Вельяминовы. Начало пути. Том первый

– Не было у святой церкви столпа более верного.

Феодосия прижалась губами к сухой руке владыки.

Над золотым куполом храма кружили речные чайки.

–Живый в помощи вышняго, в крове бога небеснаго водворится, речет господеви, заступник мой еси и прибежище мое, бог мой, и уповаю на него…, – грянул хор.

Феодосия обвела глазами собор. Темными глазами смотрели на нее со стен святые лики. Отец рассказывал ей про идолов:

–Не в иконах и не в золоте Бог, а истинно лишь в душе человека…, – твердо повторила себе женщина.

–Воззовет ко мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его и прославлю его, долготою дний исполню его и явлю ему спасение мое…, – псалом закончился.

Неожиданно сильным голосом, не вяжущимся с его сгорбленной спиной, архиепископ завел заупокойный канон.

Весь сентябрь лодью Судакова искали по берегам Ладоги.

–Хоша бы что выбросило, – молилась Феодосия.

К началу октября на южном берегу озера рыбаки нашли пояс, изорванный о камни кафтан с потускневшей золотой вышивкой, обломки лодьи. Тогда Пимен и прислал за ней монаха.

– Отпеть его надо.

–Тело не отыскали еще…, – Феодосия отерла глаза.

–Могут и вовсе не отыскать, – жестко сказал владыка: «Мало ли на Ладоге с Онегой каждый год людей тонет? Но без христианского отпевания душа покоя не обрящет».

После канона читали стихиры Иоанна Дамаскина.

–Для людей суета все то, что не остается по смерти: не остается богатство; слава не идет. Ибо как только пришла смерть, все это исчезло. Потому возопием Христу бессмертному: упокой преставившегося от нас там, где всех веселящихся жилище…, – разносился по храму звонкий голос чтеца.

–Где пристрастие к миру? Где золото и серебро? Где множество рабов и слава? Все это персть, все пепел, все тень. Но, придите, возопием Бессмертному Царю: Господи! вечных благ Твоих сподоби преставившегося от нас, упокояя его в нестареющем Твоем блаженстве.

Феодосия сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос. Марфа крепко держала ее руку.

–Вспомнил я слова пророка, вопиющего: «Я земля и пепел», и еще заглянул в гробы и увидел кости обнаженные, и сказал: итак, кто же царь или воин, или богатый, или убогий, или праведник, или грешник?

– Истинно, – шептала женщина, – прах и пепел мы.

После чтения евангельских отрывков о воскресении полагалось петь «Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему, благодаряще Бога…», но гроба в храме не было, поэтому хор начал «Вечную память».

–Маменька, а теперь что? – девочка шмыгнула носом.

Теперь поминальный обед, Марфуша…, – Феодосия поискала глазами мужа.

Мрачным было лицо боярина. Федор вспоминал, как Никита Судаков, в первую их встречу, когда Вельяминов только ехал в Орешек, сказал:

–Ты, Федор Васильевич, хоша и думаешь об сих вещах, однако не родился в них, не знаешь, каково жизнь, словно в остроге провести. Тяжелее всего, что живешь и думаешь, нет выхода иного, кроме как с жизнью расстаться. И на том спасибо, ежели Господь даст кончину в своей постели, а не в огне или на плахе.

–Не дал в своей постели, – горько думал Федор: «Но, может, так и лучше. Сколько лет он по Ладоге ходил, ровно родная земля было ему озеро».

Полная луна встала над Новгородом. Устроившись на сундуке, Марфа глядела в окно на крупные звезды.

–Господь всеблагий, – шептала она, – пусть дедушке у тебя хорошо будет. Обещаю, что баловаться не стану, и маменьку с батюшкой буду слушаться. Дедушка такой добрый был…, – девочка подняла голову. Отец стоял со свечой на пороге горницы:

–Спать пора, доченька, – ласково сказал Федор.

Батюшка, а правда, когда умрешь, свидишься со всеми у престола Божьего?

