Вельяминовы. Начало пути. Том первый

Сидя на подножке возка, Марфа скучала. Двор оказался пустым, ни луж, ни пыли. Вокруг были только чисто подметенные камни и подстриженные деревца. Мать ушла с Клюге в дом, за массивную деревянную дверь, и пока не возвращалась.

Город тоже был маленький:

–Не то, что Москва али Новгород…, – хмыкнула Марфа. Показав на шпиль церкви, мать заметила ей, что это самое высокое здание в христианском мире, но девочка сомневалась:

–Кому придет охота строить такую красоту в захолустье? – Марфа зевнула.

Из—за угла вышел большой черный кот. Зверь по—хозяйски разлегся на нагретых солнцем камнях.

–Какой ты толстый, – присвистнула Марфа: «Погладить тебя можно?»

Приоткрыв один глаз, кот повел хвостом. Девочка пощекотала его шею, пальцы нашарили ошейник с бубенчиком.

– Черныш, это ты?

Кот урчал и ластился.

– Эй, – раздался из ворот сердитый мальчишеский голос, – не трожь моего кота!

– Он и мой кот, забыл, что ли? – выпрямилась Марфа: «Здравствуй, Петька!»

Невысокий темноволосый мальчик едва не выронил стопку книг: «Марфуша!»

–Смотри, – он выудил из—за ворота рубашки изукрашенный изумрудами золотой крестик на тонкой цепочке.

Марфа достала крест побольше, с алмазами.

– Я его не снимала…,– она вскинула глаза на Петю: «Соскучилась я по тебе».

–Пойдем, – мальчик подхватил книги: «Я тебе все покажу, и комнату мою, и где я учусь, и море…»

– Море! – ахнула Марфа.

– А то! – довольно отозвался Петя:

–Степа днями должен прийти. Он нас на шлюпке покатает. Степа нынче капитан, у него свой корабль «Кларисса»! Поняла? – Петя ойкнул, получив тычок под ребра.

– Будешь задаваться, дак получишь! – Марфа сдвинула брови.

– Как и не расставались, – улыбнулась Феодосия, глядя на детей.

– Смотри, – наставлял Степан Марфу:

–Узел называется фламандским. Восьмерку тебя капитан Джеймс научил вязать. Теперь попробуй этот. Если надо соединить два троса, лучше его нет.

Ловко завязав узел, Марфа довольно оглянулась на Петю. Под присмотром нового капитана «Клариссы», шотландца Джеймса Маккея, мальчик пыхтел над простым булинем.

Феодосия взглянула на Колывань. «Кларисса» пришвартовалась на рейде. Перед Вельяминовой, как на ладони, лежал город, с замком серого камня на холме, башнями, шпилями, черепичными крышами. Рядом с ратушей помещалась аптека. Мартин Клюге договорился с хозяином, что Феодосия поучится у него составлять лекарские снадобья.

–Не простудитесь, миссис Тео? Ветер поднялся…, – Джеймс принес из каюты темно—синюю, в черную клетку шаль.

– Какая теплая…, – женщина закуталась в мягкую ткань.

– Матушка дала мне плед, когда я подростком уходил из дома…, – глаза у капитана были серо—зеленые: «Тот потерялся, но у нового тоже цвета моего клана».

–Спасибо…, – она бросила взгляд на детей: «Вы со Стефаном который день с ними возитесь. Наверное, у вас есть дела и важнее».

– Стивен брата видит раз в год, что может быть важней? – ответил капитан: «Я пятнадцать лет не был в Шотландии, не знаю, что стало с моей семьей».

–Если герр Мартин в Лондон переберется в Лондон, может быть, Стефан с братом чаще будут встречаться?

–Вряд ли…, – Маккей указал на горизонт: «Хороший день завтра выпадет, видите, закат какой багровый».

– Почему вряд ли? Стефан говорил, что он будет под английским флагом ходить.

– Английский флаг, миссис Тео, есть разный, – неохотно сказал Маккей: «Оттуда, где Стивен ходить собирается, до Лондона далеко».

