Вельяминовы. Начало пути. Том первый

– Куда ты Марфу дел? – взвизгнул Матвей.

–Пошел вон отсюда, – равнодушно отвернулся Вельяминов: «Не узнать сего ни тебе, ни государю, хоша глаза себе все высмотрите».

Выматерившись, Матвей остановился на пороге.

–На твоем месте, батюшка, бежал бы я сейчас из Москвы быстрее ветра.

–На твоем месте, – бросил Федор, – я бы сейчас удавился. Дак и на то у тебя смелости не достанет. Стыдно мне, что я твой отец. Хорошо, что мать твоя, Аграфена, не дожила до сего дня.

Хлопнула входная дверь. Федор уронил голову на стол: «Тако глаголаше, егда плакаше: сыне мой, Авессаломе, сыне мой, сыне мой».

В опочивальне Феодосия расчесывала льняные, с серебряными нитями, волосы.

– Дай мне, – взяв гребень, Федор разбирал густые пряди.

Феодосия прижалась губами к мужниной руке.

– Встань—ка, – попросил он.

Он расстегнул жемчужные пуговки на ее летнике. Феодосия выступила из упавшего на пол шелка. Легко, как пятнадцать лет назад, подхватив ее на руки, Федор опустил жену на ложе.

– Что Матвей приезжал?

– Расстаться нам пришла пора, Федосеюшка, – собравшись с силами, сказал Федор: «Бежать тебе надо, схорониться. Матвей с отрядом Башкина Матвея Семеновича в Иосифо—Волоцком монастыре самолично сжег. Его там в застенке держали».

Потемнело лицо Феодосии, заледенели серые глаза.

– А ты?

–Я отродясь на поле боя не отступал, и сейчас не время начинать. Только не хочу я тебя за собой на смерть вести…, – он приник губами к нежному плечу: «Нет ли у тебя травы какой, чтобы смерть мгновенно настала?»

– Мгновенно – нет. Есть травы ядовитые, но два—три дня помирать придется, как отвар выпьешь. Мучиться будешь, а все одно и в мучениях они тебя на пытку обрекут.

–Да я заради тебя спрашиваю, – Федор улыбнулся: «Сам я смерть приму, как воину положено, с мечом». Он взял ее лицо в ладони: «Какая ты красивая у меня, Федосья! Истинно, благ Господь ко мне был, и нечего мне у него более просить».

– Не стану я своей рукой себя жизни лишать, Федя, грех сие.

– Тогда доверься мне. Для меня не грех, а доблесть тебя от позора и поругания уберечь.

–Все годы я тебе доверялась, жизнь моя в твоих руках, и смерть от тебя приму с радостью, – Феодосия смахнула единую слезу с ресниц.

– Вместе жили, вместе и умрем.

Он целовал каждый уголок такого любимого тела, а перед глазами все стояло искаженное ненавистью лицо Матвея, шепчущего «Волхвом живым быти не попустите!» и окровавленный лед на весенней Двине.

– Где нашли? – Матвей хмуро разглядывал перерезанное горло холопа.

– В канаве, неподалеку от теремов, что англичанам отдали, – поклонился помощник.

Матвей высыпал ему на ладонь серебро.

–Держи. Пущай канон по новопреставленному отпоют, и собери слуг. Как похоронят его, помяните раба Божьего.

– Благодарствуем, Матвей Федорович.

– Надо было самому за дело взяться, – Матвей шел по низким, изукрашенным золотом и росписями, царевым палатам:

–Со мной бы Петька не справился. Ничего, из—под земли достанем щенка. Батюшка пусть доблестью своей хвалится. Как еретичку его срамить зачнут, он все расскажет, и кто в Новгороде им помогал, и куда Марфа делась. Мое царство будет, мое! Пусть Марфа сына родит государю, а дальше я разберусь.

Он постучал в дверь опочивальни.

– Наглые сии Воронцовы, – зловеще усмехнулся царь: «Что Степан, собака, что Петька, сопляк. Другой бы в Москву не совался, Бога благодарил, что жив. Щенок мало, что сюда приехал, дак еще посмел мне на глаза явиться».