– Правда, – подоткнув на дочери одеяло, Федор поцеловал ее в лоб.

– А где сейчас дедушка?

– В царстве Господнем, с праведниками пребывает.

– Почему все меня бросают? – слеза скатилась по щеке Марфы: «Дедушка утонул, с Петенькой я не свижусь более».

– Когда ты маленькая была, и Петя уехал, тоже говорила, что не свидишься…, – улыбнулся Федор:

– Однако вы сейчас повстречалась, может, и еще встретитесь.

– Правду говорят, что война начнется? Сегодня, как дедушку поминали, я слышала, гости сие говорили.

– По всему выходит, что да. Спи, милая…, – Федор услышал отчаянный шепот: «Ежели тебя на войне убьют, мы с маменькой одни останемся?».

– Не убьют меня, Марфуша…, – он тихо закрыл дверь горницы.

Феодосия сидела на постели, уставившись на бревенчатую стену.

–Ложись, – Федор обнял жену: «На тебе лица нет».

В неровном пламени свечи заблестели ее глаза:

– Федор, посмотрела я отцовские бумаги. Как знал он, что помирать ему скоро. Все продано, все завещано, долги уплачены, по распискам все получено.

– Я тебе больше скажу, батюшка твой деньги в Европу вывел.

– Знаю я, – кивнула жена:

–Герр Клюге говорил, что судаковское золото вложено у пятерых купцов. Буде нужда настанет, можно его получить, да с прибылью. Только, Федор, это как если бы деньги на небе были. Где мы, и где те купцы?

– Кто знает, милая, – Федор коснулся губами ее щеки, – как судьба сложится? Батюшке твоему в ноги поклониться надо. Не видал еще я, чтобы о семье так заботились.

–Как я еще маленькая была, – Феодосия устроилась в его надежных руках, – батюшка учил меня, что дороже семьи родной ничего у человека на свете нет. Федор, я все думаю, ежели что, как я с Марфой одна останусь?

–Не останешься,– он поцеловал теплые, льняные волосы: «Я всегда возвращаюсь, дак и сейчас вернусь. Куда я без тебя?»

Феодосия распустила косы.

– И мне без тебя не жить.

Подняв голову с его плеча, она с тревогой вгляделась в лицо Федора.

– Когда провожать тебя?

– Семнадцатого января тронемся…, – он помолчал: «Конницу я веду, еще Глинский с Захарьиным со мной и царь татарский, Шигалей».

– А дальше что?

– Дальше война. Пока Ливония нашей не станет.

Эпилог

Карибское море, 1560

Ворон дрался сразу с тремя. Один из нападавших скорчился в грязи, изо рта толчками выплескивалась кровь.

Они выследили его, когда Ворон выходил из кабака. На втором этаже пивной сдавались комнаты с почасовой оплатой. Он встречался там с агентом. Ворон почти дошел до набережной, когда трое перегородили ему дорогу в узком проулке. Увернувшись от выпада, он полоснул одного шпагой снизу вверх. Человек истошно завопил, но в Порт—Рояле такие крики были делом обычным. На драки здесь никто внимания не обращал.

Это были испанцы, точнее кастильцы, Ворон отличал их сразу. Он отражал удары последнего из трех:

– Здорово я насолил Филиппу, если за мной посылают головорезов из Старого Света. Словно здесь своих не хватает.

Шпага испанца чиркнула по белоснежному рукаву рубашки Ворона. На льне расплылось кровавое пятно.

– Утрись, англичанин, – нападавший презрительно рассмеялся.

Он был далек от истины, но никто не стал его поправлять. Ворон одним движением вонзил острие шпаги в живот противника. Испанец рухнул в лужу. Ворону надо было знать правду.

– Добей, Куэрво! – прохрипел раненый: «Будь милостив, добей!»

– Кто тебя послал? – Ворон намотал на острие шпаги его кишки.

– Карвальо…, – на губах испанца выступила кровавая пена, он затих.