– Где же это?

– Это вы у него спросите…, – Маккей обернулся к детям: «Не пора ли на берег?»

– Пусть поиграют, – улыбнулась Феодосия.

– Здесь корабль, миссис Тео, – сказал капитан: «Мы торговая шхуна, но правила для всех одни. Слыхали, как в колокол ударили? Значит, гости с палубы долой».

– Строгий вы…, – она вдохнула пахнущий солью ветер.

–Вовсе нет, – Джеймс рассмеялся. Феодосия увидела, что он на самом деле еще молод: «Племянник ваш строгий пока, а я его старше, мягче буду».

– Придете завтра на обед к Клюге?

– Посмотрим, как погрузка позволит.

– Петя, Марфа, собирайтесь…, – Феодосия протянула Джеймсу шаль.

– Оставьте пока себе. Хоть и лето, а вечера холодные, рядом море.

Проследив, как дети устроились в шлюпке, Степан сел на весла.

– Федосья Никитична, – сказал он, когда Петя и Марфа побежали наперегонки к дому Клюге: «Разговор у меня до вас есть».

–Давай поговорим, Степа, – Феодосия незаметно взглянула на племянника: «Повзрослел он. Двадцать три, а выглядит тридцатилетним».

–Нет, – Воронцов помолчал: «Завтра. Сейчас, боюсь, не то скажу».

Он резко оттолкнул шлюпку от берега. Феодосия смотрела ему вслед, пока закат не заполонил небо.

Новгород

Проведя черту в большой книге, Никита Судаков записал под ней баланс. Перед ним стоял ларчик с документами. Купец раскладывал бумаги на две стопки. Правая получилась значительно больше левой. Судаков с удовлетворением придвинул к себе оставшиеся долговые расписки.

Весточку от Мартина Клюге он получил своими путями. Феодосии пока не след было знать, что обсуждают давние знакомцы. Клюге писал старым ганзейским шифром. Письма отправлялись втайне, но купцы и между собой пользовались мерами предосторожности, выученными у отцов.

–Ответы из Гамбурга, Лондона и Антверпена я получил, – читал Судаков:

–Остались Стамбул и Венеция, откуда я днями ожидаю писем. Твою шкатулку я пущу в дело, процент остается обычным. Прибыль я распределю так, как ты мне отписал. Подумай об увеличении твоей доли в торговле сукном. Испания и Франция отказались от выплаты долгов, итальянская война оказалась для них непосильной. Рынок серебра упал, но ожидается, что после перемирия ткани поднимутся в цене.

Что касается специй, то дело это прибыльное и таким останется. Продолжай вкладывать деньги в корабли, ходящие в Индию, в этим товаром замедления не будет…

Судаков углубился в вычисления. Подведя итог, он задумчиво повертел бумаги. Можно было отправить в Орешек гонца, но Никита хотел поговорить с боярином Вельяминовым сам.

– Лодья моя готова? – слуга появился, заслышав звон колокольчика.

– С утра еще, Никита Григорьевич. Кормщика какого выберете?

– Сам поведу, – заперев ларец, Судаков убрал его в железный сундук.

– По Ладоге? – слуга замялся: «Тяжело сие одному—то».

– Не в первый раз. Не бойся, лето на дворе, штормить не будет.

Слуга только вздохнул. Весь Новгород знал, что без толку спорить с Никитой Судаковым, коли он что порешил.

Колывань

Прочли молитву после трапезы, дети попросили разрешения уйти. В столовой Клюге остались только Джеймс и Феодосия. Степана герр Мартин увел в библиотеку, обсудить предстоящий переезд в Лондон.

В тяжелом подсвечнике трепетали огни свечей, в их сиянии рубиновое вино в бокалах казалось еще ярче. Феодосия по старой привычке намотала на палец выбившуюся прядь волос. Она уложила косы на городской манер. Вместо льняного чепца боярыня купила в дорогой лавке знакомца Клюге сетку, отделанную мелким жемчугом.

