Вельяминовы. Начало пути. Том первый

Губернатор запоздало подумал, что за месяц в Танжере Изабелла ничего не видела, кроме резиденции, порта и собора.

–Если до вечера мы заполним трюмы, то ночью «Кларисса» выйдет в море. Надо торопиться, пока погода хорошая…, – Воронцов снова поклонился: «Мне пора на корабль. Сеньора, пожелайте мне попутного ветра».

– Пусть он всегда будет таким для вас, капитан…, – Изабелла мимолетно улыбнулась.

На Танжер спустилась ночь, небо усеяли искорки звезд. Степану не хотелось возвращаться в пустынную каюту. Осадив жеребца на набережной, он свистом подозвал портового мальчишку.

–Дуй на «Клариссу», передай, что капитан задерживается. Пусть начинают грузить. Если что срочное, то я здесь…, – указав на облупившуюся вывеску, Степан кинул пареньку медную монету. Португальцы привозили сюда хорошие вина.

Из погреба ему принесли запотевший кувшин шероховатой глины.

–Здорово, Меченый, – раздался над ухом незнакомый голос.

Степан поднял голову. Напротив него устроился невзрачный человек с незапоминающимся лицом и острым взглядом прозрачно—голубых глаз.

–Что вам надо и кто вы такой? – хмуро поинтересовался Степан.

–Я привез привет от капитана Стивена Боро, – отозвался незнакомец: «Помните вашего тезку, Меченый?»

– Как не помнить, помню…, – приняв второй стакан, Степан налил незнакомцу вина.

Отпив, он пристально взглянул на Воронцова.

– Испанское.

– Хорошее. Пришел из Московии капитан Боро?

–Пришел…, – незнакомец закурил трубку: «Зимовал во льду. Вас, кстати, хвалил».

Год назад их корабли стояли рядом в лондонском порту. Стивен Боро собирался двинуться путем экспедиции покойного Виллоуби и Ченслора по северному берегу Азии. Капитан хотел отыскать проход к Новому Свету. Они тогда долго сидели над картами. Боро уговаривал Степана отправиться с ним. Воронцов отказался. На восток его не тянуло.

–Мы знаем, что случилось на «Клариссе», когда она обогнула мыс Доброй Надежды…, – незнакомец указал на его перевязанную руку.

Воронцов стиснул рукоять кинжала.

– Кто вы такой?

– Неважно, – отмахнулся незнакомец: «Оставьте оружие, капитан. У нас есть к вам дело».

– Контрабанду не возьму, – мотнул головой Степан.

– Мелко мыслите, – мужчина сухо рассмеялся: «Когда на «Клариссе» случился бунт, вы соображали быстрей и не церемонились с зачинщиками».

–Моя вина, что довел дело до бунта, – буркнул Воронцов: «Был бы я старше…»

– Старше стать вы всегда успеете, – скупо улыбнулся незнакомец: «Испанское вино сейчас очень ценится в Англии».

– Там своего нет? – Степан вскинул бровь.

–Есть, – собеседник пожал плечами: «Но англичанам пока больше нравится испанское. Однако все изменится, и очень скоро. Пока у англичан руки связаны, но, когда развяжутся, нам, Меченый, – он придвинулся ближе, – понадобятся хорошие капитаны. Корабли у нас есть».

– Где? – Воронцов махнул слуге: «Еще вина!»

– В Новом Свете…, – незнакомец испытующе посмотрел на Воронцова: «Что скажете, капитан?»

– Но я не англичанин…,– удивился Воронцов.

–Но и не немец…, – хмыкнул его собеседник: «О вашем выбитом глазе нам тоже кое—что известно. Вы отличный моряк, что сейчас самое важное. Ну так как?»

–Согласен, – решительно ответил Степан: «Только мне нельзя бросать «Клариссу». Я обещал Йохансену привести корабль домой».