«Жемчужина» стояла в укромном заливе, куда не заходили испанские корабли. Запершись в капитанской каюте. Ворон велел его не беспокоить.

Три года назад, в Танжере он не обещал вернуться, понимая, что не может забрать Беллу с собой. Но всю дорогу до Бордо ему хотелось крутануть штурвал:

–Если понадобится, я сожгу весь город, лишь бы она была рядом…, – понимал Ворон.

Каждую ночь Белла приходила к нему в снах, он ловил ее смех, ее дыхание, ее шепот. В Гамбурге стоя на вахте, он услышал оклик:

– Эй, на «Клариссе»!

– Что надо? – отозвался Степан. С палубы соседней шхуны донеслось:

– Капитан на борту?

– Я капитан.

– Письмо для тебя из Танжера. Забирать будешь?

Он открыл шкатулку черного дерева, где с корабельными бумагами хранились ее письма. Перечитывая хрупкие листки, Ворон слышал ее голос:

–Ты сказал, что не вернешься. В детстве я мечтала о дальних странах, о том, что за морями есть человек, которому я доверю себя навсегда. Потом я встретила тебя, мой капитан. Я буду ждать тебя, всю мою жизнь.

Степан вернулся в Танжер зимой.

Сдав «Клариссу» новому капитану, съездив по делам в Лондон, он позволил себе передохнуть. Очертания будущей «Жемчужины» поднимались вверх на стапелях Гринвичской верфи. Когда в порту услышали, что Меченый свободен, к нему зачастили агенты судовладельцев. Он взял выгодный рейс до Танжера и обратно. Море было спокойным, ветер попутным, но Степан не находил себе места. Он не знал, что ему делать. Привезти Изабеллу в Лондон можно было, только обвенчавшись с ней, а губернатор Карвальо, судя по всему, умирать не собирался.

Когда он переступил порог губернаторского дворца, его сомнения исчезли. Она стояла перед ним, прикусив розовую губу. Рыжие косы были унизаны изумрудами, на длинной шее покоилась индийская жемчужина. У них был всего один день, даже меньше. Карвальо возвращался к вечеру. Они сидели в саду. Со стороны могло показаться, что капитан и жена губернатора ведут светскую беседу.

– Я буду тебе писать…, – она не поднимала глаз: «В Лондон?»

– Запомни адрес. Торговый дом Мартина Клюге, в Сити. Это мои поверенные.

– Хорошо, – по нежной щеке поползла слеза.

– Белла, любимая, не плачь. Все будет хорошо. Я заберу тебя, обещаю.

– Когда, Стефан? – она сжала тонкие пальцы: «Это грех, но я каждый день молюсь Мадонне об одном. Я прошу, чтобы Карвальо умер, и я стала свободной. И потом, – она запнулась: «Я принадлежу ему по закону, он может…»

–Белла, я могу увезти тебя в Лондон прямо сейчас. Но я отвечаю за тебя, с тех пор, как ты стала моей женой.

– Я замужем за другим, – еле слышно шепнула она.

–Для меня ты моя жена, и не будет у меня иной, пока я жив. Но я моряк, я могу не вернуться из плавания, и что тогда с тобой будет? Я не имею права обрекать тебя на страдания. Когда мы обвенчаемся, я с легким сердцем уйду в море, зная, что и ты, и наши дети под защитой.

– Наши дети… – она покраснела.

– Да, наши дети.

– Но если…

Степан поцеловал изумрудные глаза.

–Ты моя половина. Помни, что твои дети и мои дети тоже. Что бы ни случилось, мы с тобой одно целое.

«Жемчужина» спала, только у румпеля, где стоял вахтенный, поблескивал огонек фонарика. Ворон поднялся на палубу.

– На рассвете снимемся с якоря.

– Ураган идет, – вахтенный кивнул в сторону едва заметных туч на западе.

–Видишь ли, дружище, – Ворон облокотился о румпель: «Новый губернатор завтра отплывает в Испанию. Маленькая птичка принесла мне на хвосте известие, что трюмы у губернатора забиты до отказа. Вот я и думаю…»

– Перехватим? – помощник оживился: «Он без конвоя?»

