Вельяминовы. Начало пути. Том первый

За серой рекой терялось во влажной мгле Замоскворечье. Возле помоста шевелилась жадная до крови толпа. На казни сбегались посадские и слободские, купцы, нищие, юродивые и шальные людишки, коих на Москве всегда было пруд пруди.

Взглянув на спокойное лицо Феодосии Вельяминовой, сидевшей рядом, Анастасия подавила вздох. Поверх парчового опашеня на ближней царицыной боярыне сверкало алмазное ожерелье, царский подарок за излечение Матвея.

Сам Матвей был подле царя. Голову он не покрыл, по плечам юноши рассыпались золотые кудри. Унизанная перстнями рука уверенно сжимала поводья гарцующего гнедого жеребца.

– Хорош конь у твоего пасынка, Федосья, – прошептала царица.

– У Федора Васильевича других нету. Матвей на Рождественке обустраивается. Отец выделил ему лошадей. Вдругорядь клячи у Воронцовых стояли, дак наши не в пример лучше.

Лицо Феодосии словно не мутила ни единая забота али хлопоты. Серые глаза в длинных ресницах внимательно разглядывали помост, где ставили столб для порки кнутом. Окольничий Басманов сидел дома, залечивая ожоги. Ходили слухи, что царь, разгневавшись на побег Степана Воронцова, велел забить Прасковью насмерть, но Анастасия Романовна на коленях умолила его не делать сего.

В очаге раздували огонь.

С другой стороны помоста Федор, на вороном жеребце, посмотрел в затянутое тучами небо.

Ранним утром на двор подмосковной заехал возок. Моросил беспрерывный дождь, Петя плакал навзрыд.

Он всю ночь глотал слезы, чтобы не разбудить Марфу, спящую в обнимку с Чернышом. Кот терся мягким боком о Петину щеку.

Он тихо плакал, когда Феодосия пришла его будить со свечой до рассвета, когда Вельяминовы вышли с ним на двор. Он цеплялся за край Федосьиной одежды и за руку Федора

На крыльцо выскочила Марфа, босая, растрепанная. Девочка протянула в окно возка Черныша. Петя громко разрыдался. Марфа скривила рот, собравшись зареветь. Отец стиснул ее руку.

– Нельзя сейчас, молчи.

Возок тронулся. Опустившись на землю у ног родителей, Марфа заскулила. Подняв дочь, Федор прижал ее к себе, утешая, баюкая.

Глядя, как раскаляются на очаге щипцы, Вельяминов опять услышал горестный голос дочери.

– Почему Петю услали? Он хороший!

– Потому и услали, что хороший, дочка.

Феодосия, словно не замечая никого вокруг, провожала глазами пропадающий в тумане возок.

Прасковья очнулась от холодного воздуха, ударившего в лицо. Босые ноги переступали по не струганым доскам помоста. Разодрав на спине рубашку, Прасковью привязали к столбу. Грубая веревка колола спину, женщина поежилась.

– Смотри—ка, – шепнул Иван Матвею, – и вправду, не в себе она.

Воронцова улыбалась распухшими губами. Рот женщины двигался, словно пела она или молилась.

–Сколько ударов дадут? – Матвей рассматривал игравший яркими огоньками сапфировый перстень у себя на пальце.

Синие глаза Прасковьи неотрывно смотрели на него. Юноша отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом.

– Пять, – незаметно взяв его руку, Иван поглаживал крепкими пальцами мягкую, словно детскую ладонь: «Ежели больше, она околеет, а не того я хочу».

– Чего же ты хочешь? – Матвей поднял взгляд. Царь жадно смотрел на хлопотавшего у очага палача.

– Чтобы она заживо сгнила в яме земляной, – процедил Иван: «Видел ты, как волков, на охоте взятых, в неволе держат? Так же и она жизнь закончит. Волчице волчья смерть».

Первый удар кнута располосовал белую кожу ниже лопаток. Синий рубец прорвался кровью. Прасковья завыла, замотав раскосмаченной головой. Женщина не сводила глаз с Матвея.

