Вельяминовы. Начало пути. Том первый

Они сидели на сундуке, рассматривая карту. Петя вдыхал ее свежий запах, словно вся она была соткана из солнечного света, тепла, луговой травы.

Опустившись в кресло, Федор, как встарь, усадил жену на колени. Вокруг серых глаз Феодосии легли заметные морщинки. У Федора давно засеребрилась сединой голова, но синие глаза смотрели так же твердо.

– Посватался Петька…, – признался он жене: «Как зашел, дак и посватался».

– И что думаешь? – Феодосия подперла ладонью мягкую щеку.

– Что здесь думать, отдавать надо…, – пожал плечами Федор: «За кого Марфе на Москве идти? За боярина царского ближнего, что ее плетью исполосует и на женской половине запрет? Хотел я в Польшу ее замуж выдать, но после Полоцка теперь туда дорога закрыта».

– Может, обождать? Пятнадцать лет только девке.

–Ты ей пока не говори, – велел муж: «Петька тоже будет молчать, для своих годов он парень шибко разумный».

– Она дитя еще, – вздохнула Феодосия: «Куда ей бабскую долю на себя взваливать?»

–Такого, как Петр, по всей Москве ищи, не сыщешь. Марфе он навроде брата, дак сие и лучше, приобвыкла она к нему…, – Федор усмехнулся: «Марфа сейчас его на луг поведет, похваляться, как стреляет она метко…»

Феодосия непонимающе взглянула на мужа, Федор поднял бровь: «Часа два, али поболе их не будет».

– Ты сегодня с утра кровь на коне разогнал?

– Для сего мне коня не надобно, стоит на тебя посмотреть…, – он бережно распустил ее льняные, тронутые сединой косы.

Стрела, трепеща, вонзилась в центр мишени. Передав лук Пете, Марфа отступила на несколько шагов. Натянув тетиву, Воронцов уложил свою стрелу рядом.

– Глаз у меня меткий. Не хвались, Марфуша.

– Сие по случайности! – она поторопилась, вторая стрела ударилась в край. Девушка раздосадовано притопнула.

Третья Петина стрела легла ровно рядом со второй.

–Я стрельбе в Англии учился. Там лучники лучшие в мире!

– Ты еще скажи, что на мечах умеешь драться! – задиристо бросила Марфа, садясь на траву. Петя опустился подле.

– Шпагой я владею, Степа учит, когда на берег сходит. Только сие редко случается. По правде, с клинком я не очень хорошо управляюсь. Степа в сем деле мастер, он испанского губернатора убил.

– Как убил? – ахнула Марфа.

– Шпагой. Они на палубе дрались, в шторм.

– Пошто он его?

–За жену. Белла со Степой влюбились друг в друга. Карвальо хотел ее увезти и в монастыре запереть. Степа губернаторский корабль взял на абордаж.

Марфа открыла рот.

– Степа на гишпанке женился?

– Померла его гишпанка, – помрачнел Петя: «Степин корабль обстреливали, она его собой от ядра испанского закрыла. Ранило ее, она от горячки преставилась».

Марфа смахнула с ресниц слезинки.

–Я бы за тебя, Петька, не приведи Господь, случись что, жизни бы не пожалела! – убежденно сказала девушка: «Ты мой лучший друг!»

– Друг…, – Петя вздохнул.

Марфа перебирала в пальцах ромашку.

– Петька, ты королеву английскую видел?

– Даже говорил с ней, – кивнул он.

– Она, наверное, красивая, не то что я…, – грустно сказала Марфа.

– Ты красавица каких поискать! – горячо возразил юноша.

–Я ростом не вышла, – пожаловалась Марфа: «На батюшку с матушкой любо—дорого посмотреть, а я словно Матвей, от горшка два вершка».

– Сказал, красавица. Не спорь со старшими, – усмехнулся Петя: «Матвей бывает у вас?».

–Если только с государем наведывается. Он больше в Александровой слободе, что ему в нашей глуши делать? Пошли, – вскочила девушка: «Покажу тебе кое—что. Бегом до усадьбы давай? Посмотрим, какой ты быстрый».