Новое платье из серого шелка украсили кружевами. Прошивка закрывала грудь, как и было положено замужней женщине, и выглядывала из разреза на юбке. Корсет снабдили серебряными застежками. Торговец объяснил Феодосии, что так положено по последней итальянской моде.

На Москве женская одежда была просторной. Не привыкши к корсетам, Вельяминова сначала чувствовала себя скованно, но полюбовавшись переливами атласа, она порадовалась, что поддалась уговорам хозяйки, фрау Катарины.

К поясу на цепочке была пристегнута совсем ненужная вещица. Феодосия сначала отказывалась купить безделушку, но потом не выдержала. Больно хорош был палевый мех соболя, с серебряными лапками и головой, и бирюзовыми глазами.

– Миссис Тео, – попросил Маккей, – расскажите о Москве.

– Лучше вы мне о Шотландии, – улыбнулась она: «Я нигде не была. Море только раз видела, в детстве. Я и забыла, какое оно».

Маккей посмотрел в сторону.

–Я видел море каждый день. Наш замок стоял на утесе, на три стороны вокруг не было ничего, кроме моря.

–Почему вы уехали?

Маккей поднялся из—за стола.

–Долгая история, и не очень веселая, миссис Тео. Может быть, потом расскажу.

Его черные, вьющиеся волосы побила седина.

–Пойдемте, Джеймс, посмотрим на море…, – предложила она: «Вам все равно надо в порт».

Они неторопливо шли вдоль кромки прибоя. Переодевшись в будничное платье, Феодосия накинула на плечи шотландскую шаль.

–Я сбежал из дома. Наш клан враждовал с кланом Сазерлендов, соседями с юга. Вы знаете, что такое вражда кланов?

–В России князья тоже враждовали, но то дело давнее. Когда царская власть укрепилась, все закончилось.

– В Шотландии до сих пор продолжается…, – Джеймс взглянул на запад, где в прозрачном небе всходила бледная луна:

–Подростком я подговорил приятелей напасть на владения Сазерлендов. Мы разграбили и сожгли одну из деревень. Сазерленды пустились в погоню, мой отец выступил навстречу им со всеми силами клана.

– Может, не стоит бередить прошлое?

– Ничего, столько лет минуло…, – Джеймс помолчал:

–Это случилось пятнадцать лет назад. Наш клан разбили, отец попал в плен, старший брат обвинил во всем меня. Я вспылил и ушел из дома.

– И вы ни разу не были дома с той поры?

– Ни разу…, – Маккей вдохнул соленый воздух:

–Иногда я вспоминаю, как шумело море по ночам. Под утесом, где стоял наш замок, волны пробили пещеру. В детстве мы спорили с братом, кто быстрее по ней проплывет.

– Ваш брат до сих пор в Шотландии?

–Моего брата повесили три года назад, когда граф Сазерленд разгромил наш замок…, – Джеймс поклонился: «Доброй ночи, миссис Тео».

– А ваш отец? – подалась ему вслед Феодосия.

– Он умер в плену…, – ответил Маккей.

– Смотри, – Марфа рылась в сундуке, – вот клинок.

– Красота! – Петя прикинул кинжал на руке: «Золота в нем на три тройские унции, не меньше, а еще камни драгоценные».

– Ты на ножны не гляди. Клинок—то какой! – девочка осторожно вытащила лезвие на свет.

–Дамасская сталь, – со знанием дела кивнул мальчик: «Металл возят из Индии, а клинки куют в Персии. Они дорогие, европейские дешевле».

–Батюшка научил меня им владеть, – похвасталась Марфа: «Он обещал, как я вырасту, сделать меч короткий, мне по руке. А у тебя меч будет, Петруша?»

–Мой меч здесь, – Петя постучал себя пальцем по лбу: «Разбогатев, я найму охрану, и меч брать в руки не придется».

– Но если охрану перебьют? – подначила его девочка: «Давай покажу, как правильно нападать».

– Только если ты потом задачу решишь, идет?

