Владыка драконов. Под защитой тёмного

Я замолчала. За что мне его благодарить? За то, что он выуживает все мои секреты один за другим?

— Монета при вас? — спросил он.

Я моргнула.

— Что?

— Монета, которую я дал вам, леди Люмерис.

Люциан вдруг нахмурился.

Я вспомнила, как раздевалась перед тем, как принять ванну, и что монета осталась лежать там, на полу, в снятой одежде…

Люциан вздохнул и взял мою ладонь.

— Что вы себе позволяете? — я тут же дёрнулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко, сжав мои пальцы в кулак.

Его глаза вдруг загорелись серебром, так красиво.. будто кто-то расплавил звёзды.

— Никогда не оставляйте её, Селеста, — сказал он, и я почувствовала, что у меня в ладони теплеет что-то круглое.

Люциан отпустил меня.

Я раскрыла пальцы.

На ладони лежала та самая монета.

Я подняла взгляд — передо мной никого не было.

Только ночь, лошади, стража, которая так и “охраняла периметр”, и звёзды над “Сиянием”, будто всё это мне померещилось.

Но монета была в руке.

И от неё исходило еле заметное, упрямое тепло.

Да как ему удаётся?! Неужели он и правда повелевает тьмой и тени его спрятали?

Мурашки пробежали по коже.

Но монету я сунула в корсаж.

Глупо. Мало ли какой артефакт он мне дал… но интуиция подсказывала, что эту монету нужно сохранить.

Я молча взобралась на лошадь.

Путь до нижнего города хоть и не был близким, а мне всё равно не хватило времени, чтобы успокоиться. В госпиталь я приехала, как была, взвинченная. И ещё эта монета нагрелась под корсажем, как живая, напоминая о пронзительном взгляде своего хозяина и о том, как легко он проникал в мои секреты.

Госпиталь "Белого Источника" тоже не встретил меня спокойствием. Лицо дежурного лекаря было серым от усталости.

— Слава Пресветлой, что вы приехали. Дед Вартаг в палате номер семь с пациентом... Мы не знаем, что это. Не чума, не теневая лихорадка. Это что-то… другое.

Глава 9. Свет, тьма и другие таланты…

Госпиталь столицы пах не духами и воском.

Он пах кровью, травами и человеческим страхом. Там на меня смотрели открыто и с надеждой, без жеманства и кокетства. А дед Вартаг и вовсе даже не называл меня “леди”.

— Пресветлая, инструмент.

— Селеста, у нас тяжёлый, несите бинты.

— Милая, он задыхается, бегите сюда.

И я шла, бежала, подавала инструменты…

И порой мне казалось, что только здесь, в прихожей у смерти, я по-настоящему жила.

Здесь моя жизнь обретала какой-то смысл — помогать другим, спасать, лечить, возвращать людям дыхание. В замке же… среди жеманства, подковёрных интриг и интрижек я ощущала только скуку.

В комнате лежал мальчишка лет десяти — худой, серый, с губами цвета пепла. Он цеплялся пальцами за рубаху отца, держался за него, как за жизнь. И каждый вдох давался ему так, будто воздух был смешан со стеклом.

— Я уже всё перепробовал, — прошептал дед Вартаг. — Вторые сутки…

Он не договорил. Не надо было.

Я и так видела: руки мальчика были чёрными до самых плеч, будто кто-то макнул их в золу.

Бедный ребёнок!

Я кивнула и опустилась рядом. Положила ладони ему на грудь.

— Смотри на меня, — сказала ласково. — Дыши со мной. Раз… Два…

Он пытался. На третьем вдохе закашлялся — глухо, надсадно — и на белой простыне остались чёрные следы, как от сажи.

Один из санитаров вскрикнул.

— Скверна… — шепнул кто-то.

— Все на выход, — отрезала я и закрыла глаза — знала, что Ральф не будет спрашивать, зачем, он просто вытолкает всех за дверь и удержит там.

Дар отозвался мгновенно, словно только и ждал, чтобы я им воспользовалась.

Внутренним взором я увидела, как болезнь сидит в мальчике тугим узлом, завязанным за лёгкие, будто это его законное место.

Я осторожно потянула — и узел… поддался, начал развязываться, как шёлковая лента.

Слишком легко.

Будто позволял мне. Будто убаюкивал: вот, смотри, как просто, Селеста…

Бред. У болезней нет мыслей. Они не живые.

Я вытягивала слой за слоем — терпеливо, медленно, нежно.