–Давай, – весело согласился Петя.

Потянувшись, Феодосия закинула руки за голову. Федор подсунул под колено подушку. Хоть и прошло два года, но рана, полученная при осаде Полоцка, давала о себе знать. Взяв Феодосию за плечи, он потянул жену на себя.

–Дай дух перевести, – взмолилась она.

–Не дождешься, боярыня, – рассмеялся Вельяминов: «Иди сюда, поближе».

Она склонилась над мужем. Шатер светлых волос накрыл их обоих.

–Федя, ты Пете о Прасковье говорил? Не знают они со Степаном ничего.

–Думаешь, надо? Петька сюда не мстить приехал. Пущай он тихо повенчается с Марфой и забирает ее в Лондон. Мы тогда хоша жизнь спокойно доживем.

– Дак мать же сие…, – вздохнула Феодосия.

–Твоя правда, придется сказать…, – согласился муж: «Однако Петр не дурак. Он понимает, что не поквитаться ему ни с царем, ни даже с сыном моим, будь он неладен. Но что с матерью их сотворили, сие они со Степой знать должны».

Федор помолчал, обнимая жену.

—Сиди здесь, – Марфа скрылась в боковой светелке. Из—за двери донеслось шуршание и сопение, наступила тишина. Подняв голову, Петя обомлел.

Она стояла в дверном проеме, словно портрет работы мастера Хольбейна. Петя видел такие в лондонских купеческих домах. Марфа распустила бронзовые волосы по плечам. Воланы темно—зеленого шелкового платья отделали золочеными нитями, корсет расшили кружевами. Изумрудное ожерелье лежало на шее, едва прикрытой волной фландрских кружев.

Луч солнца ударил в алмаз на кресте. Петя увидел тень в ложбинке маленькой груди. У него перехватило дыхание.

Поддернув подол, девушка выставила вперед ножку в изящной туфельке с круглым мыском. Медный шелк оттенял тонкую щиколотку.

–Наряд батюшка привез. До войны с поляками он ездил в Краков, сватать Катерину Ягеллонку за царя. Только мне его надеть некуда…, – грустно призналась Марфа: «Но Катерина за государя не вышла. Брат ее, князь Сигизмунд потребовал за сестру Смоленск, Псков и Новгород. Царь Марию Темрюковну в жены взял, из черкасских князей».

– У твоей матушки женское седло есть? – Петя заставил свой голос звучать спокойно.

– Есть, как не быть.

– Пошли, – он протянул ей руку.

Федор поудобнее взбил подушки.

–Со мной полежишь али тебе по хозяйству надо?

Закрутив на затылке косы, Феодосия выглянула в окно.

– К закату клонится, посмотрю, что с ужином. Разбудить тебя али сам встанешь?

– Сам, наверное, – Федор легонько шлепнул ее: «Голышом здесь не разгуливай, а то на поварне заждутся тебя».

Одевшись, Феодосия поцеловала мужа в висок.

– Отдыхай.

За порогом она нащупала в рукаве опашеня письмо, полученное от Пети. Бумага жгла пальцы, словно огонь.

– Почему королева Елизавета замуж не выходит?

Они ехали шагом. Петя полюбовался бронзовыми прядями, падавшими на нежную шею девушки.

–На то она и королева…, – отозвался юноша: «Редко кто ей под стать придется. Ежели она с королем иноземным повенчается, дак ей надо от престола английского отказаться».

– Хорошо бы и вовсе не ходить замуж! – мрачно сказала Марфа.

– Почему еще?

–Да за кого на Москве идти? Здесь грамоте мало кто обучен, о чем я с ними разговаривать буду? Батюшка другая статья, но где найти на него похожего? В Европу мне тоже не попасть. Раньше мы хоша с поляками не воевали, а теперь со всем миром перессорились.

– Сватаются к тебе?