Марфа закатила глаза.

– Дались тебе задачи! Тоска ведь зеленая!

– Кто вчера засел с ними в лужу? – фыркнул мальчик:

–Ежели взято в долг под десять процентов годовых сто золотых и долговая расписка на три года выдана, сколько долга платить придется? Пыхтела, ровно дитя малое.

Поджав губы, Марфа потянула Петю за руку.

– Давай, зубы мне не заговаривай!

– Дочка, домой пора, – заглянула в дверь Феодосия.

– Мамочка, еще немножко, мы только начали играть!

– Что вы до этого времени делали? – удивилась женщина.

– Задачи решали, – бойко отозвалась Марфа. Петя прыснул в кулак.

– Играйте с Богом…, – Феодосия остановилась у распахнутого на двор окошка.

На колокольне церкви святого Олафа били к вечерне. Звезды висели совсем близко:

–Кажется, руку протяни и достанешь их…, – женщина запахнула на груди шотландскую шаль.

Ему снился огонь. На юге вставало зарево, блеяли овцы, стучали по каменистой тропе копыта коней. Не осталось ни неба, ни земли, вокруг бушевал ад пылающей галеры.

Оттоманский флот осаждал Мальту. Рабы в трюме в ужасе смотрели, как подбирается все ближе обжигающее пламя. Или это было солнце?

Их гнали от моря в глубь пустыни. Ослабевших бросали на краю дороги. Стервятники, кружившие над головой, клекотали, опускаясь рядом. Белые кости, белый песок, раскаленный добела солнечный диск. Свист хлыста, стоны, завывание ветра, зарево, опять зарево. Или это был закат?

Джеймс полежал, тяжело дыша. Вокруг стояла тишина, поскрипывал качающийся на волне корабль. Одевшись, он вышел на палубу.

Галеры шли ночью, на парусах. Дул резкий северный ветер. Рабы сгрудились в трюме, пахло немытыми телами, страхом. Позади стояло зарево сожженных деревень, вихрь нес в море пепел, с палубы доносились женские крики. Юных и красивых не трогали, держа отдельно.

Он попытался вспомнить, когда видел жену в последний раз:

–Когда нас выводили, скованных, в порту Махдия, в Тунисе….

Женщин, закутанных в покрывала, увезли, но Джеймс успел заметить Маргарет.

Она брала за руки только научившегося ходить сына. Жена смеялась, помогая его неуверенным шажкам. Александр ковылял в распахнутые руки отца.

–Какой ты у нас большой…, – Джеймс ласково подбрасывал ребенка, мальчик хохотал.

Он до боли вцепился пальцами в борт. Пять лет, с тех пор как он обрел свободу, он не знал ничего, кроме мести и поисков. Сейчас, когда все осталось позади, глядя на северный берег, он не знал, что делать дальше.

Корабельный колокол мерно отбил время. Достав письмо, он в который раз перечитал торопливые строки.

В подземной тюрьме ему часто снился дом. Скалистый берег, белые стены, сочная трава. Он переступал порог. Похожая на Маргарет женщина встречала его, протягивая руки. В очаге горел огонь, мирно сопели дети, он обнимал жену.

Он не задохнулся в удушающей жаре трюма, не погиб на пылавшей галере, его не забили кнутом, он не утонул в зимнем море у берегов Сицилии, когда бежал из плена в третий и последний раз.

Маккей иногда жалел, что все не закончилось в горячем песке пустыни или шторме. Разорвав бумагу, он долго смотрел, как кружатся над морем клочки. Наконец темная вода поглотила их, словно и не было ничего.

– И что мне теперь делать? – Степан не поднимал головы.

Они сидели на берегу моря. Взяв племянника за руку, Феодосия сжала загрубевшие пальцы.

– Я все время думаю, как бы батюшка поступил? Грех ведь сие.

–В любви какой грех, Степа? Любовь нам Господь посылает, она есть великий дар, за нее надо Бога благодарить…, – Феодосия кивнула на письмо Изабеллы, которое ей перевел Воронцов:

– Тем более, ты не один любишь, а и тебя любят.

