Владыка драконов. Под защитой тёмного

Он сказал это с таким предвкушением, что мне стало не по себе.

Всевышний. Ты издеваешься надо мной?!

“Брать в горло”?! “Расслабляться, когда больно”?!

В любовных романах, которые я читала, таких ужасных подробностей не было! Там героиня растекалась по простыням от удовольствия, а не терпела, пока всё кончится…

Но этого Габриэлю было мало! Он, видимо, вдохновился моим молчанием, думая, что я поддерживаю его, как всегда, и продолжил:

— Потом свяжу верёвками так, чтобы ты не смогла вырваться. Знаешь, какие есть интересные способы, связать тебя? — спросил он.

Нет-нет-нет… да что он говорит такое? Он снова захочет, чтобы я встала на колени? И он ещё много чего неприятного захочет? И даже связать меня?

Его увлечение вязкой узлов вдруг открылось передо мной с другой стороны!

— Ты станешь прекрасной женой, — довольно заключил Габриэль. — Светлая моя Сэл.

Только Габриэль называл меня “Сэл”, и если раньше мне это нравилось, то сегодня я возненавидела это прозвище.

“Прекрасной женой” — эти два слова всё ещё звенели у меня в голове.

И я бы наверное грохнулась в обморок, но в зале стихла музыка, да причем так резко, будто её перерезали золотыми ножницами.

Король Алларик II Астэрн поднялся с трона и зал встал вместе с ним. Лёгкий шелест тканей, звон бокалов, единый вдох. Все приготовились слушать речь короля.

Его Величество был тем типом правителя, которому не нужно повышать голос: тишина сама приходит и садится у его ног. Я почему-то представила тишину женщиной, опускающейся на колени….

— Леди и лорды Соларии, — произнёс он, и слова прозвучали гладко, заскользили, как тряпица по полированному мрамору. — Сегодня наш двор празднует помолвку. Союз, который должен укрепить не только два глубоко уважаемых дома, но и весь порядок Светлых земель.

“Глубоко брать в горло”...

Я стояла рядом с женихом, застывшая, словно статуэтка из мариэнского стекла. Пресветлая богиня. Я больше не хочу замуж за Габриэля!

Сердце грохотало, как сумасшедшее.

А король продолжал:

— С древних времён Солария держится на трёх столпах: на вере, на законе и на служении. На Источнике, что исцеляет. На короне, что хранит. На крови, что помнит цену мира. Сегодня леди Селестина Люмерис, дочь нашего канцлера, делает шаг ближе к своей судьбе, — сказал король. — И да будет этот шаг благословлён Светом… и разумом.

Слева от меня отец чуть заметно выпрямился, как будто это была его личная победа.

У меня внутри что-то щёлкнуло.

Не нежность. Не радость.

Щелчок замка.

Замка клетки, в которую я скоро попаду.

И никто уже не спасёт от тех унизительных вещей, которые ещё для меня подготовил мой благочестивый, безупречный до недавнего времени Габриэль.

Ни один тёмный не войдёт в нашу супружескую спальню и не остановит мужа от того, чтобы он взял свою жену, как того пожелает… даже если и связанной, и наученной, как “расслабляться, когда больно”...

— А сир Габриэль Эверлин, достойный сын Соларии и опора Ордена Белого Пламени, — продолжил Его Величество, — берёт на себя честь и ответственность вести её. Как подобает мужчине Светлой Державы.

Я почувствовала, как рука Габриэля сжалась на моих пальцах, словно удавка на горле.

Король поднял бокал.

— За чистоту намерений.

Да уж. Очень чистые у Габриэля были намерения, когда он снимал штаны перед моим лицом!

— За союз, который будет светлым — не по словам, а по делам.

Бокалы поднялись над залом.

— За Соларию, — сказал король.

— За Соларию! — ответил зал.

Блеснули улыбки. Зазвенели бокалы. Аплодисменты прокатились красиво и ровно.

И всё бы закончилось на этом, если бы не… ритуал.

Я должна произнести слова клятвы!..

Отец чуть ближе наклонился к моему уху и почти беззвучно проговорил первые слова — как когда-то, в детстве, диктовал мне молитвы перед Синодом.

— “Светом Источника…”— подсказал он.

Я подняла голову. Вуаль мягко задела щёки. Зал смотрел на меня.

Король — тоже.

Я почувствовала, как сердце делает лишний удар.

Габриэль больно сжал мои пальцы.