–Мне пятнадцать только исполнилось, – Марфа помолчала, – но сейчас свахи зачнут ездить. К Покрову голову венцом и покроют. Что ты такой мрачный? – недоуменно спросила девушка.

Петя молча переломил хлыст.

–Поехали, – таинственным голосом сказала Марфа, – покажу тебе место заповедное, мне про него матушка говорила.

Федору снился Полоцк.

Обозы с ранеными стояли на берегу Двины, напротив разрушенной огнем русских орудий крепости. Февраль выдался сиротским. Под колесами возов хлюпал талый, грязный снег. Лед на Двине давно был хилым.

Федор очнулся от боли в ноге. С трудом перевернувшись, он улегся на бок. Так меньше ныло раздробленное пулей колено. Он откинул холщовый полог повозки. Пахло весной, ветром с Ливонского моря, победой.

Город лежал на противоположной стороне реки. В сером небе блестели золоченые купола церквей, беспрестанно звонили колокола.

– Странно, – подумал Федор, – вроде не праздник сегодня, что они заливаются?

Пан Зигмунт, польский лекарь, залезши в повозку, хмуро поздоровался. Он занялся осмотром раны.

–Хорошо, – удовлетворенно сказал он по—русски. На границе все знали оба языка: «Заживает хорошо, правильно, что почистили».

Федор предпочитал не вспоминать, как чистили рану, с помощью водки и раскаленных на огне щипцов.

– Ходить буду? – спросил он.

– Не враз, но будете, – обнадежил лекарь: «Хромать тоже, но лучше так, чем без ноги».

Попробовав пошевелить ногой, Вельяминов скривился: «Пан Зигмунт, чего колокола звонят?»

– Евреев крестят, – искоса взглянул на боярина поляк: «Кто согласился».

– А кто не согласился?

Лекарь указал на мост над Двиной. Темную толпу окружала цепь вооруженных стрельцов. К обозам доносился детский плач и завывание ветра. Людей сбрасывали с моста, серый лед краснел от крови. Стрельцы, спустившись к реке, добивали выживших. Федор заметил на холме царские шатры. Иван Васильевич, верхом на коне, окруженный боярами, рассматривал мост.

Федор полежал, ощущая влагу на ресницах. Растерев колено, он стал одеваться.

Солнце клонилось к западу, стрекотали кузнечики, над Москвой—рекой кружили чайки. Выйдя на луг, Феодосия опустилась в высокую траву. Пальцы подрагивали, строчки плясали перед глазами.

– Милая Тео! Я ввязался в одну историю и теперь, кажется, придется мне умереть. Я не в обиде на Всевышнего, потому что Он дал мне тебя.

Если бы ты сейчас оказалась рядом, как в Колывани, я бы взял тебя за руку и увел с собой, а там будь что будет. Не могу простить себе, что у меня не хватило смелости, а теперь поздно.

Я завещал похоронить меня в Западной Африке, среди людей, ставших мне братьями. Помяни меня в своих молитвах, милая Тео, и поцелуй Марту. Она, наверное, совсем большая. Посылаю тебе свою любовь, вечно твой,

Джеймс Маккей

Внизу она нашла приписку, другим почерком:

–Фрау Тео, согласно воле капитана Маккея посылаю вам это письмо. Он был ранен, защищая свое поселение от нападения португальских работорговцев. Капитан скончался на рассвете 20 декабря 1564 года.

Феодосия прижала письмо к губам. Подойдя к реке, разорвав бумагу на клочки, женщина пустила их по ветру. На луга опускался багровый, тревожный закат. Феодосия увидела на московской дороге всадника на гнедой лошади.

Марфа стояла по щиколотку в воде, приподняв подол.

–На острове сторожка, ее батюшка сам срубил. Матушка сказывала, что там очаг из валунов и стены медвежьими шкурами увешаны! Они там ночуют иногда. Я бы и сама хотела на шкурах полежать!

Представив, как он укладывает Марфу на медвежью шкуру, Петя жарко покраснел.

Надев туфли, Марфа поморщилась.