– Как есть волчица, – поморщился юноша.

– Я велел вполсилы бить, – заметил царь: «Ежели бы в полную, ее бы надвое разрубило».

Дымом пахло на Васильевском спуске, сыростью, кровью, распиленным деревом с лесов Троицкой церкви.

–Ровно жертву приносим…, – перекрестившись, отогнав дурные мысли, царица придвинулась к Вельяминовой.

– Сейчас заклеймят ее.

Прасковью, потерявшую сознание на четвертом ударе, отвязали от столба. Прикрыв женщину рогожей, ее поставили на колени.

Над помостом понесся запах горелого мяса. Толпа зашумела, вытягивая шеи.

Федор удерживал на месте заплясавшего жеребца.

Протянув руку, царь крепко сжал поводья.

– Конь молодой, государь. Прости, не видел он еще толпы такой, – невозмутимо проронил Вельяминов.

– Что ты, Федор Васильевич, – Иван улыбнулся: «Сына твоего тоже замутило. Он и вовсе первый раз на казни, молод еще».

Матвей хватал пересохшим ртом воздух.

Анастасия подалась вперед. Палач поднес к лицу Прасковьи раскаленные щипцы. Хлынула кровь, помощник оттянул голову женщины вниз. Сидевшие на помосте увидели изуродованное, c вырванными ноздрями, лицо.

Подняв руку, Прасковья указала на бледного, едва держащегося на коне Матвея. Разняв измазанные кровью губы, женщина замычала. Обрубок языка шевелился в черной пещере рта.

Матвей покачнулся в седле. Обхватив сына, удерживая его за плечи, Федор неслышно приказал: «Смотри, глаз отводить не смей».

Прасковья осела на окровавленные доски.

—Федосья, – ахнула царица: «Дитя—то!»

– Что, матушка? – забеспокоилась боярыня: «Живот потянуло?»

Анастасия взяла руку Вельяминовой. Царица приложила ладонь боярыни к своему чреву. Словно рыбка билась внутри, шевелилось неуловимое, ускользающее, сомкни пальцы, и нет его.

–Благослови, Господи…, – Феодосия перекрестилась: «Даруй ему Всевышний жизнь безгрешную, безмятежную».

Поднялся северный ветер. На головы толпы, на бархат и шелка помоста посеял колючий снег, первый снег зимы.

Над серой полосой озера заходило тусклое солнце. Шуршали вымороженные камыши. Тих и безлюден стоял лес. Высоко в небе кричали птицы. Озеро еще не встало, только у берега виднелся прозрачный ледок. Даже утки не ступали туда, таким ненадежным был он.

Степан Воронцов отхлебнул вина из бутылки, что дали ему в дорогу. Жеребца вельяминовского он отпустил на все четыре стороны, не доезжая десятка верст до Новгорода.

–Пеший меньше заметен, чем всадник, – сказал Федор Васильевич на прощание.

Степан брел в кромешной темноте, под мокрым снегом. Несмотря на холод, разорванное веко горело огнем. Временами юноша заходился в хриплом, изматывающем кашле.

Никита Судаков испытующе взглянул на грязного, еле держащегося на ногах незнакомца. Прочитав грамотцу Федосьиной руки, купец только сдвинул брови.

Степан проснулся от жжения. Мягкие, но сильные руки промывали ему рану.

Худенькая женщина с прозрачно—голубыми глазами, неожиданно молодыми на морщинистом лице, удержала его на лавке: «Терпи».

Закусив губу от боли, юноша огляделся. Никита Судаков стоял у окна крестовой горницы. За мелкими переплетами рам поднимался неяркий рассвет.

–Слушай меня, парень, – велела знахарка:

–Феодосия Никитична тебе мазь дала, и верно сделала, но одной мазью не обойдешься. Ежели запустить рану, можно и жизни лишиться, упаси Господи. Надо все почистить и зашить…, – женщина раскладывала на чистой тряпице тонкие иглы.