– Не все я тебе сказал, государь. Послушай, что еретик Башкин перед костром мне открыл. Хоша и родитель мне Федор Васильевич, не могу я от тебя скрывать предательство его.

– Подойди ближе, на колени встань, – велел Иван.

Матвей послушно опустился на пол. Царь положил руки на его мягкие, золотистые волосы.

–Был у меня человек ближе тебя, да после твоих слов не осталось его более. Нет у меня никого дороже тебя на всем белом свете, и нет никого, окромя тебя, кому бы я мог начальство над людьми государевыми поручить. Поднимись, Матвей Федорович, возьми меч, дабы искоренить скверну на земле нашей, и меня защитить.

Матвей Вельяминов приложился к царевой руке, оцарапав губы о тяжелый перстень.

– А про Петьку спрашивал? Где он?

– Нет его нигде. И не видел его никто два дня.

– А что сестра твоя? Тоже, небось, исчезла, неведомо куда?

Матвей молчал. Иван Васильевич хмыкнул.

– По всем статьям меня боярин Вельяминов обставил, как есть, по всем.

–Дак может, на Белое море людей спосылать? Али в Новгород?

Иван залился хохотом. Матвей аж вздрогнул.

– Не такой дурак Петька, чтобы сейчас на границу бежать.

– Куда же они подались? – удивился Матвей.

–Страна у нас большая, укроет она и сестру твою, и Петьку, и следа мы ихнего не сыщем. Однако приведи сего Янкина, и толмача захвати по дороге. Не верю я, что Петька ему ничего не сказал.

Энтони Дженкинсон невозмутимо взглянул на царя и сидевшего у его ног Матвея.

–Мне известно, государь, что мистер Кроу повенчался с миссис Мартой и увез ее в свадебное путешествие, как принято в Англии. Все случилось быстро, но, ваше величество, молодежь и обычно и не медлит… – он позволил себе улыбнуться.

– Свадебное путешествие, говоришь? – Иван наклонил голову: «И далече?»

– Этого он не сказал, ваше величество, – развел руками Дженкинсон.

– Что с молодежью поделать, пущай гуляют, – натянуто улыбнулся царь: «Мануфактуру канатную в Вологде, о коей говорили мы, езжайте закладывать».

– Благодарю, государь, – поклонился Дженкинсон: «И в Ярославле надо обустроить Английский двор. Река Волга есть величайшее достояние вашей земли, сплав по ней дешев и мы достигнем даже самых отдаленных мест».

–Дело говоришь, а теперь ступай, – махнул царь.

Тяжелые, раззолоченные двери закрылись за торговцем, Матвей взорвался: «Врет он, сука! Он знает, где Петька паршивец, а где Петька, там и Марфа. На кол его!».

Иван Васильевич наотмашь ударил Матвея по лицу.

–Ежели бы, дурья твоя башка, у твоей сестры бабья щель не вдоль, а поперек была бы, мне приязнь королевы аглицкой все одно куда дороже. Я, Матюша, в отличие от многих, больше головой думаю. Можно Петьку Воронцова на дыбу подвесить и весь Английский двор на колья пересажать, только чем ты на Ливонской войне воевать собираешься? Палками? Оружие нам англичане поставляют. Ах ты господи, откуда тебе знать сие? Ты же не воевал ни разу.

Матвей отвел глаза в сторону.

–Не зря твой батюшка греками воспитывался, что с бабкой моей, Софией Палеолог, упокой Господи душу ее, на Русь приехали. Византиец он, хитрая лиса, все сделал по—своему. И жену себе под стать подобрал. Они в Новгороде ровно клинки булатные, хоша огнем их жги, хоша мечом руби, они только крепчают. Огнем жги…, – ухмыльнулся Иван собственным словам:

–Седлай коней, навестим твоего батюшку, поговорим с ним и женой его о том, о сем. Интересны мне дела и знакомцы их, даже больше, чем Петька беглый. Ох, Матюша, сотру я змеиное гнездо новгородское с лица земли, помяни мое слово. Волхов ихний кровью потечет, дайте только время.

– Они небось далеко отсюда, – хмуро пробормотал Матвей.

