мысленно послала она ему. — «Не для славы. Не для денег. Для них. Помоги мне пройти этот путь».

Я ощутила легкое сопротивление, а затем — смиренную, почти печальную уступку. Вибрация изменилась, став острее, смертоноснее. Меч не одобрял моего выбора, но он был моим оружием. И он помог бы мне в любом случае.

Бритва бросился на меня с гиканьем, его ножи свистели в воздухе. Я отпрыгнула, мои движения, отточенные тренировками с Игнисом, были быстрыми и точными. Я не стала подражать жестокости Игниса.

Я сделала вид, что споткнулась, и Бритва, уверенный в победе, ринулся вперед, чтобы добить меня. С трибун послышались смешки. Но в последний момент я резко выпрямилась, и Коготь блеснул в грязном воздухе «Ямы». Это было движение, столь быстрое, что толпа едва успела его заметить.

Два метких, почти невесомых касания.

Бритва замер, его глаза округлились от непонимания. Его ножи, оба сразу, выпали из рук, ударившись о песок. На запястьях зияли аккуратные, неглубокие порезы, перерезавшие сухожилия. Он не мог больше держать оружие.

Тишина, наступившая на арене, была оглушительной. Это была тишина изумления. Они ждали крови, кишок, грубой силы. А увидели нечто изящное, точное и от того не менее беспощадное. Он был жив, но навсегда обезоружен. Калека.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Я не смотрела на поверженного врага. Мой взгляд метнулся в толпу, на эти оскаленные, жаждущие зрелища лица. И в моей душе, рядом с тошнотой и отвращением, родилось новое, холодное чувство. Не гордость. Не удовлетворение. А понимание.

Я поняла, как можно выиграть в этой игре. Не уподобляясь им. А оставаясь собой. Мое зрелище было не в жестокости, а в абсолютном, леденящем душу мастерстве. В силе, которая была настолько выше их понимания, что вызывала не дикий восторг, а почтительный, суеверный ужас.

Я повернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь.

Я поднялась наверх и встретилась взглядом с Игнисом. Он молча смотрел на меня, и в его глазах я прочла не осуждение за «мягкость», а уважение. Мы выбрали разные пути к одной цели. И оба эти пути сработали.

Марк подошел к нам, его лицо впервые за долгое время выражало нечто похожее на азарт.

- Черт возьми, — выдохнул он. — О вас уже говорят. «Дикарь» и «Тень». — Он кивнул на Игниса и на меня. — Скауты «Стальных Клыков» были здесь. Они спрашивали о вас.

Я кивнула, чувствуя лишь ледяную пустоту внутри. И это только начало.

Глава 11

Вальграад встретил Сирену Империал не оглушительным гулом толпы, а плотной, влажной духотой, поднимающейся от мостовых и тысяч труб. Она выехала в город на рассвете, когда ночная грязь еще не была смыта дневной суетой, и запах спящего города был особенно откровенным — прогорклое масло, моча, влажное дерево и поднимающаяся из канализационных стоков вонь. Имперская Гвардия в своих черных мундирах расчистила ей путь до резиденции патриция, но даже их присутствие не могло скрыть гнилостного дыхания города-гиганта.

Ее миссия была двойной, как и ее природа. Официально — инспектор Императора, прибывший для оценки подготовки гладиаторов к предстоящим Играм Трезвучия и проверки боеготовности городского гарнизона. Неофициально — глаза и уши Императора, призванные оценить угрозу, исходящую от патриция Кассия, и заодно разузнать о возможном появлении в регионе золотого дракона.

Первые дни ушли на формальности — встречи с патрицием, разбор бумаг, поверхностный осмотр казарм. Все было безупречно и настолько чисто, что это вызывало подозрение. Кассий, с которым она провела короткую, исполненную взаимной вежливой неприязни аудиенцию, был воплощением имперского аристократа — умен, проницателен, его власть была не крикливой, а тихой, как скольжение лезвия под ребра. Он ничем не выдал своих амбиций, но Сирена чувствовала их. Они витали в воздухе его дворца, тяжелые и маслянистые, как дым от дорогих благовоний.