– Сейчас и не надо…, – незнакомец осушил стакан:

–Зайдите в Бордо, потом отправляйтесь в Гамбург, как и собирались. Семью из Колывани потихоньку перевозите, у вас есть младший брат, верно? Потом езжайте в Лондон…, – собеседник перебросил через стол запечатанное письмо: «Придете по адресу на конверте, передадите записку. Дальнейшее вам расскажут».

Воронцов повертел надписанный четким почерком конверт. На печати алела роза Тюдоров. Незнакомец поднялся:

–Может, и свидимся, капитан, а если нет, то доброго вам ветра под английским флагом…, —наклонившись, он шепнул:

–Губернатора Карвальо срочно вызвали в Лагуш. Его корабль сейчас в проливе. Считайте это знаком нашего к вам расположения…, – хохотнув, он исчез в дыму таверны.

Вернувшись на «Клариссу», Степан первым делом бросился в свою каюту. Порывшись в сундуках, он отыскал нужную вещицу. В Гоа Йохансен корил его за выброшенные на ветер деньги.

– Вернусь к рассвету, – сказал он помощнику, торопливо спускаясь в шлюпку: «Готовьтесь к отплытию, чтобы сразу сняться с якоря».

Губернаторский дворец стоял высоко на холме. Порт и город казались отсюда россыпью тусклых огоньков. Стоя у окна, Изабелла вспомнила галисийские ночи, звон монастырского колокола и свои мечты на жесткой постели послушницы.

Пепита поскреблась в дверь:

–Сеньора, вас спрашивает давешний немецкий капитан. Он забыл передать вам подарок.

– Зови…, – тонкие пальцы девушки скомкали пышное кружево воротника.

Она завороженно погладила лежавшую на ладони крупную жемчужину, редкого зеленого цвета, оправленную в золото.

– Какая, должно быть, это красивая страна, если там рождаются такие чудеса!

–В Индии говорят, что если собрать девять магических жемчужин, – Степан помолчал, – то человека ждет вечное счастье.

– Вы верите в счастье, капитан?

– Верю…, – он коснулся раскрытой ладони: «Хотите примерить?»

Девушка повернулась спиной, склонив голову. Степан осторожно застегнул на тонкой шее замочек цепочки. Словно во сне, он осторожно погладил острые, еще детские лопатки. Изабелла быстрым движением распустила косы. Перед его глазами хлынула вниз расплавленная медь, и больше он уже ничего не помнил.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Я думала, больше…, – Изабелла потерлась о его щеку.

– Море старит…, – он целовал ее, спускаясь к груди, все ниже, пока она не запустила пальцы в его волосы, не выгнулась с приглушенным стоном.

Сквозь прикрытые ставни в комнату вползал рассвет.

–Ты не вернешься, – осторожно отодвинув повязку, Изабелла коснулась губами шрама.

– Не знаю, – честно ответил Степан.

–Иди, и пусть минуют тебя бури и шторма…, – поднеся к губам жемчужину, девушка перекрестила его.

«Кларисса» вышла из Гибралтара. Оглянувшись на тающий в утренней дымке Танжер, Воронцов крутанул румпель. Корабль, накренившись, взял курс на север.

Часть вторая

Лето 1557

Москва

Развернув письмо, Феодосия Вельяминова вчиталась в ровные строки.

–Порт в устье Наровы мы поставили, однако купцам сюда путь заказан, не пускает их Ливонский орден. В Новгороде говорил я с твоим батюшкой, Никитой Григорьевичем. По его рассуждению, хоша бы мы и десяток портов заложили, все равно надо воевать Ливонию. Отсюда отправляюсь я по царскому приказу в Орешек. Ежели дело дойдет до войны, надо его укреплять, ибо выстроен он хорошо, но давно запущен. Посему, милая моя Федосеюшка, лежит тебе путь в Новгород. У отца твоего есть до тебя дела, да и внучку ему повидать охота. Там можно нанять для Марфуши учителей, коих на Москве не найдешь. Езжай речным путем, так быстрее. Отпиши мне, как прибудешь к отцу, ино тревожусь я за вас.