Царь с жалостью взглянул на Вельяминова—младшего:

–Не был ты в бою с Федором Васильевичем. Отродясь он с поля брани не отступал, и сейчас не отступит.

Феодосия с Федором стояли у окна. С дальнего холма к усадьбе спускались всадники с факелами.

Женщина взглянула на мужа, он кивнул: «Пора».

Феодосия потянулась за кинжалом, Федор остановил ее.

– Помнишь, что я говорил? Лучше я жену али дочь своей рукой порешу, чем на поругание отдам.

Она закатала рукава сорочки, обнажив нежную кожу.

– Я люблю тебя…, – она в последний раз поцеловала такие знакомые губы: «Люблю и буду ждать».

– Я скоро, милая, – Федор полоснул клинком по ее руке, от локтя до запястья. Феодосия не произнесла ни звука, только лицо ее враз побелело.

– Как хорошо… с тобой…, – золотистые ресницы дрогнули. Она затихла, вытянувшись в луже крови, залившей ложе.

Затрещала дверь.

–Я скоро, – пообещал он еще раз.

Федор тяжело поднялся, сомкнув руку на мече. Обернувшись, он увидел светлую улыбку на посиневших губах жены. Доселе еще никогда не чувствовал Вельяминов такого. Сердце его словно рвалось, боль отдавала в спину. Пошатнувшись, он упал рядом с ложем, не выпустив из рук меча.

Дверь рухнула. Матвей замер на пороге с факелом:

– Отец!

Оттолкнув Матвея, царь бросился к Вельяминову.

–Не смог ты, Иван, забрать у меня самое дорогое, – улыбнулся сквозь муку Федор Васильевич. Он с облегчением закрыл глаза: «Я иду к тебе, милая».

–Сего ради руки наши не связаны суть, а мечи в них да послужат нам службу прекрасну. Да умрем, не поработившись, свободны, с женами, тако нам закон велит, – Иван стоял посреди опустевших стен.

–Федор, Федор, – прошептал царь, – один ты был такой у меня, – бережно уложив Вельяминова рядом с Феодосией, государь прижался губами к холодеющему лбу: «Прощай, Федор Васильевич, покойся с миром».

Достав вельяминовский меч из ножен, Иван вложил оружие в руки боярина. На пороге он оглянулся. Клинок блестел, словно и после смерти охранял Федор честь и любовь свою.

Матвей придержал царю стремя.

– Книги мачехи твоей пусть в Александрову слободу свезут, ко мне в палаты,

–А сие? – Матвей указал на усадьбу.

– Огню предать, – царь пришпорил коня.

Матвей застыл на холме. В предрассветное небо поднимался столб дыма. Ветер завивал пепел и прах, слезились глаза. Он махнул отряду: «В седло!»

Эпилог

Атлантика, октябрь 1565

Степан Воронцов спешил. Идти проливом Всех Святых в разгар южной зимы было безумием. Менее опытный моряк, наверняка закончил бы свои дни на рифах, среди сорокафутовых ревущих волн.

Прошлой осенью королева Елизавета вызвала его в Англию, чтобы возвести в рыцарское достоинство. Он сам наблюдал на верфях за постройкой «Изабеллы». Корабль сработали с великим тщанием и аккуратностью. Излазив ее от мачт до трюмов, поругавшись с мастерами, он велел оснастить «Изабеллу» двойным пороховым погребом и запасными пушками.

В большом кабинете покойного Клюге он изучил карты. Такого безрассудства не предпринимал еще ни один английский капитан.

–Может получиться, – он погрыз трубку: «Напьюсь, если получится».

Вороном прозвали его в Карибском и других морях, исхоженных им вдоль и поперек за последний десяток лет.

Рыцарем он стал в награду за перехваченный у галисийского берега караван с мексиканским серебром. Команда пировала в Лондоне в счастливом угаре. Они сгрузили к ногам королевских чиновников на плимутском рейде больше полутысячи мешков с отборными слитками. Степан знал про караван давно. В прибрежных карибских городах он содержал прикормленных людишек, получая весточки о новостях на суше. Осторожно крадясь за испанцем через Атлантику, Ворон вспоминал наставления Якоба Йохансена, своего первого учителя морского дела: «Хороший капитан знает, когда и кому стоит показывать свой флаг».