Сегодня ее путь лежал в лудус «Аурум Виктор». Цитадель Кассия, кузница его чемпионов. Ее сопровождал сам ланиста Гракх — грузный, с лицом мясника и глазами бухгалтера. Он встречал ее у ворот с подобострастной улыбкой, которая не дотягивала до его холодных, сканирующих глаз.

- Леди Сирена, для нас ваше прибытие – большая честь, — его голос был сиплым от постоянных криков на арене. — «Аурум Виктор» к вашим услугам.

Он повел ее по чистым, вымощенным каменными плитами коридорам. Все здесь кричало о дисциплине, порядке и деньгах. Не пахло потом и страхом, как на тех подпольных аренах, что она видела на окраинах. Здесь пахло кожей, маслом для оружия и деньгами. А денег здесь было много.

- Наши бойцы — лучшие в Империи, — без ложной скромности вещал Гракх, показывая ей просторные тренировочные залы, где мускулистые мужчины и женщины отрабатывали удары на манекенах. — Мы не просто тренируем их. Мы... перековываем их в более совершенное оружие.

Он показал ей комнаты для восстановления с имперскими медиками, бассейны, даже небольшую библиотеку с тактическими манускриптами. Все для создания идеального бойца. И все это — под пристальным взглядом вооруженной стражи, расставленной по периметру.

- А где содержатся ваши... воспитанники, когда не тренируются? — спросила Сирена, ее голос был ровным, без эмоций.

Гракх повел ее в жилой блок. Здесь царил иной порядок. Прочные, запертые двери с решетчатыми окошками. Это были клетки. Чистые, хорошо проветриваемые, но клетки.

- Дисциплина — основа всего, — пояснил Гракх. — Пока они не докажут свою преданность и ценность, их свобода ограничена.

Затем он подвел ее к другой части коридора. Здесь двери выглядели иначе — массивные деревянные, с засовами, но без решеток.

- А здесь живут наши чемпионы. Те, кто доказал свое право на... некоторые привилегии.

Он откинул засов на одной из дверей и распахнул ее. Комната была крошечной, больше похожей на монашескую келью. Голая каменная стена, узкая кровать с тонким матрасом, маленькое зарешеченное окно под самым потолком, через которое падал скупой луч света. И больше ничего.

- Например, «Молот», — кивнул Гракх в пустоту комнаты. — Один из наших самых перспективных бойцов. После серии впечатляющих побед он заслужил право не спать в общей клетке.

Сирена скользнула взглядом по помещению. Нищета, облаченная в форму награды. Дверь, закрывающаяся на замок. Стража в коридоре. Это была не привилегия. Это была более изощренная форма контроля. Но для тех, кто познал горечь рабства в клетке, это, вероятно, казалось раем.

- «Молот»... — повторила она. — Я видела записи его боев. Впечатляюще. Жестоко. Я бы хотела с ним поговорить.

На лице Гракха на мгновение мелькнуло удивление, смешанное с настороженностью.

- Леди Сирена, он... не слишком разговорчив. И не всегда почтителен.

- Я не ищу любезностей, — холодно парировала Сирена. — Приведите его.

Гракх не стал спорить. Приказы инспекторов были для него законом. Он что-то шепнул одному из стражников, и тот удалился.

Сирена осталась ждать в коридоре, изучая каменную кладку стен. Ее магия, ее внутренний радар, тонко сканировал окружающее пространство. Она чувствовала слабые места в стенах, напряжение в засовах дверей, скрытое беспокойство стражников. Но больше всего ее интересовал тот, кого сейчас приведут.

Вскоре в конце коридора показалась фигура. Он был высок, плечист, двигался с подавленной, опасной грацией хищника. На нем была простая тренировочная одежда, но Сирена сразу оценила мощь его мускулатуры, скрытую под тканью. Его лицо... оно было молодым, но глаза... в них стояла непроглядная тьма. Пустота, за которой скрывалась буря. Он остановился в нескольких шагах от нее, его взгляд скользнул по ее черному мундиру с безразличием, граничащим с презрением.

- «Молот», — произнес Гракх. — Леди Сирена Империал, инспектор. Ответь на ее вопросы.

Сирена жестом отпустила Гракха и стражу. Они отошли на почтительное расстояние, оставаясь в поле зрения.

- Каэль, — начала она, используя его настоящее имя, чтобы проверить реакцию.