Забрала уже почти всё, и на секунду мне показалось, что сейчас всё закончится, как тёмное пятно, до этого замершее и вялое, вдруг вцепилось в моё нутро! Яростно. Жгуче!

Боль ударила в виски так, что мир качнулся.

В горле стало жечь, будто я вдохнула дым.

Грудь сжало, словно чьи-то ледяные пальцы стиснули сердце, не разрешая ему биться.

Я всё ещё удерживала эту странную болезнь мальчика, всё ещё тянула на себя, но она всё не кончалась! Бесконечный клубок тьмы распутывался из лёгких мальчишки, но проникал всё глубже в меня.

Я не смела сжечь его Светом сразу. Пока в мальчике оставалась хотя бы ниточка — я могла задеть его. Сжечь ребёнка вместе с тем, что пытаюсь вытащить.

И тогда я поняла самое страшное.

Эта тьма была особенной.

Она будто обладала сознанием!..

Будто понимала, что я берегу ребёнка, что лежит передо мной без сил.

Будто пользовалась этим, чтобы сейчас забраться в меня поглубже. Закрепиться. Завязаться узлом, который уже не развяжешь!

Она чувствовала мою осторожность. И пользовалась ей, как собственным оружием.

Я призвала внутренний свет, чтобы удержать метающуюся по моей душе тьму, не давая ей разрастись.

Удерживала внутренний щит. Продолжала тянуть.

Слой за слоем.

Слой за слоем.

Пока узел в лёгких мальчишки не распался совсем.

Всё!

Ребёнок судорожно вдохнул — глубоко, по-настоящему. Плечи его дрогнули, губы начали медленно возвращать цвет.

Его отец, стоявший рядом, разрыдался в голос!

Вартаг что-то пробормотал — молитву или ругательство, у него это иногда было одним и тем же.

Я почувствовала удовлетворение.

Теперь ребёнок здоров, осталось только испепелить эту тьму, что я вытянула на себя… Стиснув зубы я довела Свет до предела — так, что мир на секунду исчез, а осталась только белая, беспощадная пустота.

Я превратила эту тьму в ничто. В пепел. В отсутствие.

Ноги подкосились. Я вдруг обессилила.

Ральф подхватил меня, он знал о моём даре…

— Пресветлая… вы… — начал отец ребёнка, тут же бросаясь мне в ноги.

— Дед Вартаг, — прошептала я и вытерла пот с виска.

Он кивнул и повернулся к мужчине на коленях.

У Вартага был свой уникальный дар — он умел манипулировать сознанием. Убрать боль, когда надо. Подчистить память…

Я поднялась, пошатываясь, и прошла к умывальнику, чтобы никто не видел, как дрожат мои пальцы.

Холодная вода обожгла ладони.

Я посмотрела на своё отражение — и на секунду мне показалось, что в радужке проскользнула тень. Совсем лёгкая. Как дымок над обычной свечой.

Я моргнула. Видение исчезло.

Наверное, просто усталость...

Наверное.

Дорога до замка была необычайно долгой.

А в комнате меня ждал… жених.

Глава 10. Допрос

Войдя в свою комнату, я увидела его.

Габриэль стоял у камина, спиной ко мне.

Смертельная усталость навалилась на меня ещё в госпитале, сейчас же я хотела только поскорее остаться одна, прикоснуться головой к подушке и проспать до обеда.

— Что ты здесь делаешь? Тебе вообще не важна моя репутация? — спросила я резковато.

Это от усталости. В иной ситуации я бы вежливо попросила Габриэля покинуть мои покои.

Но когда увидела в его руках плащ тёмного… Тот самый, что я засунула на дно сундука с зимними вещами под горностаевые мантии. Всё внутри меня взбунтовалось.

— Ты трогал мои вещи без разрешения? — голос мой сел.

Он медленно обернулся. Его лицо было бледным и злым. Необычайно злым. Глаза его блестели неестественным блеском. Только теперь я заметила запах дорогого выдержанного вина. Он пьян?..

Я попыталась вернуться к двери, но он сделал шаг наперерез.

Ральф дежурил за дверью — и я молилась, чтобы он услышал, если я закричу.

— Моя будущая жена не должна принимать подарки от тёмных, — произнёс он с неестественной чёткостью, окончательно отрезая меня от выхода. — Особенно такие… интимные.

— Подарок?! — вырвалось у меня. — Я должна была прикрыть расшнурованный в той комнате корсет!