Глава 5. Клятва

— Селестина, говори слова клятвы! — зашипел на меня отец. — “Светом источника”.

Я сглотнула комок в горле.

Долг. Послушание. Жизнь во имя других.

С детства мне в душу вкладывали эти заповеди Пресветлой.

Я росла на историях о мучениках, отдавших жизни, чтобы удержать границу Тьмы; о целительницах, истощивших себя до последней капли света, чтобы спасти деревню от скверны.

Моя мать, леди Элиана, была живой иконой — её кротость, её бесконечное, всепрощающее милосердие считались эталоном.

Я должна была учиться у неё. Я же всегда желала быть как она!

Так почему сейчас хотелось заорать во всё горло?!

Я верила в Свет. В живое, тёплое начало, которое я чувствовала в каждой клеточке своего тела, особенно когда исцеляла пациентов.

Быть честной, доброй, жертвенной — это не было для меня тяжкой повинностью. Это было естественно. Как дышать.

Мои личные желания? Они всегда были на втором, на третьем месте.

“Интересы одной девушки, даже самой одарённой, ничего не значат перед лицом благополучия тысяч людей”, — говорил отец.

И я соглашалась. Это ведь правильно.

Ладно. Я скажу. Конечно, я скажу это! — умоляла я саму себя, пытаясь заглушить внутренний крик.

— Селестина, — меня позвала мама.

Я посмотрела на неё, ища в родных глазах хоть каплю нежности и понимания. Но её лицо было безэмоциональным. Гладким, как поверхность замерзшего озера. В нём читалось только ожидание. Ожидание, что я исполню свой долг. Как она исполняла свой каждый день.

Её молчание было громче любого приказа.

В конце концов — я лихорадочно пыталась найти спасительную лазейку — если станет совсем невмоготу… помолвку ведь можно расторгнуть! Приду к отцу, к матери, расскажу им всё… всё, что было в той комнате. Они поймут. Они же любят меня. Они защитят свою дочь…

Но даже мысль об этом предательстве — предательстве долга, государства, доверенной мне миссии — вызывала во мне приступ тошноты. Я представляла разочарование в глазах отца, боль в глазах матери.

Я не могла с ними так поступить…

Я глубоко вдохнула, выпрямила спину.

Слёзы отступили, дав место чувству долга. Оно обволакивало боль, как целебный бальзам, превращая её в нечто возвышенное и горько-сладостное.

Во имя мира. Во имя света и порядка.

— Светом Источника, — уверенно произнесла я, — я принимаю благословение короны и волю моего дома.

Отец едва заметно кивнул.

— “И обещаю…”— шевельнул он губами.

— И обещаю, — продолжила я, — хранить честь Соларии и нести мир… в пределах закона и долга.

Это была формулировка, которую любил отец: “мир в пределах закона”.

В зале одобрительно зашептались. Я услышала, как кто-то умилённо всхлипнул. Кто-то хлопнул в ладоши раньше времени.

Габриэль наклонился и прошептал почти нежно:

— Ты великолепна, Сэл.

“Сэл”...

Я не посмотрела на него.

Потому что в голове всплыло другое: “Ты должна ублажать мужа”, и от это его комплимент стал скользким, как тот мерзкий мокрый поцелуй часом ранее.

Ну ничего, я поговорю с ним. Попрошу так больше не делать. Он послушает!

Мы станем мужем и женой, у нас будут открытые и честные отношения, мы всё обсудим.

В конце концов, иногда я смогу и потерпеть то, что там Габриэлю “нужно как мужчине”... Иногда это же не страшно, да?

Король кивнул, словно отвечая на мой вопрос.

Знает ли он, что меня ждёт?

Знают ли они все?

Музыка снова поднялась, возвращая залу дыхание.

А отец выпрямился и сказал мне уже совсем тихо, так, чтобы услышала только я:

— Видишь? Ничего сложного. Просто не забывай, кто ты.

Да, Селестина, не забывай кто ты. Ты дочь канцлера, ты целительница.

Целительница…

Это понимание немного успокаивало.

Да после замужества у меня будет столько хлопот с исцелениями, что Габриэлю просто не будет хватать времени на все эти выходки!

Я облегчённо выдохнула, но рано — герольд объявил наших опоздавших на бал гостей.