– Без конвоя. Торопится губернатор, за орденом плывет или за титулом. Кстати, он знает, что я здесь.

– Как так?

–Сегодня в Порт—Рояле я повстречался с тремя кабальеро. У меня рука перевязана, а по ним, думаю, панихиды служат. Болтают по кабакам, песни даже стали складывать. Рты им не заткнуть, пустомелям.

Амстердамец, которого Воронцов переманил с «Клариссы», понимал своего капитана без слов.

–Хорошо, что мы разделаемся с губернатором, – помощник обстоятельно прочистил трубку: «Хватит, Ворон, тебе холостым ходить. Пора и к алтарю, ты не мальчик».

Бернардим де Карвальо в ярости схватил подзорную трубу. Проклятая «Жемчужина» была совсем рядом. Шла она, в отличие от груженого до отказа губернаторского корабля, легко, словно играючи.

– Прибавить парусов, – приказал он молодому капитану де Альварадо—и—Контрерасу.

– Сеньор, с запада надвигается шторм. Если мы добавим парусов, это верная смерть.

– Кривая английская собака идет как по маслу! Он сейчас нас нагонит.

–Он пустой, – невозмутимо ответил Контрерас: «Если мы опорожним трюмы, у нас есть шанс уйти».

– Он сюда явился не ради золота, – выплюнул Карвальо. Губернатор быстро спустился в свою каюту.

Изабелла, забившись в угол, с ненавистью смотрела на мужа. Рыжие волосы рассыпались по плечам. Карвальо с порога отвесил ей звонкую пощечину. Портовые сплетни оказались правдой. В перехваченном письме проклятый Куэрво, за голову которого губернатор и так обещал награду, называл Изабеллу своей женой. Карвальо рванул на ней платье, обнажив маленькую, девичью грудь.

–Чертова кастильская гордячка. Я знаю, что был для тебя нехорош все эти годы. За моей спиной ты раздвигала ноги для английской сволочи, выставив меня на посмешище во всех кабаках отсюда и до Индии! Сейчас я приведу его, и он увидит, как я сделаю из тебя покорную жену.

Изабелла презрительно расхохоталась.

– Ворон убьет тебя, Бернардим. Он пришел за мной.

Карвальо толкнул ее к постели.

–Потом, – он сорвал со переборки хлыст, – я буду пытать его у тебя на глазах, так, чтобы он молил о пощаде.

Изабелла вывернулась из его рук.

– Тебе никогда не пленить Ворона!

–Тебя я сгною в монастыре! – Карвальо занес над головой плеть, к его затылку приставили пистолет.

– Прочь от нее, – приказал Ворон.

Степан приказал посадить испанцев в шлюпки.

–До земли недалеко, успеете до урагана.

– Я с тобой еще посчитаюсь, – плюнул под ноги молодой капитан Контрерас.

Оставалась одна пустая шлюпка. Карвальо вывели на палубу.

Смотри, губернатор. Сейчас тебя развяжут и мы будем драться до смерти. Твои люди свидетели, я могу воткнуть в тебя шпагу, но я не убиваю из—за угла.

– Ты, Куэрво, вор и мерзавец! Ты украл у меня жену и еще осмеливаешься говорить о чести!

– Выживший пусть садится в шлюпку. Если ты меня убьешь, значит, Господь так рассудил. Плыви на все четыре стороны. Снимите с него веревки!

Матросы развязали руки Карвальо, мужчины по жребию вытянули шпаги.

Ворон понял, что перед ним достойный противник. Он учился владеть шпагой у кого придется, а дворянин Карвальо словно родился с клинком в руке. Ловким выпадом Карвальо ранил Степана в левое плечо, где зацепил его вчера испанец. Кровь закапала на доски палубы. Воронцов, разъярившись, прижал Карвальо к борту:

–Не позволю. Не будет она больше плакать из—за меня.