— В той комнате, — он передразнил меня, сделав шаг вперёд. Плащ упал на пол. — В той комнате, где ты была одна с ними. Где я, твой жених, был унижен и выброшен вон, как лакей! И ты ещё что-то взяла у него? Что ещё он тебе дал, Сэл? Какие ещё “сувениры” ты припрятала?

Он подошёл близко. Слишком близко. Его дыхание, сдобренное вином, неприятно обжигало.

— Как ты нашёл плащ? — спросила я холодно, игнорируя все нападки.

Уголок его рта дёрнулся в кривой усмешке.

— Твоя служанка. Лизетта, кажется? Очень преданная девушка. Преданная короне. И будущему командору ордена Белого пламени. Она хорошая девочка. Сразу сообщила мне, что ты что-то прячешь.

И это его “хорошая девочка” прозвучало как-то мерзко…

— Ты… она следила за мной для тебя? — спросила я, хмурясь. — Зачем?

— Я хотел быть уверенным, что ты ведёшь чистый, безупречный образ жизни! — рявкнул он в ответ, и его рука молниеносно впилась мне в запястье. Больно. Так больно, что я ахнула. Его пальцы были как стальные тиски. — Ты моя! Моя собственность! И я не позволю тебе испортить всё из-за какого-то… тёмного!

— Габриэль, сейчас же отпусти меня. — Попыталась я вырваться, но его хватка только усилилась.

Он вдруг прижал меня к столбику кровати.

— Прекрати! Если бы не твоя “авантюра” в гостевой спальне, я бы никогда не оказались с этим тёмным наедине! — высказала я, и воспользовавшись тем, что он хотел перехватить меня поудобнее, выпуталась из его хватки — теперь между нами была кровать. — Ты сам поставил меня в эту ситуацию, и ещё и отчитываешь за какой-то плащ.

— Что ещё он тебе дал, а? — спросил Габриэль, делая ко мне шаг. — А может он что-то забрал у тебя? М? Девственность?

— Что?.. — у меня даже голос сорвался.

Да я за руку ни с кем не держалась за всю жизнь. Ни с кем, кроме Габриэля.

Сейчас захотелось выкрикнуть ему в лицо всё, что горело синим пламенем на душе.

Что мне противно было вставать перед ним на колени. Что его прикосновения раньше не вызывали у меня ничего, а теперь вызывают только отвращение. Что его “любовь” такая нежная раньше в последнее время пахнет грубой силой сейчас. Что я его по-моему больше не люблю. И что вообще не уверена, что когда-то любила, должно быть это была юношеская влюблённость, потому что любовь за пару дней не проходит!

Но слова застряли в горле комом стыда и правил приличия.

— О, смотри-ка, — прошипел он, подходя ближе ко мне, сокращая расстояние. — Хочешь сказать что-то, Сэл? Нет? Воспитание не позволяет? Правильная девочка.

И прежде чем я успела отпрянуть, он резко прижал меня к стене и начал задирать мои юбки.

— Прекрати!

Не прекращал.

Но под юбкой у меня скрывались узкие штаны для верховой езды. Пальцы рванули ткань, наткнулись на ремешки и шнуровку — и его хватка стала грубее.

— Ральф! — закричала я, что было мочи.

Стражник тут же оказался в моей комнате.

— Ральф, будьте так добры, проводите сира Габриэля в его покои. Он явно выпил больше необходимого на балу.

Я подставила своего стражника. Он не мог “вывести” Габриэля, Габриэль — будущий командор его ордена. Но другого выхода у меня не было.

И старый Ральф понял меня правильно. Да и Габриэль немного очнулся.

— Выкинь эту тряпку, — бросил он, пнув ногой плащ. — И забудь о нём. Если я узнаю, что у тебя есть что-то ещё от этого урода… я лично отнесу это в Трибунал. Как доказательство твоей… нечистоты.

Он развернулся и, пошатываясь, вышел. Ральф посмотрел на меня:

— Лекаря?

— Нет, — ответила я.

Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом. Щёки горели от стыда.

Ральф кивнул и вышел.

Я бессильно опустилась на кровать.

Слёзы покатились сами собой.

Да что же мне теперь делать?

И вдруг я почувствовала жар. Жар у самого сердца.

Сердце ёкнуло. Я сунула руку за шнуровку корсажа и вытащила монету.