Марфуше скажи, что растения, какие были здесь, я ей собрал и высушил, как она просила. В Орешке тако же соберу. Посылаю вам свою любовь и благословение.

Марфа просунула голову в дверь.

–Что батюшка пишет?

– Пишет, что растения тебе собрал…, – отозвалась Феодосия.

Марфа забежала в горницу:

– Он скоро приедет?

Феодосия усадила дочь к себе на колени.

– Нескоро, дочка, зато мы в Новгород отправимся, к нему поближе.

– К дедушке? – Марфа просияла: «А когда поедем? Можно мои травы с собой взять?»

– Можно. В Новгороде есть травница известная, я у нее училась. Попрошу ее с тобой позаниматься. Ты настой сварила?

– Сварила, пойдем покажу…, – Марфа прижалась щекой к плечу матери: «А Барсика возьмем?»

– Нельзя Барсика…, – покачала головой Феодосия: «Мы на лодьях пойдем, куда кота по воде таскать. Пусть здесь тебя ждет».

– На лодьях? – Марфа распахнула зеленые, как весенняя трава, глаза: «По самому Волхову пойдем?»

– И по Ильмень—озеру…, – кивнула мать: «Давай поглядим, что ты наварила, а потом на конях прокатимся».

Раскинувшись на лавке в детской горнице, Барсик дремал, подергивая ушами. Завидев Марфу, встрепенувшись, кот спрыгнул на пол. Барсик потерся об ее ноги. Девочка наклонилась его погладить: «Тебя, котище, в Новгород не берут».

Вытащив на середину горницы сундучок, Марфа стала собираться. На дно девочка уложила подарок отца, из—за которого родители повздорили. Она помнила ночь, когда, прокравшись вниз, услышала строгий материнский голос.

–Ты, Федор, ровно ума лишился. Шестилетнюю девицу на охоту таскаешь, кинжал ей на именины даришь. Нет, чтобы вышивание али книгу какую душеполезную! Куда ей кинжал—то?

–Книг у нее хватает, а с вышиванием, – отец усмехнулся, – дак ты знаешь, что дочь наша скорее конюшни вычистит, чем за пяльцы сядет.

Марфа осторожно вынула кинжал из ножен. «Это самолучшая сталь, – сказал ей отец, – смотри, какой узор на клинке. Раньше такое железо называли красным».

–Его на Москве выковали? – Марфа разглядывала клинок. Короткий, ровно по ее руке, кинжал оказался увесистым. Ножны украсили золотой насечкой и тонкой работы фигуркой рыси, с изумрудными глазами.

– На Руси такие пока не делают, из Персии привезли. Ножны я приказал особо сковать для тебя. Только один кинжал ничего не стоит, ежели не умеешь с ним обращаться.

Сначала она училась на набитых соломой мешках. Отец показывал Марфе, как правильно стоять, куда бить, как отступать, чтобы увернуться от удара.

На зимней охоте, когда борзые удерживали волка, Вельяминов, спешившись, подозвал Марфу. Девочка спрыгнула с белой кобылки. Отец пригнул к снегу серую голову зверя. Волк рычал, оскалив клыки, собаки повизгивали, возбужденные запахом крови.

Марфа потянула кинжал из ножен.

– Бей, – велел ей отец.

Марфа глядела в янтарные глаза зверя.

– Нечестно сие. Он ответить не может.

Федор Вельяминов одним движением перерезал волку горло.

–Есть враги честные, а есть бесчестные. С бесчестными надо драться, как они с тобой.

– Драться надо честно, – упрямо ответила девочка.

Марфе долго снились желто—зеленые волчьи глаза. Ей казалось, что в углу детской горницы стоит темный человек, о котором рассказывал Петруша Воронцов:

–Как он взглянет на тебя, дак и конец тебе…, – во снах темный человек протягивал ей руку. Марфа шла к нему, словно влекомая недоброй силой.

–Отыди от меня, зрящ бес полуночен, – перекрестившись, девочка провела пальцем по лезвию кинжала.