С запада подул сырой ветер, паруса заполоскало. По серой воде пошла рябь, хлынул тяжелый, жаркий дождь.

Острие клинка вошло в губернаторское горло. Карвальо захрипел, выпустив шпагу. Отшвырнув клинок, Степан пошел к Белле.

На рассвете шторм стих. Садясь в шлюпку, Степан приказал помощнику вернуться, когда «Жемчужина» сдаст в Плимуте испанское золото.

–На этот остров отродясь никто не заходил и не зайдет…, – Степан усмехнулся: «Даже у моряков случается медовый месяц».

– Обычно после свадьбы, – проворчал амстердамец.

–Обычно, у обычных людей…, – Степан паковал порох и пули: «А у меня до, потому что после венчания я уйду в море, и буду видеть Беллу раз в год, и каждый год с новым младенцем».

Помощник рассмеялся.

– У тебя большие планы.

– Я слишком долго ждал, и больше медлить не намерен.

Белла сидела в шлюпке с закрытыми глазами.

– Ворон.

– Да, любовь моя.

– Я и не знала, что бывает такое счастье.

Они лежали на песке у костра. Вокруг оставалось море и небо, в воде отражались звезды. Вернувшись из Плимута, «Жемчужина» встала на рейде. Паруса корабля трепетали, словно крылья огромных птиц.

–Завтра домой…, – Белла устроилась удобней на плече у Ворона.

Он коснулся губами ее волос.

–Погода хорошая, недели через три будем в Англии.

– А потом?

Степан медленно целовал ее:

–Потом обвенчаемся, и я уйду в море.

– Я буду ждать тебя…, – Изабелла обняла его. Степан подумал:

–Все было не зря. Стоило ждать три года, топить корабли, рисковать каждый день и каждый час…, – он улыбнулся:

– Если бы мне сказали «Завоюй весь мир и сложи к ее ногам», я бы сделал это.

– Если бы мне сказали, что я буду видеть тебя раз в год, я бы все равно пошла за тобой хоть на край света…, – она помолчала: «Помнишь, в Танжере ты говорил о наших детях?»

– Потому я и хотел побыть с тобой как можно дольше…, – кивнул Степан.

– Когда ты вернешься через год, я встречу тебя с нашим сыном, или дочкой…, – шепнула Белла.

Степан, осторожно, коснулся ее живота: «Здравствуй, вороненок!». В его руках она плавилась, словно воск. Протяжный крик спугнул птиц, стаи, сорвавшись с берега, уходили в светлеющее небо.

– Ворон, помнишь, ты рассказывал, как бежал из Московии?

– Не бойся, счастье мое, я туда не собираюсь. Предлагали, но я отказался, зачем голову на плаху класть?

– Моя бабушка была конверса. Знаешь, кто это? – она приподнялась на локте.

Степан усмехнулся.

–Дураки ваши христианнейшие короли, похуже, чем московский царь. У меня помощник амстердамский еврей. Главное, чтобы человек был хороший, а еврей он или индус, дело десятое. В море все равны.

–Бабушка умерла, когда я была еще маленькой. Но я помню, как она говорила: «Не будет нам счастья, ибо мы обречены на скитания и умрем вдали от родины».

– Мне иногда снится Москва, – признался Степан: «Редко, но снится. И родители с сестрой».

– Нет у меня ничего и никого, Ворон, кроме тебя. Где ты, там и я, где твой дом, там и мой дом.

– У нас будет большой дом, обещаю тебе.

– Почему? – в ее зеленых глазах заплескался смех.

– Затем, чтобы Вороненку не было скучно. Появятся еще птенцы.

– Куда бы ты ни ушел, Ворон, мы всегда останемся твоей гаванью.

Поздним вечером Контрерас увидел на горизонте паруса «Жемчужины». После смерти Карвальо за голову Ворона назначили огромную награду, но испанец гнался не за золотом. Капитан хотел отомстить за унизительное, на глазах английских моряков, помилование.

Степан дремал, когда в дверь каюты постучали.