Загнав верную «Жемчужину» в уединенный залив пустынного острова, они переоснастили корабль. Название закрасили, с носа убрали полногрудую красавицу, поставили дырявые паруса. «Жемчужина», знаменитая от Плимута до Молуккских островов, преобразилась до неузнаваемости. Вынырнув из густого бискайского тумана, они расстреляли ничего не подозревающего флагмана флотилии почти в упор. На испанском борту затрепетал белый флаг.

Королева Елизавета опустила шпагу на его плечо: «Поднимись, сэр Стивен Кроу». Она добавила, понизив голос: «Серебро, Ворон, ты мне принес, теперь отправляйся за золотом».

Он вез подарок своей королеве, какого не держал в руках еще ни один человек на земле. Кроме него, Ворона.

Залпом выпив принесенный с камбуза кофе, он вышел на палубу. Небо клонилось к закату, в паруса ровно дул западный ветер, вокруг не было ни души.

–Если погода продержится, дней через пять увидим берега Ирландии, – хмыкнул Степан. Он намеренно забрался далеко к северу. С грузом в его трюмах не стоило маячить в привычных широтах.

Обогнув остров Святого Лаврентия, показавшись на рейде Кальяо с расчехленными пушками, «Изабелла» дала первый залп по городу. Все военные галеоны испанцев стояли у берегов Панамы. Помощи городу ждать было неоткуда.

Степан наполнил трюмы, но то, ради чего он затеял опасный рейд, ждало его в укромной бухте к северу от города. Запрятанный в холст груз под покровом ночи подогнали на шлюпке к «Изабелле». Неосторожный вопрос моряков, заданный даже из любопытства, карался смертью.

Королева намекала, что он мог, отправившись на восток, пробиться вдоль берега Московии в поисках неуловимого прохода, который искали Ченслор и Виллоуби той осенью, когда Степан бежал из России.

Однако Ворон избегал холодов с первой зимовки в Сент—Джонсе, где из—за мороза носа было не высунуть из каюты. Он предпочитал ласковые южные моря. В отличие от Петра, его не тянуло в Московию. Едва унаследовав торговлю после покойного Мартина Клюге, младший брат собрался на восток.

Степан не отпустил бы мальчишку одного. Петя ехал с английскими купцами, с патентом и привилегиями от королевы, но Ворон был уверен, что в Москве, Петя первым делом побежит на Воздвиженку.

На палубу вышел Черныш, сын того Черныша, что Петька тащил всю дорогу из Москвы. Первый Черныш бодро гонял мышей в торговом доме «Клюге и Кроу» в лондонском Сити. Кот потерся о мачту:

–Йохансен учил, что это к шторму…, – Степан поднес к глазу подзорную трубу. Про него говорили, что Ворон одним глазом видит то, что другие двумя не замечают.

– На юге испанец, на западе шторм. Интересно, от кого мы сбежим быстрее.

Дон Педро де Альварадо—и—Контрерас сыпал проклятиями. Чертов англичанин заметил его первым. Прибавив парусов, корабль резво уходил на северо—восток.

– Будто сам дьявол ему в паруса дует.

Старик боцман, плававший еще под началом Магеллана, вздохнул.

– Это Ворон. У него новый корабль, тот, что обстреливал Кальяо.

– Старый знакомец, – процедил дон Педро: «Но как он очутился в Перу?»

– Миновал пролив Всех Святых и повернул на север, – пожал плечами боцман.

– Зимой? Он что, безумец? – Контрерас мерил шагами палубу «Святой Магдалены».

– На то он и Куэрво, – старик назвал Ворона испанским прозвищем: «У него трюмы полны, иначе он бы вызвал нас на бой».

– Сейчас посмотрим, кто быстрее…, – Контрерас выкрикнул: «Прибавить парусов!».

Степан заглянул в капитанскую каюту. На потертом ковре висели шпаги и кинжалы, в обитой кожей шкатулке он держал пистолеты, во другой, черного дерева, корабельные бумаги. На переборках и просторном столе красовались карты. Он достал письма Изабеллы, пожелтевшие, с выцветшими чернилами. Сунув связку под рубашку, Ворон поднес к губам жемчужину, которую отдала ему Белла перед смертью.