– Песок попал.

Присев, Петя снял с нее обувь. Узкие ступни девушки испачкал песчинки.

–Давай отряхну, а то ноги натрешь.

Марфе захотелось коснуться его темно—каштановых кудрей.

Петя аккуратно счищал песок с маленьких пальчиков с розовыми ноготками. Он пытался в уме считать дроби, раньше это всегда помогало.

Стянув с себя кафтан и рубашку, юноша снова зашел в озеро. Стоя к Марфе спиной, набрав в ладони воды, он вылил пригоршню себе на голову и спину. Полегчало, но Петя не рискнул поворачиваться к ней, пока не ощутил, что тянущая боль исчезла.

– Совсем дурак, – прыснула Марфа:

–Поехали, родители заждались. Подержи мне стремя…, – завидев ограду усадьбы, девушка озабоченно сказала: «Матушка у ворот стоит. Что стряслось?»

– Быстро в горницу, переоденься и носа не высовывай, – велела Феодосия дочери.

– Что такое…, – начала Марфа.

– Быстро! – подтолкнув девушку, Феодосия обернулась к Пете: «Гони в Москву и жди вестей от нас. В дом тебе заходить нельзя, Матвей приехал с царевой волей».

На холеной руке Матвея в тяжелом перстне играл кровавыми огоньками рубин. Вельяминов—младший носил черный, монашеского покроя кафтан. Густые, золотистые локоны рассыпались по плечам.

– Говорил я, батюшка, – Матвей налил себе вина, – переезжай в слободу Александрову. Возле царя куда лучше, зачем в глуши сидеть? Государевых людей много, а вести нас, окромя царя, некому.

– Предлагаешь измену выгрызать и выметать? Не по мне сие занятие, Матвей, годы не те. Мне бы жизнь дожить спокойно.

– Ежели я тебе скажу, что Иван Васильевич желает тебя во главе людей государевых поставить?

Матвею показалось, что в лазоревых отцовских глазах промелькнул интерес. Федор смерил сына с ног до головы долгим взглядом.

– Не след с такими делами торопиться. Кудри, погляжу, так и не остриг?

– Не остриг, – дерзко ответил Матвей.

– Ну—ну, – протянул Федор. Отбросив скамью, он поднялся:

–Ты как посмел рожу свою мне показать? Забыл, что у меня рука тяжелая? Я тебе тогда что велел? Чтоб духу твоего здесь не было, пока я жив. Я пока жив, как видишь. Встань, что перед отцом расселся?

– Батюшка…, – Матвей схватился за щеку. Отцовская рука не потеряла силы. На карих глазах выступили слезы.

– Ты меня не жалоби…, – усмехнулся отец: «Сопли подотри и молчи, когда я говорю. Воле государевой служить, сие честь великая, а ты царю в сем деле не подмога».

Лицо младшего Вельяминова залила краска. Матвей хотел что—то сказать, но Федор прервал его:

–Мало я тебя поучил? Я не поленюсь и на конюшне тебя выпороть, ежели нужда придет. Слушай меня. Вы, говорят, клятву в верности государю наособливо приносите.

Матвей кивнул.

–В клятве той сказано, что от семьи своей отречься надо, так?

–Так, батюшка…, – Матвей не поднимал глаз на отца.

– У тебя семьи нет, а у меня есть, о сем ты подумал?

– Государь подумал. Ты бы дал мне сказать, что он передать велел.

– Говори, – хмыкнул Федор.

Сложив в сундук шелковое платье, взяв сарафан, Марфа приподняла край сорочки. Повертевшись из стороны в сторону, девушка посмотрела на свои ноги. Ноги были стройные, грудь маленькая. Поджав губы, Марфа принялась расчесывать волосы.

–Переоделась? – мать зашла в светелку: «Давай я тебе косы заплету».

Марфа не дружила с гребнем. Торопясь, девушка всегда спутывала бронзовые пряди. Марфа устроилась на скамеечке у ног Феодосии.