— Леди и лорды, — произнёс он, — сегодня в Соларии присутствуют те, кого мы не видели при дворе слишком давно. По воле Его Величества и ради Пепельного Перемирия… я имею честь представить его Тёмное Величество — Люциан Ноктарион, Владыка Доминиона! И члены Совета Когтей: генерал-лорд Велкан Дракс и командор ордена Пепла лорд Каэль Вархейм!

Я ощутила, как напрягся Габриэль рядом со мной.

И я сама напряглась.

Отец слегка наклонился ко мне, почти ласково:

— Мы должны встретить их первыми.

Я улыбнулась. Зачем только? На мне же всё равно вуаль… И почувствовала, как в зале меняется воздух.

Они вошли — тёмные.

Впереди шёл статный мужчина.

Чёрный мундир, безупречная осанка, шаг человека, который ни у кого не спрашивает разрешения ни на что…

Я смутно узнала его даже раньше, чем подняла глаза.

По тому, как тьма зашевелилась в помещении.

По тому, как люди перед ним расступились...

По тому, как внутри у меня стало холодно и одновременно слишком жарко.

Я подняла взгляд.

И увидела глаза того тёмного, что парой часов ранее шнуровал мой корсет.

Щёки обдало жаром, дышать стало тяжело.

Люциан Ноктарион.

Это был Люциан Ноктарион!

— Ну же, Селестина, идём к нему! — нетерпеливо сказал отец.

Глава 6. Сэл

Люциан слегка наклонил голову. Почти вежливо.

— Идём, — уверенно сказал отец и повёл меня через зал к группе тёмных.

Сколько всего страшного я про них слышала…

Что они соблазняют и крадут женщин, что отдают украденных детей в жертву своей тьме, что половина людей у них выглядят как бездушные куклы! Это тьма на них так влияет.

И если в спальне на коленях перед Габриэлем всё, о чём я могла думать, был стыд, то сейчас я всерьёз испугалась.

Габриэль шёл рядом, с идеальной осанкой, с улыбкой примерного рыцаря. Я чувствовала, как его рука то и дело касается моей, словно он пытался напомнить мне, кому я принадлежу.

Но в мире тёмных не Габриэль задавал тон…

Мы подошли.

Перед нами был он. Тот самый. Не просто “тёмный” из спальни. А их правитель. Самый жуткий из тёмных.

Его лицо, которое я тогда почти не рассмотрела, было поразительно запоминающимся: жёсткие, правильные черты, бледная кожа, чёрные волосы. И глаза. Те самые глаза цвета беззвёздной ночи, которые я видела в свете гостевой спальни. Выкованный из мрамора образчик мужчины.

Люциан Ноктарион стоял в центре своей свиты с эмблемой Доминиона на груди. Не сияющей, а матовой, будто выжженной в ткани.

Рядом два генерала. Я к своему ужасу поняла, что именно они сегодня днём вынесли Габриэля из гостевой комнаты под локти…

От залившего меня стыда, я снова перестала дышать.

Отец остановился на почтительном расстоянии и поклонился — правильно, без лишней покорности, но и без высокомерия.

— Ваше Тёмное Величество, — произнёс он так, как было принято. — Солария приветствует Доминион. Я, лорд-канцлер Эдмонд Люмерис, благодарю вас за прибытие.

Люциан слегка наклонил голову.

— Лорд-канцлер, — ответил он ровно.

Время остановилось.

— Сегодня день особый, — продолжил отец. — Помолвка моей дочери, леди Селестины Люмерис, с сиром Габриэлем Эверлином, — он сделал лёгкий жест рукой, представляя нас как две фигурки на доске для игры в светотень.

Габриэль тут же выступил вперёд и поклонился.

— Ваше Тёмное Владычество, — проговорил он с благопристойной учтивостью. — Для меня честь приветствовать вас в Соларии.

Люциан посмотрел на него. Вежливо.

И от этого вежливо́го взгляда Габриэль словно стал ниже ростом.

— Сир Габриэль, — произнёс Люциан Ноктарион обманчиво мягко. — Я надеюсь, вы сохраняете честь Соларии не только на церемониях но и за закрытыми дверями.

Один из генералов едва заметно усмехнулся, другой и глазом не моргнул.

Габриэль замер на долю секунды, но тут же улыбнулся шире.

— Разумеется, милорд.

Всевышний. Какой же стыд! А если эти тёмные решат сейчас рассказать о том, что видели?!

— Прекрасно, — сказал Люциан и повернулся ко мне.