Он не дрогнул. Лишь уголок его рта дернулся в подобии усмешки.

- Здесь у меня другое имя. Что тебе надо, чтобы отчитаться перед своим императором?

Его голос был низким, хриплым, лишенным всяких эмоций, кроме едкой насмешки.

- Мне нужно понять, что здесь происходит, — сказала Сирена, сохраняя ледяное спокойствие. — Говорят, ты один из лучших. Как другие бойцы? Есть ли недовольные? Проблемы с послушанием?

Каэль фыркнул.

- А что, нас теперь и на благонадежность проверяют? Все довольны, как устрицы в раковине. Кормят, поят, бьют только по делу. Рай земной, леди-инспектор. Передай своему Элиану, что тут все в порядке. Можно спать спокойно.

Он смотрел на нее с вызовом, его слова были обернуты в колючую проволоку сарказма. Он не доверял ей. Да и не должен был. Она была частью системы, что сломала его жизнь.

Сирена не реагировала на его тон. Она изучала его. За этой маской грубости и цинизма она чувствовала нечто иное. Глубоко запрятанную боль. Ярость. И невероятную, железную силу воли. Этот юноша не сломался. Он закалился. Стал опаснее.

- Твоя сестра, — мягко произнесла она, меняя тактику. — Аэлира. Ты знаешь, что с ней?

На этот раз она добилась цели. Его маска на мгновение дрогнула. В глазах мелькнула вспышка чего-то дикого, животного — надежды? страха? — но он тут же взял себя в руки.

- Какая сестра? — он сделал удивленное лицо, настолько фальшивое, что это было почти оскорбительно. — О, ты про ту девчонку, что сгорела вместе с родителями? Печальная история. Но какое это имеет отношение к твоей проверке?

Он отгородился. Полностью. Он не доверял ей ни на йоту и не собирался выдавать ни единой крупицы правды, которая могла бы быть использована против него или, что важнее, против Аэлиры.

Сирена понимала это. И, как ни парадоксально, это вызывало в ней не гнев, а некое подобие уважения. В этом аду он сумел сохранить не только себя, но и верность тем, кого любил.

- Ясно, — сказала она, давая понять, что вопрос исчерпан. — Удачи тебе на Играх, «Молот». Уверена, ты покажешь... зрелище.

Он дерзко ухмыльнулся.

- О, будь уверена, леди-инспектор. Я покажу такое, что вашему императору и не снилось.

Она кивнула Гракху, и стража увела Каэля в его келью. Дверь с грохотом закрылась, засов щелкнул.

Гракх подошел к ней, разводя руками, словно извинялся.

- Я предупреждал, леди Сирена. Неотесанный грубиян.

- Эффективный боец, — поправила его Сирена. — А грубиянов империя умеет использовать.

Она закончила экскурсию, собрав необходимые формальные данные. Но ее мысли были далеко. Каэль... он был интереснее, чем она предполагала. В его закрытости, в его ярости была сила, которую можно было бы направить. Но не сейчас. Сейчас он видел в ней врага.

Выйдя на улицу, в грохочущее чрево Вальграада, Сирена вдохнула запах города. Информация, которую она получила, была ценной, хоть и не той, что она ожидала. Лудус Кассия был крепким орешком. Дисциплина — на высшем уровне. Бойцы — вышколены и запуганы. А один из них... один из них был похож на туго натянутую тетиву, готовую лопнуть в любой момент.

Она не нашла следов золотого дракона. Но она нашла нечто иное — человеческую искру в самом сердце имперской машины. Искру, которая, при определенных обстоятельствах, могла разжечь пожар.

И она задалась вопросом: должна ли она, как верный слуга Императора, затушить эту искру? Или же, как человек, помнящий девочку из пепла, позволить ей разгореться, чтобы спалить этот гнилой город дотла? Пока ответа у нее не было.

Глава 12

Возвращение в «Бледную Собаку» после боя было иным. Не было усталого, похожего на похоронную процессию, шествия. Марк шел впереди, и его обычно сгорбленная спина на удивление распрямилась. На его поясе, там, где обычно висел лишь пустой, болтающийся кошель, теперь слышалось веселое, серебряное позвякивание. Этот звук был громче любых слов. Это был звук победы. Нашей победы.