Присев рядом со Степаном, Никита Судаков закатал рукав рубахи. Посреди руки пролег ровной нитью шрам.

– Ефросинья Михайловна, – Судаков кивнул на женщину, – заштопала меня с десяток лет назад. На охоте волк клыками полоснул…, – налив полный стакан прозрачной жидкости, купец подвинул его Степану.

– Что сие?

– Хлебное вино…, – Никита взял со стола деревянную палочку: «Как выпьешь, стисни зубами и терпи».

– Дак пить—то зачем? Я и так…

– Ничего ты не так …, – оборвал его Никита: «Делай, как велено».

Одним махом осушив стакан, Степан изо всех сил сжал зубы.

Когда все закончилось, Ефросинья Михайловна наложила на шов свежую повязку. Женщина бережно стерла с лица пациента кровь, перемешанную со слезами. Она на миг прижала его голову к себе:

–Молодец мальчик.

Ему в рот влили горьковатый настой. Степан провалился в глубокий, ровно стоячая вода, сон.

– Что его брат—то? – Ефросинья Михайловна собирала инструменты: «Везут, должно быть?»

– Везут, да не сюда…, – отозвался купец.

Женщина пожала плечами. За десятки лет Ефросинья, сродственница Судаковых, привыкла к скрытности Никиты.

–Хороший парень Степан. Нельзя ему в Новгороде—то остаться?

– Нельзя – отрезал Никита. Купец добавил: «Чем скорее его духу здесь не будет, тем лучше».

С южного конца озера в закатной мгле проскрипели уключины. Приставив ладони ко рту, Степан закрякал уткой, как учил его отец, когда ходили они на тягу в ярославском имении.

Хмурый рыбак вылез из лодки. Прошлепав по мелководью, он сел у костра.

–Поторопись, – стянув рукавицы, он погрел руки над огнем: «Ветер с востока подымается. Еще вынесет тебя на камни, упаси Боже, утонешь али замерзнешь».

– Я плавать умею, – отозвался Степан.

– На морозе ночном далеко не уплывешь. Давай, отчаливай.

– Что там за люди—то? – Степан сел в лодку.

Рыбак усмехнулся.

–Такие, как мы с тобой, парень. Все мы создания Божьи, что здесь, что там.

Степан лежал на камнях, ожидая рассвета. В черной, без единой звезды, тьме, свистел вихрь. Как и предсказывал рыбак, он не справился с ветром. Лодку вынесло на отмель. Степан бросил весла, не в силах бороться с огромными, словно морскими волнами.

Одежда промокла, но кожаный мешочек с грамотцей, написанной и запечатанной Никитой Судаковым, остался при Степане.

Отец Феодосии порылся в сундуке:

–Сие на первое время. Руки и голова у тебя есть, с голоду не помрешь. Ежели брат твой в целости и сохранности доедет, куда отправили его, дак о нем тоже беспокоиться не будешь. Однако устроиться тебе надо…, – Никита протянул юноше увесистый кошель.

– Я отдать не смогу, – попытался отказаться Степан.

– Сего ты не знаешь, – усмехнулся Никита: «Сказано от Писания, «Яко неиспытани судове его, и неизследовани путие его». Может и свидимся еще».

Распластавшись на скользких камнях, Степан не заметил, как задремал.

Ему снилась припорошенная легким снегом дорога. Неказистая лошаденка тащила по разъезженной колее низкие сани. На облучке сидело двое в тулупах. Сзади трясся прикрытый рогожами куль. Начиналась поземка.

– Может, заедем куда? – предложил один из возчиков: «Холод—то какой зачался».

– Я бы довез ее, – второй, постарше, кивнул на рогожу, – поскорее куда велено, да и домой. Думаешь, мне охота с ней по морозу валандаться?

– Хорошо бы щей горячих, да к бабе под бочок, – первый оживился: «Что ходить—то далеко? Баба в санях у нас лежит».

– Грех сие, – насупился старший.