– Обречены на скитания, – вспомнил он.

– Капитан, – постучали в дверь: «Шторм по левому борту».

С палубы испанца видно не было, но на горизонте вырастала низкая туча.

– Уйдем? – спросил помощник.

– Навряд ли, – Ворон приказал убавить парусов. Ветер с запада дул такой, что и на половинном оснащении они словно летели по волнам.

– Что за черт! – взорвался Контрерас: «Когда мы его догоним?»

– Это Куэрво, – боцман суеверно скрестил пальцы: «Он заманит нас в бурю, а сам улизнет. Сколько раз так случалось».

– Сейчас не случится, – испанский капитан приказал добавить парусов. Они шли за «Изабеллой» в сердце урагана.

Воронцов спустился в трюм, где лежал подарок для Елизаветы. Его несли через джунгли и ущелья, сплавляли по рекам на плотах. Прослышав, что есть такое диво, не жалея денег, Ворон построил лучший на свете корабль. Он набрал бывалых моряков и прошел туда, где до него не ступала нога англичанина:

–Ради того, чтобы королева посмотрела на меня так, как тем вечером в Гринвиче…, – подняв холст, он зажмурился от блеска огромного изумруда, сиявшего в глыбе породы.

«Изабеллу» тряхнуло. Корабль, кренясь на правый борт, взбирался на свинцовые волны. Испанцы были совсем рядом. Он видел развевающийся на корме «Святой Магдалены» королевский стяг.

– Не будет он стрелять, – рассмеялся Степан: «Побоится».

– А мы? – с опаской спросил помощник.

– А мы будем, – отдав команду на оружейную палубу, Ворон сам встал к пушке. Ядро, выпущенное капитаном, переломило пополам фок—мачту испанца.

Контрерас едва удержал охромевший корабль. Только безумец Куэрво мог затеять сражение посреди серьезного шторма. Грянули пушки «Магдалены». Только одно ядро, долетев до «Изабеллы», врезалось в обшивку кормы.

Чертыхаясь, Контрерас велел прибавить еще парусов.

Взобравшись на волну, перекатившись через гребень, «Изабелла» пропала из виду.

– Уйдет, – простонал Контрерас.

– Никто не уйдет, – отозвался боцман.

– Это еще почему?

«Магдалена», мотаясь из стороны в сторону, тяжело шла на высокий вал.

– Потому что дальше смерть, – старик перекрестился.

Ворон слышал про такое от старых моряков. Йохансен рассказывал ему о местах, где Господь играет в ладоши. Степан юнцом приставал к капитану с расспросами. Йохансен отмахивался: «Из видевших такое никто не выжил!»

Над ними простиралось глубокое, синее небо. Ветер стих. Громадные изумрудные валы крутились, выстраиваясь в круг. «Изабелла», беспомощно скользила по краю водоворота. Вслед за ней бессильно вертелась «Святая Магдалена».

Сорокапушечные корабли казались детскими игрушками.

«Изабелла» стояла на стене воды носом вниз. Перед отплытием Степан, как обычно, оставил у «Клюге и Кроу» подробное письмо с росписью своих земных дел. Он приложил к завещанию карту. После недавнего рейда на панамское побережье, Степан оставил команду гулять в кабаках. Взяв шлюпку, Ворон сплавал в известное лишь ему одному место.

–Зарытого там хватит на три поколения вперед, – Ворон закрыл глаза. «Изабеллу» с бешеной скоростью тянуло в центр водоворота.

–Даже если и пройду долиной смертной тени, не убоюсь я, ибо Ты со мной…, – палуба потрескивала под ногами.

Рядом с ними рушилась вниз «Святая Магдалена». Испанский корабль тонул в мешанине обломков, в бьющихся парусах. Перед смертью Контрерас успел пожалеть, что никто и никогда не узнает, как он догнал великого Куэрво.

Степан заставил себя доползти до румпеля:

–Я обещал, – сказал он себе, – обещал ей вернуться.

Отыскав ветер, «Изабелла» выбиралась к далекому, едва видному диску солнца.