Я ощутила его взгляд почти физически. Он скользнул по вуали, по линии плеч, по рукам в перчатках — и остановился там, где у меня на бедре, под тканью, лежала его монета.

О Пресветлая!

Он же не может её чувствовать?!

Но он тёмный. Кто их знает? Вдруг может?!

Отец сделал шаг ко мне, подталкивая меня к тёмному.

— Селестина, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Поприветствуй Владыку Доминиона.

Я присела в книксене так правильно, что любая из моих наставниц по этикету расплакалась бы от гордости.

— Солария приветствует вас во Дворце Короны.

Его взгляд скользнул по мне — от тиары до кончиков туфель — и в нём не было и тени того насмешливого интереса, что был раньше. Только холодная, официальная вежливость.

— Леди Селестина, — произнёс Люциан Ноктарион, Владыка Доминиона. Его голос был ровным, вежливым, лишённым каких-либо намёков. — Мои поздравления с обручением. Желаю вам… всяческого благополучия.

Он взял мою руку и наклонился, чтобы совершить светский поцелуй в воздухе над моими костяшками. Его губы не коснулись перчатки, но его дыхание опалило голый участок кожи над её краем.

Я сглотнула, собрав всю выучку, вбитую в меня с детства.

— Благодарю вас, Ваше Тёмное Владычество. Рада видеть вас в наших землях.

Фраза прозвучала идеально. Холодно и вежливо. Как надо!

— У вас прекрасная дочь, лорд-канцлер. Образец… светской выучки.

Отец, ничего не подозревающий, слегка поклонился.

— Вы слишком любезны, — сказал он.

— А как вы выбрали имя дочери? — вдруг спросил Люциан. — Такое редкое “Селестина”...

— Его выбрала моя супруга, — улыбнулся отец и его взгляд скользнул к моей матери, что разговаривала с другими дамами.

— Позвольте уточнить, леди Селестина, — сказал Люциан с безупречной выдержкой, но я знала, что за этими манерами скрывается усмешка размером с Пепельное ущелье! — Как называют вас близкие? Сэл?

Глава 7. Взгляд…

— Я предпочитаю “Селеста”, — ответила я, благодаря Всевышнего за чудесную традицию светлых — вуаль на лице невесты. Она скрывала не только лицо, но и панику, вспыхнувшую в глазах.

— Я запомню, — сказал он и, будто разговор исчерпан, повернулся к отцу, задавая вопросы о границе, о том, когда они займуться обсуждением пунктов перемирия, о том, сколько дней Доминион будет гостить в “Сиянии”.

И больше ни одного лишнего намёка.

Люциан Ноктарион никак не выдал, что мы уже встречались. Ни взглядом, ни словом, ни тем самым оттенком насмешки, от которого у меня внутри холодело.

Да я чуть в обморок не упала, когда он назвал меня “Сэл”! Именно так ко мне обратился Габриэль, когда генералы-тёмные выносили его из спальни.

Этим коротким словом, всего три буквы, Люциан Ноктарион, опаснейший из тёмных, показал мне, что знает мой грязный и позорный секрет.

О Пресветлая, зачем же Габриэль поставил меня в эту ужасную ситуацию?

Наш самый опасный враг, который впрочем сейчас считается союзником, имел теперь рычаг давления на меня. И ведь недаром про тёмных говорят, что они знают пороки других людей и умело играют на них. Что если он захочет шантажировать? Он и не на такое способен! По слухам он ужасный человек. Жестокий, строгий, держит всех в страхе…

Надеюсь, он окажется благородным и никому ничего не скажет.

Благородный и тёмный в одном предложении?

Я фыркнула, и Габриэль недовольно на меня покосился.

Снова посмотрела на Люциана.

Красивый.

Габриэль тоже красивый, но сейчас его привлекательность казалась мне фасадной. Этот же мужчина… С одного беглого взгляда на него становится ясно, что он решит любую проблему, любой вопрос, даже если для этого понадобится убить…

При этом Люциан Ноктарион держал лицо так же безупречно, как держали его мы в Соларии. Только у него и остальных его тёмных эта безупречность не казалась маской, как у нас. Она словно бы была их оружием.

В любом случае, он дал мне возможность остаться не опозоренной.

Пока.

И как бы я его не боялась, я была ему благодарна. Но боялась всё-таки больше!

Я выдержала ещё несколько минут, а потом почувствовала, что больше не могу.