–Какой же грех, – удивился первый: «Вдова человек мирской. Муж ее, говорят, пытки не снес, на кладбище свезли».

– Ты лицо ее видел? – старший подхлестнул коня.

– С лица не воду пить. Рогожей прикроем, и дело с концом. Она хоша ведьма и еретица, а сама гладкая да белая, ровно пух. Давай, когда еще боярыню потрогаешь? – возчик захихикал.

– Отстань, чего привязался! – сплюнул его товарищ.

– Как хочешь, – первый полез в сани: «Бабу в монастырь везем, жалко ее. Она до смерти ничего не попробует, хоша в последний раз пущай побалуется».

– При смерти она. Какое побалуется, дурья твоя башка.

– И не расскажет ничего, без языка как расскажешь – первый завозился в санях.

Вокруг Прасковьи расстилался цветущий, напоенный солнцем луг в их подмосковной усадьбе. Лениво жужжали пчелы. Марьюшка копошилась рядом, плетя венок из ромашек.

Прасковья лежала в траве, устроив голову на плече Михайлы.

–Петеньки нет, – спохватилась она, но сообразила, что не родила еще младшего сына: «Близнецы—то маленькие совсем».

– Степа—то где? На реке, что ли?

Приподнявшись, женщина увидела, что сын машет им с берега.

– Степка реку переплыть хочет, – хихикнула Марья, – только у него силенок не достает.

– Плыви, сынок, не бойся! – крикнула Прасковья.

Ледяная вода подступила к камням, заливая ноги юноши. Посмотрев на всходившее на востоке солнце, Степан бултыхнулся в глубокую волну. От холода перехватило дыхание, запахло озерной тиной. Отфыркиваясь, он, что было сил, поплыл на запад, где белела полоска песка.

—Погоди, – разохотился старший возчик. Остановив лошаденку, он привязал клячу к придорожной березе: «Дай и мне».

Обхватив женщину, первый попытался перевернуть ее. Холод втекал в пальцы, леденил руки, и помстилось возчику, что сейчас и он станет трупом. Он с криком отшвырнул тело с саней. Рогожа размоталась, обмороженное, с вырванными ноздрями лицо уставилось широко открытыми глазами в низкое небо. Опухшие губы улыбались.

Прасковья взглянула на реку. Степа был на другом берегу. Взяв Марьюшку, Воронцовы пошли в глубину луга, исчезая в жарком воздухе.

Зайдя в чистую комнатку, Степан сел на крепкий стул, бросив перед собой покрасневшие, обветренные руки. На узкой постели в обнимку с черным котом спал Петя. Зверек, встрепенувшись, выгнул спину. Младший брат приоткрыл синие, заспанные глаза. Спрыгнув на пол, кот потерся о ноги Степана.

– Степа, это ты? – голос мальчика дрожал.

– Я, Петруша, я…, – обняв брата, он шепнул плачущему навзрыд ребенку: «Все кончилось, Петька. Я с тобой».

Эпилог

Колывань, апрель 1554

Каждое утро Степан отправлялся к морю. Комнату он брал у вдовы чухонки. Женщина поднималась до рассвета, доила корову, сбивала сливки, пекла булочки к завтраку. Степан выпивал чашку кофе. Поначалу было горько, а потом пришлось по душе. После завтрака юноша шел на берег.

Перед ним простиралась серая гладь. Степан знал, что когда встанет солнце и разойдутся облака, море заиграет лазоревым цветом. С запада подует легкий ветер и побегут на нем, сколь видит глаз, белые барашки волн.

В порт заходили ганзейские корабли. Степан рассматривал флаги за кормой, развернутые паруса, смуглых, обветренных матросов. Моряки резво карабкались по вантам, рулевой разворачивал огромный румпель. Корабль скользил по гладкой воде гавани.

Из трюмов таскали тюки с терпкими запахами, с диковинными печатями, арабскими или индийскими, с кофейными зернами и специями, осторожно спускали ящики с толстыми, зеленого стекла, винными бутылками. Грузили корабли золотой пшеницей. Обозы с зерном приходили с востока, в кою сторону Степан смотреть не хотел.