–Добавить парусов! – велел Ворон.

Они перевалили через гребень последней волны, впереди открылось спокойное море. Передав румпель помощнику, привалившись к борту корабля, Степан заснул.

«Изабелла» стояла у незнакомой пристани. Среди топких берегов катила воды могучая, расходящаяся рукавами река. Над головой еле пробивалось северное солнце.

На мачте развевался незнакомый Степану флаг, белый, с косым голубым крестом святого Андрея. На палубе стояла Белла, легкая, рыжеволосая. Она держала на руках Вороненка, темноволосого, зеленоглазого мальчишку:

–Вырос—то как, – улыбнулся Степан. Он замер, заметив рядом с Беллой покойную Марью.

– Ты, братец, не утопишь нас? – задорно крикнула она.

– Будешь болтать, ссажу на берег, – пригрозил Степан, помогая взойти на корабль отцу с матерью.

Петька махал им с пристани.

–Попутного ветра, Степа!

Ворон мягко, как учил его Йохансен, нажал на румпель.

– Капитан!

– А? Что? Где? – он сощурил заспанные глаза.

– Светает, ваша вахта, – помощник покашлял.

– Пусть кофе принесут, если на камбузе живые остались…, – Степан погладил нагретое осенним солнцем дерево румпеля:

–Спасибо, милая, – шепнул он то ли кораблю, то ли еще кому—то.

«Изабелла» шла на восток, где в золотом сиянии восхода лежала Англия.

Пролог

Астрахань, февраль 1566

Пробираясь между наметенными ветром сугробами, Петя плотнее запахнул косматый тулуп. Свистела вьюга, над головой висело черное небо. Вокруг, казалось, не осталось ничего, кроме холода. Даже старики не помнили такой суровой зимы. Лед на Хвалынском море встал в начале ноября, они чудом успели вернуться из Дербента. Атаман Данила Гребень сказал Пете:

–Не зря я вас подгонял. Если бы промедлили, пришлось бы обратно посуху идти через пески. Там мы бы все головы и сложили.

В окне горницы горела свеча. Сняв тулуп, Петя засыпал сени снегом. Отряхнув валенки, юноша поставил их в угол. Ему вспомнились обещание Федора Васильевича.

– На море теплее, – усмехнулся он.

Маша с подсвечником выглянула из—за двери.

– Закрой, простудишься.

Она несмело улыбнулась. Подбирая слова, девушка сказала: «Не очень холодно».

В горнице было прибрано, на столе лежало шитье и тетради с книгами. Маша собрала обед, в очередной раз удивив Петю. Сегодня она приготовила рыбу с орехами:

–Где она только в конце зимы орехи раздобыла, – подумал Воронцов—младший.

– Договорился я обо всем. Довезу тебя до Керчи, передам надежному человеку, дойдете морем до Стамбула, а дальше он разберется.

– В Стамбуле обратно в гарем? – Маша уставилась в пол.

Воронцов разъярился. Ему надоела зима, разлука с Марфой, Астрахань, и огромная, враждебная страна за окном. Больше всего ему надоела девчонка, вывезенная из Дербента, за которую он теперь должен был отвечать.

–Я тебе сколько раз говорил, забудь это слово! Ты едешь в Лондон, где нет никаких гаремов. Ты христианка, разве в Грузии есть гаремы?

– У турок есть, – в ее глазах блеснули слезы.

Петя заставил себя сдержаться:

– Ты едешь с достойными людьми, никто тебя пальцем не тронет, клянусь честью. Я не могу взять тебя с собой на север. Я сам не знаю, как с женой выберусь отсюда. В Лондоне живет мой старший брат, он о тебе позаботится.

Маша исподлобья взглянула на него. Девушка сказала с гортанным акцентом: «I wish I would be home, but I have no home».

–Умница, видишь, как ты говоришь бойко и читаешь неплохо. Сейчас письмом займемся, и все наладится. Все будет хорошо.

На Дербент они пошли в начале осени. Данило Гребень взял Петю на флагманскую косовую. Воронцов сел за гребца. Большую часть пути они проделали под парусами, но ветер был переменным. Иногда он стихал, и тогда в дело вступали весла.