— Прошу меня извинить, — сказала я, поклонившись и быстрым шагом отправилась к матери.

Я чувствовала на себе его взгляд, когда сбегала. Странно, но я почти физически чувствовала его на себе…

Мама, недовольная моим уходом, тоже отошла от дам и встретила меня у колонны.

— Мама… у меня болит голова, — прошептала я, стараясь удержать голос ровным.

Леди Элиана Люмерис вздохнула, отвела меня в сторону и откинула вуаль.

Её хмурый взгляд пристально изучил моё лицо, будто оценивая степень риска.

— Ты бледна, — сказала она и положила ладонь на мою щёку.

Руки целительницы. Точные. Уверенные.

— Отведи её, — бросила она служанке, и это прозвучало так, будто речь о кувшине, который надо убрать подальше, чтобы не разбился у всех на глазах.

Отец даже не повернул головы — он был занят политикой.

Габриэль сделал шаг, будто хотел пойти со мной, но мать остановила его одним взглядом.

— Сир Эверлин останется, — сказала она мне. — Его обязанности сегодня… иные.

Я хотела сказать ей сразу. Прямо сейчас. Что нельзя мне теперь замуж за Габриэля, что надо всё переиграть. Но мама была недовольной и нервной.

— Эти тёмные, — с отвращением выплюнула она.

Да, сейчас не лучшее время для серьёзного разговора.

— Иди к себе, на сегодня ты со своей задачей справилась.

Я поклонилась ей, опустила обратно вуаль и проследовала за служанкой к выходу из тронного зала.

Перед самой дверью я снова почувствовала взгляд Люцина Ноктариона. Бред… показалось наверное. Я сдержалась и не обернулась.

Только в своей комнате я смогла спокойно выдохнуть.

Велела снять украшения, расшнуровать корсет, распустить зеплетённые волосы и оставить меня в покое.

Я долго лежала в ванной, пыталась усмирить ум и душу, которую так легко всколыхнула выходка Габриэля. Но у меня решительно не получалось перестать думать об этом всём! О страшных властных тёмных, о циничности моего отца, о порочности Габриэля… и о взгляде тёмного.

Именно мысль о его пронзительном взгляде заставила меня вскочить из купели, расплескав воду. Что-то с ним не так. С этим взглядом!..

В этот же момент в дверь постучали. И я вздрогнула всем телом от неожиданности.

— Да? — спросила, совладав с собой.

Глава 8. Срочно

Я схватилась за полотенце, когда за дверью раздался голос служанки:

— Миледи, из госпиталя вызывают. Говорят, срочно!

Я выдохнула.

Даже хорошо, что придётся ехать в город на ночь глядя. После такого дня сон всё равно был бы наказанием: лежать в тишине и снова и снова прокручивать чужие слова, взгляды и собственный стыд.

— Дайте мне минуту. И предупредите Ральфа — он поедет со мной.

Одну за пределы дворца отец не отпускал меня решительно никогда, считая, что это может быть опасно. Но я и не возражала — в госпитале всегда не хватало рук, так почему бы и не использовать охранников в качестве помощи? Правда не все из моих бедных стражников выдерживали. Порой лекарское дело куда более жестоко, чем военное.

Я переоделась в свою рабочую форму, накинула на плечи плащ, заплела волосы в простые косы и вместо того, чтобы отправиться спать, приготовилась к дороге.

У двери уже ждали двое охранников. По их лицам было видно: они мечтали о вине и музыке, а не о ночной поездке к больным.

Сторожить леди под люстрами тронного зала — это одно. А тащиться в госпиталь к беднякам, где пахнет кровью и страхом, — совсем другое.

Но если главный лекарь, дед Вартаг, вызвал меня в день помолвки прямо с бала, значит случай действительно сложный, и ждать нельзя.

— Идём, Ральф, — устало сказала я старому стражнику.

— Вам бы отдохнуть, миледи! — с укором ответил он, но всё же послушался. — Во дворце бал в вашу честь… Разве вы не хотите потанцевать?

Я вдруг представила, как бы танцевал тёмный… Он точно не стеснялся бы окружающих, двигался бы раскованно, так, будто мир обязан уступать ему место. Он тесно прижал бы меня к себе, игнорируя приличия и… Я тут же отогнала от себя эти позорные мысли.

— Потанцую с жизнью и смертью в госпитале… — произнесла отрешённо.