На глазу он теперь носил черную повязку. Рубец от плети зажил, но выделялся на щеке. Вдова вздыхала: «Такой красивый юноша, так жалко!». Но колыванские девицы, казалось, не замечали его увечья. Наоборот, девушки бросали на Степана жаркие взгляды, такие, что с непривычки можно было и обжечься.

Степе было не до девиц. Петю взял под крыло вдовый купец Мартин Клюге. Получив грамоту Никиты Судакова, немец охотно принял мальчика в обучение торговому делу. Степан с легким сердцем дневал и ночевал в порту. Наблюдая за кораблями, он выучил команды и названия такелажа, что хриплыми голосами выкрикивали немецкие и английские капитаны.

Клюге дал ему записи и карты, оставшиеся от его брата, утонувшего несколько лет назад в Северном море. По ним Степан учил навигацию, проклиная свой корявый немецкий язык.

Как—то за обедом купец сказал:

– Завтра приходит «Кларисса» из Гамбурга. Там капитаном товарищ брата моего покойного. Если хочешь, Стефан, могу замолвить за тебя словечко.

Степан не поверил своим ушам, а потом быстро закивал. Клюге рассудительно продолжил:

– Штурманом тебе идти рановато…

– Да хоть матросом! – взмолился юноша: «Хоть кем, только бы в море!»

–Брат мой, упокой Господи душу его, такой же был, – вздохнул купец: «Как вы такие рождаетесь, с солью в крови? Вроде у вас в Московии одно море, и то далече. Не иначе, как Господь вас выбирает».

– Степа, а ежели тебя на корабль возьмут, ты мне ракушку привезешь из теплых морей? – встрял в разговор Петя.

– Привезу, и не одну!

– Петер скоро лучше меня будет разбираться в математике, – улыбнулся Клюге: «Думаю, через год его надо в городское училище отдать. С другими детьми ему веселее станет. Да, Петер?»

–Мне бы еще языки выучить, – деловито кивнул Петя: «Латынь сейчас не больно нужна, в священники я не собираюсь, но для торговли одного немецкого не достанет. Английский нужен да и французский тоже».

Степан взглянул на младшего брата:

–Все не зря, – сказал себе юноша: «Стоило кору грызть по новгородским болотам прошлой осенью, стоило хлебать тину в ледяном Чудском озере, ради того, чтобы Петя сидел в теплой комнате и рассуждал, какие языки нонче надо учить».

– Пойдем, Стефан, на двор, покурим, – поднялся Мартин: «Петеру еще задачи решать надо».

Над Колыванью разливался гомонящий птичьими голосами апрель. Купец неторопливо набил трубку.

– Думаю, если возьмут тебя на корабль, надо нам года через три—четыре далее перебираться. Жаль насиженное место покидать, семья наша долго здесь живет, однако не нравится мне, как ваш царь на Ливонию смотрит.

– Не мой он царь, – нахмурился Степан.

–Прости, не хотел обидеть…, – Клюге похлопал его по плечу: «Но если московиты с войной сюда придут, станет не до торговли, ноги бы унести. Я за Петера отвечаю, пока он в года не войдет и не передам я ему дела».

– Куда перебираться думаете?

–Можно и в сам Лондон. С Новым Светом выгодная торговля, хотя испанцы, паписты, все к рукам прибирают. Петеру к тому времени лет десять или одиннадцать исполнится. Проще переезжать, когда ребенок подрос. Кабак, что старый Ханс в порту держит, знаешь?

– Знаю, только не заходил туда.

–Завтра к ночи загляни, – велел ему Клюге: «Капитан «Клариссы» всегда там гуляет после плавания».

Прозрачный вечер опустился на Колывань. Месяц тонким леденцом повис в темнеющем небе. Над морем всходили бледные звезды.

Толкнув дверь кабака, Степан закашлялся. Едкий табачный дым сизыми слоями висел в воздухе.