–Как с Петей погуляли? – мать размеренно водила гребнем.

–Хорошо, – вздохнула Марфа: «Мы из лука стреляли, взапуски бегали, до озера добрались. Петя показывал на карте, откуда он пряности возит. Он обещал меня аглицкому научить. Он такой смешной, – девушка хихикнула, – на озере он мне ноги от песка отряхнул, а потом рванет в воду и давай обливаться!».

Феодосия подняла бровь: «А».

–Я ему сказала, что взамуж не хочу. Такого мужа, как батюшка, не найти, а других мне не надобно. Матушка, – Марфа повернула к ней голову, – когда батюшка к тебе посватался, ты сразу за него пойти согласилась?

–Мы, Марфуша, до сватовства поговорили с ним. Сейчас ты с Петей одна на конях скачешь, а в наше время, хоша я и вдовела, невместно было мне с мужчиной наедине оставаться.

– Почему еще? – удивилась девушка.

– Дурной славы не оберешься. Ты Петиных родителей помнишь?

– Немножко помню.

–У них в усадьбе мы с отцом твоим и встретились. Мы друг друга раньше видели, он при царе состоял, а я при царице покойной, Анастасии Романовне, но словом перемолвились только у Воронцовых. После он сваху заслал, как положено.

– Почему ты за батюшку пошла?

– Полюбила его, и пошла.

– Так прямо и полюбила? Сразу, как увидела?

Феодосия отложила гребень.

– И такое случается, дочка.

– Как понять, любишь ты человека или нет?

– Любишь, если хочешь с ним быть рядом, разговаривать, видеть.

– А трогать если? – Марфа покраснела.

– И трогать тоже, – Феодосия погладила дочь по голове.

Девушка прижалась к матери.

– Обязательно взамуж надо идти?

– Дак нет другой доли бабьей, или замуж, или в монастырь. Али ты в инокини хочешь?

– Не хочу, – глаза Марфы заблестели: «Но как замуж выходить за чужого человека? Как с ним жить—то?»

– Можно и за того, кого знаешь. Я с первым мужем своим росла вместе, навроде тебя с Петей.

Обняв мать, Марфа спрятала лицо у нее на плече.

– Бог даст, доченька, Бог даст…, – улыбнулась женщина.

– Федосья, – позвал из—за двери Вельяминов: «Спустись, разговор до тебя есть».

– Уехал Матвей? – женщина вошла в крестовую. Боярыня осеклась, увидев лицо мужа.

– Случилось что?

– Уехал, – Вельяминов потянулся за бутылкой: «Садись и слушай».

Боярыня опустилась на лавку.

–Иван хочет, чтобы я во главе людей государевых встал…, – Федор залпом выпил половину стакана.

–Дак в слободу Александрову переезжать надо. Ты не хотел вроде? – пожала плечами Феодосия.

–Дело не в слободе и не в переезде…, – тяжело отозвался Федор: «Чтобы в черное облачиться, надо от семьи отречься, ино клятву вечной верности государю придется приносить».

– А нас куда? – ахнула Феодосия.

– Тебя в монастырь, а Марфу на престол царский, в жены царю.

– Дак ведь он женат…, – Феодосия сглотнула: «Да и крестный отец он Марфе».

Федор усмехнулся:

– Ты что, постригаться готова?

– Я—то ладно, – отмахнулась жена: «За Марфу душа болит, дитя мое она».

– Мне она не дитя? – взревел Федор: «Мне, что ли, хочется дочь единственную на потеху царскую отдавать!»

– Как он с Марией Темрюковной—то развенчается?

–В монастырь отправит, и вся недолга. Не рожает она. Дитя было единственное, и то померло. Он Марфе восприемником был, дак ее митрополит Макарий покойный крестил, у него не спросишь. Кто из причта того живы еще, покажут, что царь только рядом с купелью постоял. Устроят смотр девиц заради приличия, как с Анастасией Романовной, он Марфу и выберет.

– И что делать? С царем не поспоришь.