Сверху Марфа сложила растения. Собирать она их начала, когда матушка стала учить ее лекарскому делу. В саморучно переплетенной толстой тетради она аккуратно подписывала названия по—русски и по латыни, копируя их из матушкиного травника.

–Если б еще у Вассиана попросить травок, – подумала девочка: «Когда мы в Чердынь ездили, я еще маленькая была. Растения там наверняка, не такие, как у нас».

С единокровным братом у Марфы завязалась переписка, когда Вельяминовы вернулись из Пермского края. Вассиан присылал ей искусно исчерченные карты и передал с оказией несколько невиданных зеленых камней, в цвет глаз Марфы. Федор велел выточить из них шкатулку для дочери.

Последней в сундучок легла книга, подарок деда Никиты на недавние Марфины именины, напечатанное в октаву издание «Землеописания» Дионисия Периегета, из типографии Альда Мануция в Венеции. На первой странице была карта Земли с морями, океанами и даже Новым Светом.

Одежду Марфа побросала в сундучок кое—как. Впрочем, охотничий наряд она свернула со всем тщанием, уложив на самый верх.

Новгород

Лодьи вышли в Ильмень—озеро на рассвете.

Затаив дыхание, Марфа смотрела на бескрайний простор, на крутую волну, разбивавшуюся о бок головного струга. Кормщики развернули паруса, караван потянулся к устью Волхова.

– Сие озеро Ильмень, – сказала мать. Девочка заметила блеснувшую в темно—серых глазах слезу: «Дальше к северу лежит Чудское озеро, где князь Александр разбил рыцарей Ливонского ордена».

– Великий был бой? – Марфа вдыхала свежий ветер, несущий их к Новгороду.

–Великий, – кивнула мать, – предок наш был среди новгородцев, сражавшихся у князя Александра.

Заходя в устье Волхова, кормщики слаженно наклонили лодьи. Феодосия сцепила пальцы, спрятанные в рукавах опашеня. Почти пятнадцать лет прошло, как покинула она Новгород юной женой Василия Тучкова. Женщина смотрела на дальние купола церквей: «И вот возвращаюсь, боярыней Вельяминовой, с караваном лодей, с подарками отцу, с дочерью».

–Волхов—то шире Москвы—реки будет! – звонко сказала Марфа. Гребцы на струге рассмеялись. Бородатый кормщик, обычно угрюмый, широко улыбнулся.

– Права боярышня наша, даром что дитя, а глаз у нее вострый. И пошире Волхов, и поглубже. Если хочешь, дак у руля можно постоять…, – присев рядом с Марфой, он хитро посмотрел на Феодосию.

– Матушка, правда можно? – просияла Марфа.

–Посмотри на господин Великий Новгород, на гордость его, – разрешила мать.

Марфа знала, что кормщика зовут Никифор. Было у него три дочки:

–Столько, сколько ступенек на лестнице, – смешно показывал он ладонью от пола. Положив маленькие ладошки Марфы на руль, Никифор накрыл их своими большими руками.

– Не пужайся, боярышня, – велел он: «Правь, и пристанем прямо у ворот новгородских».

Над белокаменным городом парил золотой купол Святой Софии. Стоя в подмосковной усадьбе, на обрыве Воробьевых гор, глядя на Москву, Марфа чувствовала себя птицей. Здесь город поднимался перед ней, становясь все выше и величественней.

– Господин Великий Новгород, – пробормотала девочка: «Здесь дед Никита мой живет».

– Живет, а как же, – согласился кормщик: «Никита Григорьич по всей земле Новгородской славен».

Струг притерся к речной пристани. На борт поднялся седой человек, как две капли воды похожий на Феодосию. Поклонившись отцу, боярыня поблагодарила:

– Спасибо, люди добрые, за помощь, и заботу. Славно добежали до земли Новгородской.

– Благодарствуй, боярыня, здрава будь и ты и семейство твое, – отозвался Никифор.