– Меченый, – поднялся из—за столика коренастый человек с отрубленным саблей ухом: «Садись к нам».

Капитан Якоб Йохансен налил Воронцову пива.

–Не сердись, что я тебя так называю. Я, видишь, тоже, – он усмехнулся, – не красавец. Берберы на абордаж брали южней Сицилии. Однако их капитана рыбы едят, а я жив и кораблем командую. Что умеешь, Стефан?

– Ничего не умею, – честно признался юноша.

– В море ходил когда—нибудь?

– Каждое утро смотрю на него…, – Степан отпил из кружки: «Моя воля, так я на суше и не жил бы».

– Глаза тебя кто лишил?

–Царь Московии плетью выбил. Я его заколоть пытался, мстил за честь сестры—покойницы, а потом из тюрьмы бежал.

Йохансен провел угольком по деревянному столу.

–Завтра загрузимся зерном и вернемся в Гамбург. Там возьмем коров. Глаза бы мои живой груз не видели, вони не оберешься, но деньги хорошие. Пойдем в Ньюкасл, коров на берег, берем шерсть, идем в Геную. Дальше посмотрим. На борту я царь, если что не так, могу и кошкой перетянуть. Плавать умеешь?

Степан, боясь поверить услышанному, кивнул.

– Согласен? – Йохансен пытливо глянул на него.

– Да, – внезапно севшим голосом сказал юноша.

За это надо выпить! – капитан щелкнул пальцами: «Ханс, тащи нам пива для нового матроса «Клариссы». Прозвище как твое, Стефан?».

– Сам назвал Меченым, так тому и быть…, – Степан залпом осушил кружку.

– За Стефана Меченого! Попутного тебе ветра!

Пролог

Танжер, весна 1557.

Полуденное солнце заливало гавань беспощадным светом. На пустынном берегу было безлюдно. Горожане прятались в тенистых дворах, ближе к плеску фонтанов.

Над палубой веяло жаркое марево. Степан Воронцов подозвал помощника.

– Вечером возьмем товар, ночью выйдем. Ветер восточный, нечего время терять. К рассвету доберемся до Лагуша.

–Все вчера выгрузили? – помощник сверился с описью.

Воронцов поводил пальцем по строчкам: «Вроде все. От губернатора не приезжали?»

– Нет пока, – помощник вздохнул: «Сдать бы фарфор с глаз долой. Хорошо, что в дороге ничего не побилось».

Губернатор Гоа, где они грузились специями и жемчугом, передал с «Клариссой» подарок на свадьбу родственника, наместника в Танжере. Тонкой работы китайский фарфоровый сервиз аккуратно упаковали в крепкие ящики.

– Мог бы и со своими португальцами отправить, – посетовал помощник: «Рядом их много швартовалось».

– Португальцев много, а «Кларисса» одна, – рассмеялся Степан: «Поеду к наместнику, отвезу ему подарок. Кто знает, когда они кого—нибудь прислать соизволят. Нечего нам здесь стоять, в Бордо груз ждет».

На дверь капитанской каюты, занятой Степаном после смерти Якоба Йохансена, он прибил подкову – на удачу.

На Молуккских островах старому капитану стало плохо. Он крепился, гонял матросов, но, спустившись в каюту, тяжело дышал, прикладывая к голове мокрую тряпку.

– Стефан, – велел Йохансен ночью: «Приведи «Клариссу» домой».

Воронцов испугался. За три года он стал хорошим штурманом. Юношескую удаль, из—за которой он, впервые встав за румпель «Клариссы», чуть не посадил ее на банку в Северном море, сменил опыт. Но на борту были моряки куда старше его, люди, привыкшие к качающейся под ногами палубе.

Вяло ругнувшись, Йохансен попросил Степана набить трубку.

– Дурак, – он лежал на высоком рундуке: «Я вижу, как ты корабль ведешь, как море чуешь. Я еще в Колывани понял, что быть тебе капитаном».