Она была почти горячей. И на её поверхности, где раньше был лишь абстрактный узор, теперь светились ровным серебристым сиянием слова…

Глава 11. Тёмные сны

Я уставилась на монету и даже плакать перестала от такой наглости.

Да что этот тёмный себе позволяет?!

“Не доверяй светлым, целительница”

— А кому же мне по-твоему доверять? — прошипела я сквозь зубы, будто он мог меня слышать. — Тебе?..

Вся злость, скопившаяся за день, вдруг сузилась до размера монеты. До одного маленького кружочка, который захотелось сжать, выбросить, расплавить, сломать!

Но я не была бы Селестиной Люмерис, если бы позволила себе истерику из-за… да из-за чего угодно.

Я медленно выдохнула, вытерла слёзы, сходила умыться. Сняла платье, сменила бельё, накинула ночную рубашку. И старалась делать всё спокойно, будто это обычный вечер после обычного дня, и ничего странного сегодня не произошло.

Монета лежала на столике, чуть в стороне. И ладно. Я активно делала вид, что её не существует.

Легла под одеяло, отвернулась к стене и попыталась подумать, что же всё-таки делать с артефактом тёмного.

Спрятать? Отнести отцу? Уничтожить? Закопать?

Мысли не успели окончательно оформиться — усталость накрыла меня тяжёлой волной, и я провалилась в сон в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Но как бы я ни надеялась, сон спасительным вовсе не оказался.

Он словно стал ещё одним моим испытанием.

И я его провалила.

Снилось мне нечто… непристойное. Недопустимое. То, от чего я в жизни отвернулась бы, зажмурилась бы, осенила себя знаком Пресветлой — и попросила бы прощения за саму мысль.

Отвратительное.

Гадкое.

Мерзкое.

Точнее.. оно таким должно было быть! Но во сне… во сне я так не думала.

Грубая ладонь огладила моё бедро.

Обнажённое.

Без церемоний.

Он сжал ягодицу.

Ощутимо.

Больно.

И — о Пресветлая — приятно.

Одно слово – сон. В жизни так не бывает. Не бывает же?

И в том сне я вовсе не хотела остановить его.

Не желала даже возмутиться!

Стукнуть по руке!

Выкрикнуть: “Как вы смеете!”

Нет.

Там, во сне, моё тело ответило на эти ласки предательской дрожью. Тёплой. Живой.

Щетина царапнула нежную кожу моей щеки.

Дыхание опалило ухо.

Я ничего не видела, только тьму, плотную, как капюшон.

Но чувствовала многое…

Ладонь снова прошлась по бедру — медленно, уверенно, без суеты. Так гладят не украдкой, не “вдруг”, не торопясь украсть кусочек. Так гладят то, что считают своим по праву. И в этой уверенности было что-то дикое… и нечестно притягательное.

Я должна была испугаться. Должна была проснуться, осенить себя знаком пресветлой, позвать Богиню, чтобы она прогнала бесовский морок.

— Селеста, — сказал он так, будто моё имя было ключом. Будто он повернул его и щёлкнул замком внутри меня.

Губы коснулись моего уха.

Тепло, влажность, шёпот… всё это запрещённое. Неприличное. О таком порядочные леди не думают!

— Миледи, просыпайтесь!

Я распахнула глаза. Надо мной стояла служанка. Свеженькая, собранная и с такой раздражающе приятной улыбкой, что стало как-то тоскливо.

— Вас ждут к завтраку, миледи. А нам ещё нужно привести вас в порядок, — сказала она бодро.

— Да, — ответила я слишком быстро. — Да, конечно. Готовь ванную. Я сейчас.

Служанка поклонилась и вышла.

И только когда дверь закрылась, я позволила себе вдохнуть глубже и сесть на кровати.

Опустила взгляд… и похолодела.

На моей ладони лежала монета.

Та самая.

Но я отчётливо помнила, как оставила её вечером на столике. Так почему она в моей руке?

Я медленно разжала пальцы.

По коже остался след — тонкий отпечаток от ребристого края.

Вот оно.

Я видимо что-то перепутала и уснула с этой штуковиной в руке.

И ночью, во сне… сжала.

“Насжимала” себе на голову! Активировала, видимо, это бесстыдство! Эту нелепую, отвратительную… притягательную ересь.

От осознания мне даже чуть полегчало.

Мне самой. Такого. Никогда бы не приснилось.

Никогда.