– Не чаял я, что она напишет, – признался Степан: «Я сказал ей, что не вернусь».

– Слова сие одно, а сердце всегда надеется…, – Феодосия помолчала: «Поезжай к ней, Степа».

Лицо юноши озарилось сразу погасшей радостью.

– Не смогу я ее забрать. Мне в море надо уходить, далеко, надолго. Да и кто нас повенчает, она замужем.

– Она и невенчанной за тобой пойдет. Для любящего сердца обряды пустое.

Воронцов покосился на женщину. Феодосия смотрела на рейд, где стояли корабли.

–Нельзя так, – твердо возразил он: «Я могу погибнуть, кто о ней тогда позаботится? Нельзя ее на такую судьбу обрекать».

– Объясни ей все, – пожала плечами Феодосия:

–Только ведь… – она нахмурилась.

–Думал я о сем…, – Степан закурил. Вельяминова поняла, что не может разглядеть в почти взрослом мужчине подростка, которого знала когда—то:

–Мне, Федосья Никитична все равно…, – решительно добавил он: «Пусть Белла ко мне и с дюжиной детей придет, это ее дети. Значит, и мои тоже».

– Коли бы все так поступали, меньше слез бы в мире проливалось. Езжай к ней, Степа. Девушка, наверное, все глаза выплакала…, – Феодосия встрепенулась: «Погоди, а ежели с дитем она сейчас?»

Степан покраснел

– Чай не мальчик я, знаю, что надо делать.

– Не мальчик, – вздохнула Феодосия: «Отправляйся в этот Танжер, только глупостей не натвори, Белле ты живым нужен. Когда вы отходите?».

–Посмотрим, пока не загрузились полностью. Я с «Клариссой» до Гамбурга дойду и пересяду на корабль, чтобы до Лондона добраться. Устрою дела и вернусь в Африку…, – Степан взялся за весла шлюпки.

– А «Кларисса» куда? – Вельяминова крепко держала бившуюся на ветру шаль. Показалась она Воронцову птицей, что, развернув крылья, бросается навстречу урагану.

– Как Джеймс решит. Может, в Индию, а может, и дальше. До завтра, – выкрикнул Степан с воды.

– До завтра…, – Феодосия не отводила взгляда от темнеющего в светлой ночи корабля.

Орешек

На крепостной стене дул сильный ветер. Огромная Ладога простиралась на все стороны, уходя вдаль, где клубились сахарные облака.

– Ненастье будет, – Никита всмотрелся в горизонт.

– Как же вы обратно, коли шторм? – забеспокоился Вельяминов.

– Это разве шторм? – хмыкнул Судаков:

–Ближе к осени, там шторма истинные, волны лодьи на берег выбрасывают. Федосья небось рассказывала, как ее мать спасла, а сама померла. Аккурат на исходе лета то случилось. Сейчас пустяки, потрясет до устья Волхова и тишина настанет.

– В хорошем месте князь Юрий Данилович крепость устроил…, – с высоты бастиона Федор оглядывал остров. Всюду кипела работа. Массивные стены подлатали, крыши починили, на дворе оружейники готовились поднимать на галереи пушки с ядрами.

Никита указал на запад.

–Вход в реку закрыт, выход тоже. Выходить туда вы, как я понимаю, – он усмехнулся, – не собираетесь, а кто сюда явится, того в Ладогу крепость не пустит.

–Вы дальше ходили? Вниз по Неве?

– Ходил, – кивнул Никита:

–Порт там надобно строить. Место болотистое и нездоровое, зато река в залив морской впадает. Он удобнее, чем в устье Наровы.

–На Нарове у нас есть крепость, царем Иваном Великим поставленная…, – Федор перегнулся вниз: «Поднимайте, и так полдня провозились!»

Пушки медленно поползли на канатах.