–Кто там еще? – недовольно прошептал он. Белла спала, подложив, как ребенок, руку под голову.

–Испанец, – донеслось до него.

Ворон быстро оделся. Белла открыла глаза, он приложил палец к ее губам:

– Я скоро вернусь. Только не выходи наверх.

Контрерас приказал открыть стрельбу. «Жемчужина» была еще далеко, но ветер стал порывистым, на горизонте появилась полоса темных туч.

– Если поднимется ураган, нас отнесет обратно на запад. Сейчас мы можем их зацепить.

Над головами англичан просвистели ядра. Убавив паруса, развернувшись, «Жемчужина» дала ответный залп.

Белла шептала: «Святая Мадонна, убереги его от всякого зла». С палубы доносился шум, кто—то крикнул: «Капитан ранен». Сорвав с переборки кинжал, девушка выбежала на палубу.

Ворон привалился к борту, матрос ловко перевязывал ему правую руку.

–Ерунда, – поморщился он, завидев Беллу:

–Марш вниз, и чтобы я тебя здесь больше не видел. Разделаемся с этим наглецом и пойдем дальше…, – поднявшись, он с усилием сжал пальцы на рукоятке шпаги:

–Оружие я держать могу, остальное неважно. Иди, любовь моя…, – торопливо поцеловав Беллу, Ворон увидел ее расширившиеся глаза. Что было силы толкнув его, девушка накрыла Ворона своим телом. Испанское ядро врезалось в борт рядом с ними.

– Со мной все хорошо, – под ее рукой девушка, пригвожденной к палубе обломками разбитого борта, расплывалось алое пятно.

Степан высвободил изломанную кисть. Кровь хлынула ручьем.

– Огонь из всех орудий! – приказал Ворон.

Испанский корабль медленно погружался в море. Степан приказал обыскать галеон от мачт до трюма, но капитана они так и не нашли.

– Ворон, – помощник передал ему подзорную трубу. На юго—западе маячила одинокая шлюпка.

– Пусть катится к черту. Надо быстро откачать воду из трюмов, сейчас начнется шторм.

Ураган нес «Жемчужину» на север, где на сотни миль не было ни клочка земли.

Ворон спустился к Белле поздно ночью. Она открыла затуманенные болью глаза: «Ты пришел… Ты убил его?».

–Рыб на дне кормит…, – размотав холст, Степан увидел распухшие пальцы. Отек подбирался к запястью.

– Болит, – пожаловалась пересохшими губами Белла: «Дай воды». Осторожно приподняв ее за плечи, Степан поднес ко рту кружку. Она сглотнула:

– Где мы?

– Где—то на севере. Звезд нет, небо затянуло тучами. Но ты не бойся, все обойдется.

Море не утихало. «Жемчужину» швыряло из стороны в сторону, паруса трещали под шквальным ледяным ветром.

Помощник снял повязку, Степан вдохнул запах разложения. Рана загноилась, бесформенные пальцы почернели. Белла вытянулась на сбитой постели.

– Приготовь все, что надо, – приказал Ворон.

– Может, лучше я?

– Нет, я сам.

Ворон давно припрятал индийскую настойку, в пузырьке темной глины. Гоанский целитель, восседавший посреди лавки, полной сухих трав, пилюль и снадобий, клялся, что двух ложек хватит для долгого сна. Ворон осторожно влил Белле в рот ложку зелья. «Если что, добавим. Давай нож».

Когда он рассек ей руку почти до кости, из заткнутого тряпками рта донесся сдавленный крик. В каюте было душно, пахло железом и огнем. Они прижгли сосуды, чтобы остановить кровь. Белла не шевелилась, смертно побледнев. Степан приник к ее груди.

– Дышит. Надо шить.

Ловко орудуя иглой, он вспоминал ночь в Новгороде. Тогда он думал, что изведал всю боль. Тогда он думал, что плачет в последний раз.

Всю долгую ночь, прислушиваясь к ее неровному дыханию, баюкая искалеченную руку, он глотал слезы.