Я судорожно сглотнула и снова посмотрела на монету, лежащую на ладони…. Надеюсь, тёмному снился другой сон…

А вдруг…

О нет! Я вскочила с кровати. Сунула монетку под матрас и быстрым шагом отправилась в ванную.

Холодная водичка точно вымоет всю чушь из моей светлой головы.

Я вытерла лицо полотенцем, словно могла стереть с кожи и сон, и стыд, и чужое дыхание, которое до сих пор казалось мне слишком настоящим.

“Холодная водичка вымоет всю чушь из моей светлой головы”?

Беру свои слова обратно!

Она не вымыла.

Но хотя бы вернула мне самообладание.

Я надела простое утреннее платье, волосы убрали в аккуратный узел.

Три глубоких вдоха. Ровная спина.

Селестина Люмерис, дочь канцлера, не распадается на части из-за одного сна.

Даже если сон был… весьма убедительным.

Двери столовой распахнулись передо мной.

И я сразу ощутила, что завтрак сегодня — не совсем завтрак. Это скорее заседание.

Отец сидел во главе стола. Его идеальная осанка была знаком, что разговор уже начался и кто-то уже проиграл, даже если ещё не понял этого.

Мама расположилась по правую руку от него. Она была в светлом платье, безупречная, как молитва. Лицо спокойное. Глаза холодные. Всё как всегда, в её облике редко что-то менялось.

Рядом с родителями сидело несколько лиц из Совета Света.

Хранитель Казны со своей извечной складкой у губ, от которой он казался недовольным. Хотя, может он и был недовольным?

Маршал Рассвета — тяжёлый, широкоплечий мужчина с безупречными манерами.

И, конечно, представитель Синода. Его я всегда побаивалась.

Я извинилась за опоздание, поймав недовольный взгляд матушки, присела в низком книксене и направилась к единственному свободному стулу, стараясь вообще ни на кого не смотреть.

Только разгладив складки на платье я подняла взгляд. Напротив сидели… тёмные.

Благодушная улыбка медленно сползла с моего лица.

Генералы Доминиона не выглядели удивлёнными.

И я не знала, радоваться этому или наоборот…

А Люциана рядом не было.

И, что странно, меня это одновременно радовало… и нервировало.

— Селестина, — произнёс Габриэль мягко, словно вчера ничего не случилось.

Мой жених сидел ближе к отцу, как положено будущему “родственнику”. Я — дальше, поскольку опоздала на завтрак.

— Как спалось? — спросил он.

Этот вопрос поставил меня в тупик.

Я должно быть покраснела как маковый цвет.

Попыталась справиться с эмоциями, ведь это был просто вопрос вежливости… но от ответа меня спас представитель синода.

— Вчера в городском госпитале Великий Светлый Целитель излечил заражённого мальчика от скверны, — произнёс он заинтересованно, — сегодня весь город об этом судачит.

У меня на секунду потемнело в глазах.

Габриэль побледнел так резко, будто слово “скверна” ударило его по лицу.

— Это невозможно, — выдохнул он.

Представитель Синода медленно сложил пальцы в замок.

— Невозможное, — сказал он спокойно, —иногда случается.

Я вспомнила пепельные губы ребёнка. Чёрные следы на простыне. Узел за лёгкими — тугой, чужой, неприятный. И то, как меня накрыло слабостью после…

Отец не изменился в лице. Только взгляд у него стал ещё более внимательным — холодным, оценивающим.

Я опустила глаза на край чашки. Держать лицо. Дышать.

Синод — последние люди, которым я бы хотела сообщить о своём “особенном” даре.

— К чему ты завёл этот разговор, Тиберий? — спросил отец.

— Сегодня ночью привезли ещё пятеро таких заражённых, интересно, сможет ли Целитель спасти всех, — сказал он.

Пятеро?..

Я нервно сглотнула.

Тёмные странно переглянулись между собой.

— Отец, надеюсь, вы отпустите меня на помощь в госпиталь? У меня конечно слабенький дар, но свободные руки там всегда нужны, — тут же спросила я.

Мать одобрительно кивнула.

— У нас тоже не всё спокойно, — медленно сказал один из тёмных генералов. — Владыка как раз отправился решать этот вопрос. Целый отряд с границы вернулся заражённым.

— Скверна не уважает ни чины, ни границы, — сказал отец.

Тёмный чуть наклонил голову, соглашаясь.

— Именно поэтому, — мягко вступил Тиберий, — я рад инициативе леди Люмерис.

Он говорил так, будто похвалил меня.

Но я почувствовала страх.