Мы быстро прошли по коридорам “Сияния” и вышли в холодную ночь. Звёзды мерцали высоко в небе, залитом божественными чернилами. Я резво поднялась на ступеньку-подставку, ухватилась за луку седла своей лошади и всунула ступню в стремя, собираясь сесть без дамских церемоний — по-мужскому, но…

— Селестина!..

Сердце моё провалилось куда-то вниз.

Ральф и второй страж мгновенно взялись за оружие.

А я обернулась.

Слишком резко обернулась.

Потому что этот голос теперь не могла спутать ни с каким другим…

Он вышел из тени не спеша, как будто не шёл по-человечески, а материализовался из самой ночи. Его чёрный мундир сливался с темнотой, и лишь серебряные застёжки да края эполетов отсвечивали тусклым блеском в свете редких фонарей конного двора.

Люциан Ноктарион.

Я замерла на ступеньке с одной ногой в стремени, и, как назло, нога застряла! Ни сесть, ни спуститься. Поза ужасно нелепая. И совершенно недопустимая для леди. Унизительнее вдвойне, что у этого был свидетель.

— В-в-владыка… — выдохнула я.

Ральф и второй стражник неохотно убрали оружие.

Вуали на мне не было, так что я склонила голову, прикрывая лицо глубоким капюшоном и отчаянно пытаясь вытащить ногу из стремени.

— Кажется, я застал вас в момент побега, леди Селестина, — произнёс Люциан Ноктарион и подошёл ближе.

Я теперь смотрела на него сверху вниз, но превосходства совсем не чувствовала.

Владыка тёмных протянул руку.

— Позволите?

Я посмотрела на своих охранников. Это же совершенно неприемлемо! Разве они не должны вмешаться?! Но оба моих стражника сосредоточенно смотрели в сторону.

Люциан не стал ждать моего ответа — осторожно вытащил мою ступню из плена, не побоявшись взяться за пятку простых рабочих сапог, что я всегда надевала при поездке в город.

— Расскажете, что у светлых за традиция такая — кататься по двору, когда “болит голова”? — спросил он, ставя мою ногу на ступеньку.

— Мне нужно уехать, Ваше Тёмное Величество. Дело не терпит отлагательств.

Я сильнее опустила голову, прикрывая лицо. Глупо. По-детски. И почему-то именно это его развеселило.

— Вы слишком высоко поднялись, леди Люмерис, — произнёс он негромко, подавая мне руку, чтобы я спустилась.

Секунду я смотрела на его протянутую для меня руку.

— Так только кажется, — ответила и всё же спустилась, держась за его тёплую — даже сквозь перчатки почувствовала — ладонь.

Теперь я снова была ниже его.

Он откинул капюшон моего плаща, заставив меня встретиться с его взглядом.

— Какое же дело у дочери канцлера среди ночи? — спросил он мягко. — Неужели вы решили наверстать… то, к чему сегодня оказались… кхм… не подготовлены?

Я не смогла удержать лицо.

Я не смогла!

У меня рот открылся от такого пошлого и ужасного предположения.

Он предположил, что я еду не в госпиталь, а в дом удовольствий?!

Во дворе вдруг пропал весь воздух! Мне дышать стало нечем от возмущения!

Взглянула затравленно на Ральфа и второго стражника, что усиленно смотрели по сторонам, делая вид, что ничего не слышат.

— Они и правда ничего не слышат, я наложил на нас полог безмолвия.

Я сжала зубы.

— Даже если и так.

Я выхватила свою ладонь. Он усмехнулся.

— Я серьёзно. Куда вы направляетесь? — спросил он, находясь как-то ближе, чем допускали нормы приличий.

— Слава Пресветлой, вас это никак не касается, — сказала я, расширяя расстояние между нами.

— Как же. Я приехал на ваш праздник, а вы ходите непонятно где, когда должны радостно праздновать свою помолвку!

— У целительницы нет праздников, — ответила я, сама не замечая, как в голосе появляется сталь. — Есть только работа.

Уголок его губ дрогнул.

— Светлая целительница значит, — сказал он задумчиво.

Затем посмотрел на одного стражника, на другого, на мою сумку с инструментами.

— Так это вы…

Слава обо мне разошлась по землям, как бы мы не скрывали мой дар. Никто не знал, кто именно вылечивает самые запущенные случаи, но легенды о “Великой светлой целительнице” ходили разные.

— Не понимаю, о чём вы, — сухо сказала я. — Мне пора, благодарю за…