Никита Судаков подошел к притихшей Марфе. Дед присел рядом.

– Ты и есть Марфа Вельяминова, внучка моя единственная? – серые глаза усмехнулись.

– Я есть боярышня Марфа, – девочка важно протянула деду руку. Никита Григорьевич, не удивившись, пожал ее.

–Добро пожаловать, боярышня.

Чудеса начались прямо у пристани. Марфа думала, что, как в Москве, их будет ждать возок, дабы не замарать боярам платья в грязи, однако от пристани к городским воротам взбиралась широкая дорога, выложенная бревнами.

– А где возок? – растерялась девочка.

– В Новгороде, внучка, пешком ходят, – объяснил дед: «Давай руку, на людей посмотришь, себя покажешь».

Марфа, позже видевшая великие города Европы, навсегда запомнила путь по новгородским улицам. Больше всего ее поразила чистота. В Москве даже у Кремля высились кучи грязи. На боярских дворах, у стен богатых теремов, валялись свиньи. Только здесь она поняла, почему мать строго выговаривала ей за беспорядок в детской.

Мать с дедом о чем—то негромко переговаривались. Марфа дивилась, как много людей вокруг, с каким достоинством они идут, неспешно, или торопясь, но никого не расталкивая. В толпе попадались люди в иноземной одежде. Многие, должно быть, тоже недавно приехавшие, озирались вокруг.

С Никитой Судаковым здоровались. Дед перекидывался со знакомцами словом—другим. До Марфы доносились обрывки разговоров о караванах в земли корелов, о навигации на Ладоге, о поставках рыбы с Белого моря.

Усадьба деда поразила ее непривычным порядком. Казалось, здесь нет ни одного бездельника. На Москве дворня часто сидела на завалинках, выстругивая щепки или лузгая семечки.

Оставив Марфу в детской горнице, мать велела ей прийти к трапезе через час. Феодосия перевернула песочные часы, стоящие на низенькой, под рост ребенка, конторке. Оглядевшись, девочка принялась рассматривать книги. Их было немного, но Марфа отыскала на полке пречудесные издания. В маленьком, но толстом томике на немного понятной Марфе латыни она увидела красивые карты чужеземных стран, с рисунками диковинных существ. Рядом стояла латинская грамматика. Марфа сначала подумала, что это та же книга, по которой она училась сама, но здесь задания были сложнее, а поля пестрили пометками. Детская рука писала спряжения глаголов и подчеркивала непонятные места.

На поставце стояла совсем невозможная вещь, деревянный шар с наклеенными на него картами. Карты Марфа видела и могла показать, где Москва, где Новгород, где запад и восток. Шар закрутился. Девочка восхищенно глядела, как под ее пальцем вращается маленькая Земля. Прижав к себе диковину, она заторопилась к взрослым.

– Что сие?

– Сие глобус. Он показывает дальние страны и великие моря, – степенно ответил ей дед.

– Почему он крутится?

– Потому что Земля наша крутится вокруг своей оси, тако же и глобус, – сказала мать: «Теперь причешись, вымой руки и приходи за стол».

За обедом Марфа ела молча, быстро. Кормили у деда просто, но очень вкусно. Свободной рукой она исподтишка вертела глобус, стоящий рядом на лавке.

Герр Клюге проводил Марфу до крыльца. Мать разговаривала у ворот с женой герра Иоганна, толстой, веселой фрау Матильдой. Девочка знала, что фрау Матильда ждет ребенка и что он сейчас в животе у фрау Матильды:

–Потом ребенок появится на свет, и она похудеет…, – думала девочка.

Ключница Ульяна по секрету рассказала ей, что в ночь, когда Марфа появилась на свет, случилась страшная гроза:

–Молния ударила в мыльню, где была боярыня. Начался пожар, мы боялись, что конец и тебе, и боярыне пришел. Но вернулся твой батюшка и перенес матушку на руках в терем. Там ты и родилась.