Инквизитор потянулся к небольшому сундучку, что стоял перед ним на столе.

— Давайте же я проверю вас прямо сейчас, — сказал он спокойно, доставая что-то из этого сундучка.

— Проверите? — холодно уточнила мама.

Мой страх медленно перерастал в панику, и только колоссальная выдержка позволила мне удержать лицо и не выказать эмоций.

— Да, я переговорил с его Величеством сегодня утром, и он дал мне личное разрешение о проверке всех причастных к скверне с помощью артефакта.

— В этом нет необходимости, Селестина не соприкасалась с заражёнными, — воспротивилась мама.

— Это всего лишь формальность, — сказал Тиберий спокойно. — Как раз проверю, корректно ли работает артефакт.

Он поднялся с места, обошёл стол и подошёл ко мне.

— Леди Люмерис, положите руку на камень.

Глава 12. Проверка

В моей голове возникло миллион вопросов, они забарабанили по сознанию, как тяжёлые капли дождя по лужам в королевском саду.

Что это за артефакт?

Что он видит? Скверну?

Покажет ли он, что мой дар… “неправильный”?

Что сделает Синод, если прямо сейчас узнает, что я не лечу пациентов светом, как положено, как это делают другие целители, а забираю болезнь, вытягивая её в себя?

Я испугалась.

Очень испугалась.

Но Тиберий протянул камень, и я вежливо улыбнулась, как улыбается друг другу светлая знать — безупречно, ровно, будто ничего в мире не может выбить Селестину Люмерис из колеи.

Даже если сейчас этот булыжник засветится всеми цветами радуги, демонстрируя, что мой дар “сломанный”, инквизитор не увидит страха в моих глазах.

Я спокойно положила ладонь на гладкую и холодную поверхность.

Тиберий смотрел на мою руку так пристально, будто ожидал, что кожа вот-вот почернеет у всех на глазах.

Секунда.

Две.

Внутри камня ничего не вспыхнуло. Не вздрогнуло. Не зашевелилось.

Вообще ничего не произошло.

Я даже позволила себе чуть наклонить голову и невинно спросить:

— Он… не работает?

Тиберий не улыбнулся.

Он поднял взгляд, но не на меня, а на моего отца, который тоже слегка улыбался.

— Работает, — сказал инквизитор медленно. — Только накануне утром проверил его на одном из заражённых.

Я похолодела. Что он сделал с больным?..

— В вас нет скверны, леди Люмерис. Как и ожидалось, — заключил он. — Иначе, вы не пережили бы это прикосновение.

В комнате раздалось коллективное “Ах!”

Тиберий и мой отец пристально смотрели друг на друга.

Я не спешила убирать ладонь. Нельзя было дать Синоду увидеть, как мнехочется отдёрнуть руку. Как страшно.

Нельзя демонстрировать степень внутренней паники.

Только когда я сочла паузу уместной, осторожно сняла пальцы с камня.

— Благодарю за проверку, — произнесла я учтиво и поклонилась расстроенному инквизитору.

Бедняга, рассчитывал убить меня на месте, а я не оправдала надежд.

— Это было весьма бестактно с вашей стороны, Тиберий, — не выдержав сказал Габриэль.

Я опустила голову, будто от скромности, а не для того, чтобы выпустить наружу гримасу брезгливости.

Нашёлся заступник.

А вчера?

Где была его тактичность вчера?

Думала, никто не заметил мою маленькую слабость, но подняв взгляд поняла, что за мной внимательно следит один из тёмных генералов.

Не с любопытством, но… оценивая.

Тиберий медленно повернул голову к Габриэлю.

— Вы хотите сказать, сир Эверлин, что королевский приказ… бестактен? — уточнил он.

Это было сказано мягко, но все мы наслышаны про мягкость Синода, мы буквально только что увидели, как эта мягкость проявляется. Габриэль побледнел и сжал челюсть.

— Что ж, — произнёс мой отец громко, поднимая кубок с вином, — продолжим завтрак!

Надо ли говорить, что завтрак прошёл отвратительно.

Я чувствовала опустошение после проверки инквизитором. Не облегчение, что жива, а именно пустоту, будто этот маленький эпизод выкачал из меня все силы.

Чувствовала взгляды тёмных. Внимательные, хоть и быстрые.

Чувствовала раздражение Габриэля, который видел, что тёмные на меня смотрят.

Чувствовала взгляды матери, которая тоже заметила этот театр.

Кусок в горло не лез.