Якоб Йохансен умер на рассвете, в двух днях пути от мыса Доброй Надежды. Тело, зашитое в парус, ушло под воду. Перекрестившись, Степан занял его место у румпеля.

Сейчас его первый корабль стоял на рейде Танжера. «Кларисса» была ходкой, недаром португальские корабли, вышедшие из Гоа раньше, безнадежно от нее отстали.

О случившемся у берегов Африки, Степан предпочитал не вспоминать. Его левая рука пока оставалась перевязанной. Холст скрывал и татуировку на кисти. Прошлым годом в Бремене Степан позволил портовому мастеру набить ему синюю звезду между большим и указательным пальцами. Йохансен не ругал его, только покачал головой. Впрочем, у старого капитана была такая же татуировка, только выцветшая от времени.

Дон Бернардим де Карвальо, губернатор Танжера, наместник короля Себастьяна и недавний молодожен, проснулся после сиесты не в настроении. Прошел всего месяц с тех пор, как он с большой помпой обвенчался со своей юной женой, Изабеллой, в соборе девы Марии в Лиссабоне.

Новобрачной не нравился Танжер. Пятнадцатилетняя девушка, привезенная на свадьбу прямо из дальнего монастыря, страдала от жары и головной боли, и дичилась людей.

Посылая к Изабелле слугу, де Карвальо знал, что тот скажет по возвращении:

–Сеньора лежит и не встанет…, – пробормотал наместник. Он велел принести парадный костюм. Внизу ожидал капитан торговой шхуны с подарком от дальнего родственника, губернатора Гоа.

– Сеньора Изабелла! – служанка вбежала с балкона в прохладную комнату: «Приехал какой—то мужчина!»

– Откуда в этой дыре взяться незнакомому мужчине, Пепита? – девушка приподнялась на локте: «Наверняка какой—нибудь берберский дикарь».

– Нет, сеньора, он выглядит христианином! Темноволосый, с черной повязкой на глазу. Он оставил коня слуге и зашел в дом. Моряк вроде.

В дверь постучали. Выпорхнув из спальни, Пепита просунула голову обратно в дверь.

–Сеньора, дон Бернардим прислал сказать, что приехал капитан «Клариссы». Он привез подарки от губернатора Гоа.

– Капитан «Клариссы»? – Изабелла рывком села на сбитых простынях: «Неси одеваться».

Когда она вошла в залу, Бернардим с гостем негромко переговаривались у окна. Немецкий капитан был почти на голову выше ее мужа и много шире в плечах.

– Капитан, – губернатор удивленно кашлянул: «Позвольте представить мою супругу, донью Изабеллу Хуану Марию де Карвальо ди Жоао».

На Степана повеяло сладкими цветами. Тонкая рука развернула кружевной веер. Нежный голос сказал: «Добро пожаловать в Танжер, капитан».

Изабелла впервые видела так близко постороннего мужчину. У него было смуглое лицо, каштановые волосы выгорели на солнце и посверкивали золотом. Единственный глаз оказался синим, как вода в горной реке. Другой глаз прикрывала повязка. Изабелле захотелось приподнять ее холеным пальчиком.

Левая рука гостя была забинтована. Правая лежала на эфесе шпаги, поглаживая чеканных наяд и кентавров.

Степан почтительно поклонился Изабелле. Муж сеньоры уныло жужжал о торговых патентах и перевозке слоновой кости. Воронцов его не слышал. Изумрудные серьги покачивались в маленьких ушах девушки. Огненно—рыжие локоны она убрала под сетку из золотой нити, но несколько непокорных завитков выбились на шею. На носу доньи Изабеллы рассыпалась стайка веснушек.

– Когда вы снимаетесь с якоря, капитан? – спросил губернатор.

– Хотелось бы сегодня, – Степан с трудом отвел взгляд от девушки.

Длинные ресницы дрогнули. Изабелла негромко проронила: «Жаль, что вы торопитесь, капитан. Танжер достоин того, чтобы провести здесь пару дней».