–Ничего, – огрызнулся Вельяминов: «Я из—за Ивановых прихотей не собираюсь ни с тобой расставаться, ни Марфу отдавать. Я свою дочь ни за золото ни за почести не продам».

– Говорила я с Марфой, – тихо отозвалась Феодосия: «По душе ей Петр».

–Пусть венчаются быстро, пока время есть, и уезжают восвояси. Спосылай гонца на Английский двор, – велел Федор жене.

– Говорил ты с отцом? – Иван погладил по голове Матвея Вельяминова.

– Просит подумать ему дать. Годы у него, а дело такое великое. Да и здоровье его не очень, нога увечная беспокоит.

Иван усмехнулся:

–Батюшка твой нас всех переживет, помяни мое слово. Он под Полоцком меня от пули спас, собой заслонив. Нет у меня людей вернее отца твоего, али тебя. Помнишь, как ты под кинжал воронцовский шагнул? Иной раз думаю, сдох Степка али где бродит, собака? Петька помер, должно, мальцу одному никак не выжить.

– Гниют его кости где—то, – равнодушно зевнул Матвей.

–Расскажи мне про Марфу вашу, – царь усмехнулся. «К ней ты ревновать меня не станешь, Матюша? Сестра твоя, едина кровь».

– Она чисто мальчишка, – скривился Матвей: «Груди нет, бедра узкие, как рожать будет, неведомо. Волосы красивые, словно листва палая, и глаза зеленые».

–Груди да бедра, дело наживное, – задумчиво протянул Иван: «Сколько ей лет, пятнадцать? Девчонка совсем. Твоя невеста покойная сочней была».

– А что с Марией Темрюковной? – спросил Матвей. «Не угодила она тебе али что?»

–Наскучила она мне, Матюша. Да и не хочу я сынов с кровью черкесской. Она еще и неплодная, всего раз понесла. Невеста моя будущая, тихая, как девице положено?

– Балованная она да нравная, – хмыкнул Матвей.

– Оно и лучше, Матюша. Нравных учить да ломать, сие по мне.

По лицу Матвея пробежала легкая тень, а Иван добавил:

– Как я из тебя пса верного взрастил, так и из сестры твоей псицу сделаю. Охожу ее плетью по спине, она еще крепче любить будет. Вы, Вельяминовы, преданные, за то и ценю вас. Тебе, должно, охота поглядеть, как я сестру твою девства лишу? На Марью свою ты глядел. Снова случай тебя потешить будет.

Матвей посмотрел в желто—зеленые глаза Ивана,

–Государь, пока батюшка мой раздумывает, повели нам вокруг Москвы скверну искоренить. Не дело сие, живем, аки на острове, изменниками окруженные.

–Верно говоришь, – Иван задумался:

–Неподалеку от усадьбы вашей Волоколамская обитель. Там в остроге еретик Матвей Башкин сидит, коли не сдох он еще. Отец твой делом его занимался. С Башкина и начните. Англичан сегодня с грамотами от королевы ихней примем, и поезжай туда с отрядом.

Матвей склонил голову. Царь намотал его золотистые локоны на пальцы.

–Авессаломова участь, говоришь? Поглядим, как оно обернется.

Марфа растянулась на низкой, покрытой шкурами лежанке. В очаге плясал огонь, в его отсветах тело девушки казалось высеченным из мрамора. Она попыталась прикрыться. В углу стоял кто—то темный. Марфа не понимала, смотрит ли тень на нее, или опущены его глаза.

–Как взглянет он на тебя, так и смерть твоя придет…, – Марфа нащупала кинжал. Глаза человека распахнулись. Из янтарных, волчьих, он стали холодными, словно вода в омуте. Он поманил Марфу к себе. Девушка покорно встала. Клинок выпал из ослабевших пальцев. Переступая босыми ногами, она пошла за ним. На пороге Марфа обернулась. Брошенный кинжал поблескивал на полу.

– Марфа! – услышала она голос в свисте ветра, бьющего в дверь: «Беги!»