Марфа бегала посмотреть на след молнии. Старую мыльню сломали, на месте строения выросла высокая трава. Только небольшой выгоревший участок напоминал о ночи ее рождения.

Вот уже месяц Марфа Вельяминова училась. Историю и латынь ей преподавала мать, греческий и математику, дед Никита. Заниматься родной речью, законом Божием и пением она ходила в собор Святой Софии к строгому писцу Демиду и смешливому батюшке Филиппу.

Герр Иоганн Клюге взялся обучать ее немецкому и географии. Сам Клюге родом был из Колывани, а жена его выросла в Новгороде, в старой ганзейской семье.

Девочку захватила и понесла городская улица. Марфа вертелась, разглядывая прохожих, купола церквей, стаи птиц над головой.

– Зайдем сюда, – мать отворила калитку небольшого домика. В Новгороде дверей не запирали.

Их встретила сухонькая старушка с непокрытой по—домашнему головой. Звали ее Ефросинья Михайловна. Марфа ходила к ней два раза в неделю учиться варить настои, делать мази и перевязывать раны.

Ей дали сладкое яблоко и усадили за стол. Достав немецкую тетрадь, Марфа перечитывала записанные на уроке слова

– Что, Феодосия, думаешь?

–Все по—вашему вышло, Ефросинья Михайловна. Отекает она сильно, я на ноги ее посмотрела, прямо стволы древесные. Жалуется, что голова болит, в жар бросает и мушки перед глазами. Все, как мы и говорили. Когда ей срок—то?

– Хоша бы недельки две, а лучше три походить. Но боязно мне, я таких много перевидала. Ежели судороги начнутся, дак не выживет ни мать, ни дитя. Я ей велела лежать, сколь можно, и чтобы в горнице было темно и прохладно. Воду пьет она?

– Пьет. Я ей сборы оставила, один от отеков, другой от головной боли. По—хорошему, ей бы травок дать, чтобы схватки начались.

– Неделю погодим и решим, – промолвила Ефросинья: «Дитя жалко, первое все же. Я ее мужу велела, буде хоша один пальчик у нее дернется или глаз мигнет, сразу чтоб за мной посылали».

– Матушка, – спросила Марфа, когда они возвращались домой, – фрау Матильда сильно болеет?

– Сейчас сильно, – вздохнула Феодосия, – но как родит, и не вспомнит, что болела. Главное, чтоб родила, и чтоб дитя здоровое было.

– А Ефросинья Михайловна, она повивальная бабка тоже?

–Она меня еще принимала…, – кивнула мать.

– Сколько же ей лет? – ахнула Марфа.

– Да к семидесяти.

– А ты свою матушку помнишь?

–Нет почти, Марфуша, мне всего четыре годика было, как померла Марфа Ивановна. Твой дедушка торговал в свейской земле, а мы летом поехали на Ладогу. Вышли в озеро, поднялся шторм, лодьи на камни понесло. Матушка меня к себе привязала и прыгнула в воду. Она доплыла до берега, а назавтра у нее горячка началась, она и отошла.

Марфа ненадолго затихла.

– Я плавать умею. Ты меня научила?

– И я, и батюшка твой. Как ты дитя была, он тебя отнесет к Москве—реке и давай окунать в воду. Ты и поплыла, а потом я тебя учила.

Феодосию пронзила тоска по мужу:

–Хоша бросай все и езжай в Орешек. Дак нельзя, война еще начнется.

– Батюшка скоро приедет? – поинтересовалась Марфа.

– Как закончит дела, дак и приедет. Скорей бы…, – отозвалась Феодосия.

Никита Судаков ждал дочь в крестовой горнице. Отослав Марфу в светелку, Феодосия протянула отцу переданное Иоганном Клюге письмо из Колывани. Пробежав его глазами, Судаков вернул листок дочери:

– Будет война, сама почитай.

Мартин Клюге, давний отцовский знакомец, писал, что Ливонский орден на переговорах в Позволе заключил вассальный договор с польским королем Сигизмундом.