На следующий вечер буря усилилась. Белла горела, багровые пятна ползли к ее плечу. Ворон стоял на коленях у изголовья. Здоровой рукой она тронула жемчужину.

–Я не снимала ее все эти годы. Не плачь, милый. Мы с Вороненком будем ждать тебя.

Наутро море стихло. До Ирландии оставалось три дня хода.

–Капитан, – кашлянул помощник: «Позвольте мне…»

– Я сам, – мотнул головой Ворон: «Пусть принесут в мою каюту все, что нужно».

Он обмыл ее тело, бережно касаясь белой кожи. Расчесав рыжие волосы, заплетя косы, Степан, аккуратно уложил их вокруг изящной головы. Он надел на Беллу платье зеленого шелка. В последний раз прижавшись к ее щеке, Ворон завернул Изабеллу в парус.

–Господь мой пастырь, – разносилось над морем…, – Он ведет меня пастбищами и тихими водами, ведет меня тропами верными, ради имени Своего. Прими души Изабеллы и ее не рожденного младенца. Даруй им, Господи, вечный покой под сенью присутствия Твоего.

Парус ушел в чистую волну. Паривший над кораблем буревестник полетел прочь от «Жемчужины». Ворон встал к штурвалу.

Пролог

Лондон, март 1565

Колокола на соборе святого Павла пробили шесть вечера. Бурая Темза бурлила у ворот купеческих складов, выстроившихся напротив Сити. По реке сновали приземистые баржи—перевозчики.

У «Клюге и Кроу» кипела работа. Разгружали пряности. Под сводчатыми потолками пахло перцем и мускатным орехом, в воздухе стояла коричная пыль. Невысокий юноша в холщовом фартуке и нарукавниках подозвал приказчика.

– Поторопитесь, еще одна баржа на подходе. Гвоздику развесили?

–Только что, сэр…, – приказчик протянул Питеру Кроу маленький мешочек. Высыпав на ладонь черные соцветия, юноша попробовал гвоздику на зуб.

–Надо еще подсушить. Отвезите на ламбетский склад, где не так сыро. Когда закончите с этим грузом, тоже гоните его в Ламбет, чтобы не плесневел.

–Будет исполнено, сэр.

Покусав кончик пера, Питер опять углубился в торговые книги.

У входа кто—то чихнул.

–Кого нелегкая принесла? – недовольно поднял голову юноша: «Я запретил заболевшим появляться в конторе, содержание им положил. Что вам дома не сидится? Только заразы нам здесь не хватало».

– Здоров я, Петька, – между ящиками и мешками пробирался высокий широкоплечий человек: «Чихаю, но у тебя здесь такой дух стоит, что попробуй не чихни».

– Степа!

–Прости, что опоздал, застрял у оружейников. Для «Изабеллы» привезли не те пушки, что я заказывал. Курить нельзя здесь? – Степан неуверенно оглянулся.

– Ни в коем случае! – сняв передник, Питер стряхнул невидимые пылинки с камзола черного бархата: «Пошли, устрицы заждались». На пороге он обернулся к работникам:

– Завтра буду в шесть утра, начнем отгрузку в провинции. Когда закончите со следующей баржой, идите по домам.

Степан полюбовался младшим братом.

–Герр Мартин, упокой Господь его душу, остался бы тобой доволен. Помнишь, как он всегда говорил: «Кто рано ложится и рано встает…».

– Здоровье, богатство и ум обретет…, – закончил Петя: «У нас не разоспишься. Слыхал, небось, что во Фландрии творится».

– Ничего особенного пока не творится…, – Степан расплатился с перевозчиком. Братья пошли к собору святого Павла. Петя покачал головой:

– Поверь моему слову, через год Фландрия, Артуа, Брабант и Голландия поднимутся против испанцев. Деньги, лежавшие в Антверпене, я оттуда вывел. Так спокойней. Купцы, кто поумнее, теперь в Лондон товар возят. Это нам на руку, обороты растут.