Тень заслоняла выход. Метнувшись к очагу, схватив кинжал, Марфа несколько раз ударила в темноту. Раздались хрипы и стон, горячая кровь потекла по рукам.

– Марфа! – она встрепенулась. Феодосия сидела на ее постели со свечой.

– Дурное привиделось, матушка, – пожаловалась девушка. Марфа ахнула. Руки девушки и вправду испачкала кровь.

– Новолуние пришло, – невозмутимо кивнула мать: «Не бледней, не первые крови у тебя, пора привыкнуть. Складывайся, мы на Воздвиженку едем. Много не бери с собой».

– Ночью? – опешила Марфа: «Зачем?»

– Надо, – вздохнула Феодосия: «Поторопись, милая».

Федор Вельяминов читал при свече грамоту, доставленную с Английского двора.

–Пишет Петька, что они поехали в Александрову слободу царю представляться. Не узнает его Иван то?

–Царь его ребенком видел, и то всего раз. Пете тогда года два али три было, как узнать, – пожала плечами Феодосия: «Тем паче Петя говорил, что прислали его сюда слушать, рта он не раскроет».

Федор сжег письмо.

–Нельзя, чтобы они с Матвеем встретились. Боюсь я, сын мой Петра не забыл.

– Федор, а кто свенчает их в тайности?

– Знаю я одного человека надежного, – Федор взглянул на двор: «Готов возок. Поехали».

Петя раскрыл окно. День начинался не шибко, на востоке небо словно расписали золотом. Звонили колокола Покровского собора, за белокаменными стенами крепости виднелись крыши царских палат. Молчала Александрова слобода, будто и не было в ней никого.

Воронцов заскучал по шумной Москве. Суетно было в столице, шастали по торговым рядам на Красной площади подлые людишки, норовившие залезть к тебе в карман, но Петя неожиданно почувствовал себя на Москве, как дома.

Он бродил среди лавок, приценивался, пробовал уличный харч, смотрел на привычную торговую круговерть. Любуясь дивными очертаниями Кремля, Петя подумал, что Москва, где он родился, была для него раньше сном. Теперь над его головой явью плескалось синее небо. Галдели птицы, вокруг многоголосьем перекликалась площадь.

В царском дворце стояла неспокойная тишина. Петя вспомнил рассказы брата о безветренном море, замирающем перед ураганом. Государь принимал их в тронном зале. На трапезе собралось полтысячи человек. Английская делегация сидела за отдельным, но близким к государю столом. Петя слышал о богатстве царских обедов.

На столах стояли золотые, изукрашенные драгоценными камнями, тяжелые кубки, подавали разом сотни жареных лебедей. Перед третьей переменой блюд слуги занесли в зал огромные серебряные чаны с живой рыбой, доставленной с Белого моря.

Матвея Вельяминова Петя узнал сразу. Родственник сидел чуть ниже царя.

–Если бы не черный кафтан, и не скажешь, что двенадцать лет минуло, – хмыкнул Петя, – Матвей Федорович не меняется вовсе, хоша ему скоро четвертый десяток пойдет…, – белые щеки троюродного брата играли юношеским румянцем. По плечам Матвея рассыпались длинные, золотистые волосы.

Толмач у царя был преотвратный. Пете хотелось его поправить, однако юноша вовремя себя одергивал.

–Значит, просите вы, чтобы морским путем в Холмогоры, и на все побережье Белого моря, только ваши корабли могли ходить? – переспросил царь.

– Да, ваше величество, – поклонился Дженкинсон: «Учитывая предложенные нами цены, и то, что Приказ Большой Казны будет первым совершать у нас закупки, мы считаем это справедливым».

–Совсем обнаглели англичане, – буркнул Матвей. Дженкинсон вопросительно посмотрел на толмача, тот замялся. Положив руку на плечо боярина, царь ухмыльнулся: «Шутим мы».

Усмехнувшись краем красивых губ, Матвей посмотрел в глаза Петру. Воронцов похолодел. Недобрый огонек горел в ореховых глазах.