– Думаешь, государь сего не потерпит? – взглянула Феодосия на отца. Никита покачал головой.

–Ливонцы к войне не готовы. Магистр ихний, Фюрстенберг, полагается на силы Сигизмунда, но король не пошлет войска супротив царя Ивана. Колывань и Рига города ганзейские, а Ганзу сейчас англичане выживают из торговли на наших морях. Ганза чьими сукнами промышляет?

– Фландрскими, знамо дело.

– А Фландрия у нас чья? – Никита прошелся по горнице:

–Англия с Испанией на морях соперничает, еще и здесь они драться зачнут. Английские купцы в Белое море дорогу давно проложили.

– Когда Ченслор в Москву приезжал. Помнишь небось ту осень?

–Как забыть, коли вы тем годом ровно подрядились народ из Москвы вывозить – хмыкнул Судаков.

–Встречался тогда царь Иван с Ченслором, и Федор с ним говорил. Звал государь Федора послом к королеве Марии поехать, дак он отказался. Осипа Непею отправили.

– Отказался? – зорко взглянул на дочь Судаков: «Но ведь муж твой редкого ума человек, таких на Москве и не встретишь ноне».

–Одного бы его отправили, – женщина подняла на отца усталые глаза: «Государь бы меня с Марфой не отпустил, в заложниках бы оставил».

Никита погладил дочь по голове, как в детстве.

–Когда война начнется, от старого Новгорода мало что останется. Наши вольности упразднили, а если в Ливонии заместо купцов войска появятся, много не наторгуешь. Царь Иван горазд чужих в страну впускать, а чтобы своих выпускать, сие ему не по нраву. Надо тебе с Марфой в Колывань собираться. Я у всех на виду, мне не с руки тайными делами заниматься, а что баба с девкой едет, кто на вас взглянет?

– Что сделать надо? – спросила его Феодосия.

– Сие я тебе расскажу, – присел к столу Никита.

Колывань

Мартин Клюге цепко взглянул на стоящую перед ним женщину. Была она высокого роста, худощавая, с аккуратно убранными под белый чепец льняными косами. Из украшений незнакомка носила только серебряные серьги да скромное венчальное кольцо:

–И не подумаешь, что это дочь богатейшего купца Судакова и жена ближнего боярина царя Ивана…, – Клюге поднял бровь. Федосья рассмеялась.

– Не с руки мне алмазами обвешиваться, герр Мартин. Меньше пустых взглядов, оно и лучше.

– Верно, – одобрительно кивнул Клюге: «Как родственник мой, Иоганн? Жена его родила?»

– За неделю до отъезда нашего. Хороший мальчик, здоровый, – улыбнулась Федосья.

– Слава Богу, – Клюге указал на письмо: «Дело, о коем отец ваш мне написал, фрау Теодосия…»

– Зовите меня Тео.

– За один день такое не делается. Мне надо кое с кем посоветоваться, и не здесь, а подалее. Придется вам пару месяцев пробыть в Колывани. Пока я грамоты нужным людям отправлю, пока ответы получу…

Федосья замялась.

–Неловко мне у вас останавливаться, негоже женщине у вдового человека жить. Нет ли у вас старушки на примете, чтоб комнату взять?

– Есть фрау Катарина, у которой Стефан обретался, до того как в море ушел…, – отозвался Клюге.

– Стефан? – ахнула Феодосия.

– Стефан, что из Московии бежал. Одноглазый парень, он сейчас капитан «Клариссы». Знаком он вам?

– Племянник это мой по мужу. Петя, брат его меньший тоже здесь?

– Петер? – Клюге посмотрел на большие часы нюрнбергской работы: «Он в училище городском, сейчас придет. Ужели вам батюшка ничего не сказал?»

Феодосия покачала головой.

– Узнаю Никиту, – усмехнулся Мартин Клюге:

–На что я скрытный, но он меня скрытнее. Вы говорили, что он передал для меня шкатулку. Давайте я ее заберу, а потом к фрау Катарине сходим, здесь рядом.