–Есть, – согласился Судаков: «Однако тамошняя гавань не защищена от ветра или неприятеля. Где Нева в море впадает, там островов много. Один остров и вовсе у входа в залив. В том месте и надо возвести крепость, никто вовек не сунется».

– По Ореховецкому миру, что ваши новгородцы со шведами заключали, не можем мы крепости на границе иметь, а там что ни на есть самая граница, – возразил Федор.

– Вы воевать собираетесь, – хмыкнул Никита: «Какое вам дело до договоров, хоша бы и вечных?»

–Мы не со шведами воевать будем. Никита Григорьевич, – Федор усмешливо взглянул на тестя, – кто тебе про войну сказал?

– Птичка напела, – рассмеялся тот:

–Выйди на базар в Новгороде, на цены глянь. Народ все скупает подчистую. Я на соли за последний месяц столько сделал, сколько за год не выручал. Люди не слепые, видят, что царь сюда войска стягивает. Но не о сем я с тобой хотел поговорить. Люди мы с тобой, Федор Васильевич, немолодые. Мне пятьдесят шесть, а ты на год меня старше, да?

– Пятьдесят семь на Федора Стратилата миновало.

–Ты, боярин, человек крепкий не по годам, могучий, однако все мы под Богом ходим. Может случиться, что мы с тобой аредовы веки проживем, но может и как с дружком моим давеча приключилось. Пришел он домой из лавки, прилег отдохнуть и не поднялся. Ему и пятидесяти не исполнилось. Сразу долговые расписки появились, вдова рыдает, сирот семеро по лавкам… – Никита вздохнул.

– Ты к чему клонишь, Никита Григорьевич?

–К тому, что дочь у меня одна и внучка тоже единственная. Ты сейчас на войну отправишься, я тоже не вечен. Вона Ладога, – указал Судаков себе за спину, – заберет, и тела не отыщут.

– Федосья с Марфой по моей духовной не обижены, читал ты запись.

–Бумага, Федор, бумагой останется. Ты не серчай на меня, но коли тебя на свете не будет, думаешь, Матвей отдаст вдове твоей да дочери все, что им причитается? – жестко спросил Судаков.

Федору вспомнились слова, брошенные в сердцах сыну в горнице Воронцовых. «Что трус ты, сызмальства твоего знаю, но не думал я, что ни совести ни чести ты не имеешь».

–Может и не отдать, – нехотя признал он.

–Ни ты, ни я из могил не подымемся, чтобы их защитить. Тако же и царь. Матвей, слыхал я, в любимцах у него ходит? – исподлобья взглянул на зятя Никита Судаков.

По лицу Вельяминова заходили желваки.

–Охолони, боярин, – похлопал его по плечу тесть:

–Дело известное, шила в мешке не утаишь. Матвей пусть творит, что хочет, мне сие неважно, однако навряд ли Иван Васильевич его обидит, так?

– Выходит, что так.

–То бишь забота о твоей жене и дочери на мои плечи ложится. Коли ты с войны не вернешься, а я жить буду, в том разе не переживай, за мной они как за стеной каменной. Но ежели я первым сгину, на сей случай придумал я кое—что.

Колывань

В библиотеке Клюге Феодосия нашла книгу на латыни, Ars Amatoria. Томик запрятали за толстой историей Геродота. Написал стихи римский поэт Овидий. Дойдя до третьей части поэмы, она почувствовала, как запылали щеки.

–Марфа еще не бойко латынь разбирает…, – Феодосия наткнулась на такие строки, что даже оглянулась вокруг: «Хорошо, что рядом нет никого».

Мужа она не видела с марта. Прошло пять месяцев с тех пор, как Вельяминов уехал на север. Раньше они тоже, бывало, расставались надолго. Федор ходил на Казань, к низовьям Волги, в Астрахань, на границу Дикого Поля. В Москве Федосье скучать было некогда. Боярыню занимали домашние хлопоты и служба при царице.