Я шла следом, все еще чувствуя привкус пыли и адреналина на языке. Руки дрожали от перенапряжения, но внутри была странная, ледяная пустота. Я сделала это. Я выстояла. Но цена этой стойкости — обезображенная рука «Бритвы» — до сих пор стояла у меня перед глазами.

Игнис двигался бесшумно, как тень. Его спокойствие было абсолютным, почти пугающим. Он сделал то, что было необходимо, переступив через себя с той же легкостью, с какой смахнул бы пыль с плаща. Но я, связанная с ним незримыми узами, чувствовала не раскаяние, а холодное, методичное удовлетворение от хорошо выполненной работы. Это беспокоило меня больше, чем моя собственная тревога.

Вечером нас ждал сюрприз. Не просто миска серой похлебки. На засаленном, поцарапанном столе в главном зале дымилось нечто невиданное — запеченный бараний окорок. Кожа хрустела золотистой корочкой, а по всему помещению разносился дразнящий, жирный аромат мяса и трав. Это был пир. Пир победителей.

Марк уже сидел во главе стола, наливая себе в кружку явно чего-то более крепкого, чем обычное пиво. Его глаза блестели.

- Садитесь! — крикнул он нам, и в его голосе впервые зазвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего радушие. — Ешьте! Заработали!

Но атмосфера в комнате была отравлена. На другом конце стола, ссутулившись, сидели Борк и Гринч. Перед ними стояли их обычные миски с похлебкой, и запах жареного мяса для них был самой изощренной пыткой. Их лица были искажены злобой и завистью.

Марк, заметив мой взгляд, мотнул головой в их сторону и громко, чтобы все слышали, провозгласил:

- Нечего на них смотреть! Пусть на своих похлебках сидят. Кто не работает — тот не ест. А эти двое, — он ткнул пальцем в меня и Игниса, — принесли в этот дом больше за один день, чем вы за последний месяц! Так что жуйте свое пойло и помалкивайте.

Борк с силой швырнул свою ложку в миску, разбрызгивая сероватую жидкость.

- Да подавись ты своим мясом, старый скряга! — прошипел он. — Травишь нам душу!

- А ты что сделал, чтобы заслужить больше? — холодно парировал Марк. — Проиграл какому-то щенку в последнем своем бою? Продолжайте в том же духе, и скоро будете на улице просить милостыню.

Я смотрела на эту сцену, и сердце сжималось от противоречивых чувств. Да, они были отбросами. Грубыми, злыми, ограниченными. Но они были здесь, в этой дыре так же, как и мы, пленниками обстоятельств. Чувство жалости, глупое и неуместное, шевельнулось внутри. Взяв свою тарелку со щедрым куском мяса, я подошла к их концу стола.

- Вот, — тихо сказала я, протягивая им свою тарелку. — Ешьте.

Гринч поднял на меня взгляд, полный такой немой ненависти, что я отшатнулась.

- Убирайся к черту со своей жалкой подачкой, сучка, — его голос был низким и ядовитым. — Нам твоя благотворительность не нужна. Чувствуешь себя великой? Поделилась с нищими?

- Думаешь, мы тебе за это «спасибо» скажем? — хрипло добавил Борк. — Сначала отнимаешь наш хлеб, а потом подаешь крошки с барского стола? Иди к черту. И тащи с собой своего молчаливого ублюдка.

Игнис, сидевший за своим столом, даже не повернул головы, но я почувствовала, как по нашей связи пробежала волна предупреждающего холода. Он советовал мне отступить.

Кровь ударила в лицо. Жалость мгновенно испарилась, сменившись обжигающим стыдом и гневом. Я отдернула тарелку, пальцы сжались на ее краях.

- Хорошо, — выдохнула я, голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Голодайте. Чтоб вы сгнили в своей злобе. Мне вас не жаль.

Я вернулась на свое место, оставив их давиться своей желчью. Больше я не буду даже и пытаться. Эти люди выбрали свою участь. Они были не просто жертвами системы. Они были ее продуктом, ее самым гнилым и ядовитым порождением.

Ужин прошел в тягостном, натянутом молчании, нарушаемом лишь чавканьем Марка и злобным бормотанием двух изгоев. Когда последние крошки были съедены, Марк откинулся на спинку стула, с удовлетворением потирая свой живот.