В Колывани все было иначе. Здесь она свободно ходила одна по улице, как в новгородском детстве. На Москве боярыни и не ступали на мостовую. Женщины ездили в возках, со слугами. Мужи московские, завидев Феодосию, опускали глаза, опасаясь встретиться взглядом с женщиной, сосудом соблазна. Здесь Феодосия чувствовала на себе совсем иные взгляды.

Отложив книгу, она устроилась, как любила, на правый боку. Глаза, что виделись ей, были серо—зеленые, и поселилась в них не привычная, спокойная уверенность, а тоска. Такая тоска, что хотелось птицей перелететь к нему и хоша немного, но тоску отвести.

Феодосия заснула. Опять привиделся ей белый домик на утесе над морем. Она сидела у очага с прялкой. Тепло было вокруг, словно и не свистел, не громыхал ставнями ветер. Она улыбнулась вошедшему темноволосому мужчине. То был муж ее, отец ее детей, но не Федор. Поднявшись ему навстречу, Феодосия обняла мужчину, коснулась губами его ласковых губ, вдохнула крепкий запах соли.

Феодосия рывком села в постели. Тишина стояла вокруг, за стеной посапывала Марфа. Подушка промокла от слез. Перевернув ее, женщина снова задремала, на сей раз без снов.

Орешек

–Когда воевать—то пойдете? – спросил Никита Судаков у зятя, налаживая парус.

Вельяминов переминался с ноги на ногу

– Тоже мне тайна, чудак человек, – Никита рассмеялся:

–Любая баба тебе скажет, что пока снег не выпал да реки не встали, конницу в Ливонию пускать не след, ино потонете в грязи. Зимы в тех краях сиротские, льда крепкого до Святок не жди. Выходит, что до января вы туда не тронетесь. Прав я?

– Прав.

–Время еще есть. Сейчас у нас конец июля, посмотрим, как оно сложится. Бумаги, кои тебе понадобятся, в усадьбе лежат, в ларце. Ключ я тебе отдал. Давай, Федор Васильевич, обнимемся на прощанье.

– Спасибо тебе, Никита Григорьевич.

– Феодосию с Марфой береги.

Выведя лодью на воду, Никита помахал зятю. Поднявшись на галерею крепости, Федор смотрел, как уходит вдаль лодья по простору Ладоги, за горизонт, где играла веселая волна.

Колывань

Феодосия работала в сводчатой комнате, выходившей на двор аптеки. На столе лежали Die Grosse Wundartznei Парацельса, которую ей одолжил хозяин, и один из семи томов De Humani Corporis Fabrica Андрея Везалия.

– Нет, фрау Тео, я не с вами не согласен, – сказал Ганс Штейн, пожилой аптекарь:

–Травами лечил еще Гиппократ, но травы не панацея. Хирургия, – он наставительно поднял палец, – приходит на помощь тогда, когда остальное бессильно.

–Забота врачевателя, герр Штейн, – сухо возразила Феодосия, – вылечить пациента, не доводя дела до ножа.

– Хотел бы я посмотреть, фрау Тео, какими травами вы собираетесь пользовать конечность, подлежащую ампутации, – пожал плечами Штейн: «Можно снять симптомы воспаления, но гангрена не остановится».

–Большинство ампутаций, герр Штейн, – Феодосия сняла с полки склянку с жидкостью, – происходят потому, что в рану попадает грязь.

– И как грязь приводит к воспалению? – насмешливо спросил Штейн.

– Попробуйте размазать грязь, да и любую субстанцию, по неповрежденной коже…, – Феодосия добавила в ступку пару капель содержимого склянки:

–Например, сок ядовитого растения. Вы получите ожог, но не умрете. Но если на коже окажется хоть малая царапина, то яд попадет в кровь, и она понесет отраву к сердцу.

–Но при чем здесь яд? – всплеснул руками Штейн: «Грязь у нас под ногами не ядовита, иначе мы бы все бы давно умерли».

–Не знаю, герр Штейн, – в ступке пузырилась резко пахнущая кашица: «Может быть, вокруг существуют невидимые человеческому глазу вещества, вызывающие воспаление. Вот, – подвинула она ступку, – что скажете?»