Вельяминовы. Начало пути. Том первый

Отец стоял с прямой спиной. Михайло ободряюще кивнул сыну.

–Ежели ты мне, государь, кинжал дашь, – отозвался Степан, – первый удар тебе достанется. Там будь, что будет.

Убрав со стола, Феодосия сказала детям:

– Ино хотите на конях прокатиться? В тереме сидючи и закиснуть легко. Петруша, ты в седле удержишься?

– Я с год как на коне сижу…, – глаза мальчика заблестели.

– Мне не разрешают одной, – погрустнела Марфа: «Только если впереди посадят».

– Потому что ты маленькая! – Петя показал ей язык: «А я большой».

Девочка выпятила губу.

–Не отдам тебе Черныша, раз ты дразнишься!

– Жадина! – Петя кривлялся, бегая вокруг стола. Бросив в него берестяной солонкой, не попав, Марфа слезла с лавки.

– Сейчас я тебе покажу…, – девочка сжала кулачки: «Проси прощения, а не то…»

–Не догонишь, не догонишь! – показав ей нос, мальчик шмыгнул за дверь.

Марфа припустила за ним.

– Что за шум, а драки нет? – раздался со двора удивленный голос Федора.

Выйдя на крыльцо, Феодосия усмехнулась. Петя висел на заборе, Марфа закидывала его грязью.

Она потерлась щекой о плечо мужа: «Они дети, пусть резвятся. Все лучше, чем слезы лить».

– Как думаешь, – спросил Федор, – забудет Петя—то?

Жена качнула головой:

–Не забудет. Батюшка отписал, что завтра человек приедет. Отправят Петю на Чудское озеро, а оттуда в Колывань. В Новгород не заглянут, опасно сие, везде глаза да уши».

– Феодосия в Новгород возили? – поинтересовался Вельяминов.

– Откуда мне знать? – Феодосия пожала плечами: «Батюшка человек скрытный. Он кажный день ровно по краю пропасти ходит. Один шаг неверный и костей не соберешь».

– Как началось сие, я и сам ровно на краю пропасти, – тоскливо вздохнул Федор.

–Жалеешь? – серые глаза жены взглянули на него.

– Ежели бы я один был, дак нет, – хмуро сказал боярин, – а так я за вас боюсь с утра до ночи. Почему в Колывань—то?

– Там у батюшки друзья по торговле. Может, Петю приемным сыном куда возьмут.

– Он Воронцов! – вскинулся Федор: «Боярин, не торговая косточка».

– Знаешь, Федя, – заметила жена, – как зачнешь умирать, дак Господь тебя не по званию судить будет, а по делам твоим.

– Права ты, – усмехнулся Вельяминов. Он провел рукой по ладной спине Феодосии: «Пойдем наверх, покуда ребятишки делом занялись».

Успев помириться, дети копошились в куче песка за амбарами.

– Я им коней обещала, – запротестовала Феодосия.

– Не перечь мужу, – весело велел Федор:

–Как зачнешь спорить, дак не остановить тебя. Сказал, иди наверх, значит иди. Али не хочешь ты? – он вскинул бровь.

Рассмеявшись, Феодосия легко побежала вверх по лестнице.

—А ты, Михайло Степанович? – остановился перед ним царь: «Как сыну своему старшему горло перережешь, дак и отпустим тебя. Заберешь Прасковью, домой пойдешь. И где Петю ты спрятал, я не спрошу».

Воронцов молчал, глядя себе под ноги.

–Ты человек молодой, жена твоя деток может принести. Не робей, мы с Алексеем Даниловичем тайну сохраним. Помер Степан и помер, никто ничего не узнает. Не сумлевайся, Михайло Степанович, бери кинжал. Ты на поле боя раненых добивал. Дело минутное, он и не почувствует ничего.

Подняв угрюмый взгляд на государя, Михайло протянул ладонь. Басманов передал ему широкий кинжал.

– Господи, прости, – Воронцов сжал пальцы на богато изукрашенной каменьями рукояти.

Государь расхохотался.

– Опусти клинок, Михайло Степанович. Сына своего ты жизни не лишишь, знаю я тебя, а меня заколоть не так просто. Я теперь по Москве без кольчуги не езжу…, – царь шепнул что—то Басманову. Суетливо закивав, окольничий позвал стрельцов: «Уведите его».

– Ты, Степа, – царь подошел к младшему Воронцову, – сейчас с другом встретишься, с боярином Башкиным. Поговорите с ним о том, о сем. Глядишь и разберемся, куда и к кому дорожка из Твери проложена. Как я и обещал, ты смерти, как облегчения, запросишь…, – Иван приблизил губы к его уху:

– Знаешь, отрок, как умирают на колу? Долго сие, Степа. Дня три промучаешься, не меньше.

– Кончал бы скорее со мной, – отозвался Степан.

–Нет, милый, что за радость, коли враг не страдает? – хмыкнул царь: «Не будет такой меры, Степан Михайлович, чтобы страдания твои исчислить».

Вельяминовы все же выехали на прогулку с детьми. Сначала обоих пришлось отмывать, так измазались они на дворе.

Петю отправили на смирную кобылу, хотя он убеждал Федора, что может ехать и на горячем коне. Лошади шагом шли по осеннему лесу. Сидя в седле перед отцом, Марфа показала Пете язык.

– Зато я сам еду, а ты не умеешь! – пробурчал Петя

– Батюшка, – девочка надула губы, – можно я сама буду ездить? Я большая. Маменька умеет, и я тоже хочу.

Федор поцеловал дочь в теплую макушку:

–Лошадь, коя у Пети, совсем смирная. Как по мне, лучше с нее начинать. А, Федосья? – обернулся Вельяминов к жене.

– Меня отец на коня посадил, как мне годика четыре исполнилось. Пущай учится.

Марфа торжествующе посмотрела на Петю.

– Когда мы в следующий раз свидимся, я сама ездить буду!

– Дядя Федор, – Петя не поднимал глаз от холки коня, – когда мне уезжать?

– Выходит, что завтра, милый…, – отозвался боярин: «Давайте спешимся, посмотрим, грибов нет ли каких в лесу?»

– Я первая смотрю! – заверещала Марфа.

Петя молчал. Федор положил большую руку на плечо мальчику. Остановившись, на краткий миг прижавшись щекой к его ладони, Петя распрямил спину. Ребенок независимо зашагал дальше.

Подняв тяжелые веки, Прасковья увидела колеблющийся огонек свечи. Лежа рядом с телом дочери, женщина напевала колыбельную. Ей все казалось, что Марья маленькая, грудная. Степан родился первым из двойни и рос спокойным. Марья была бойчей и прожорливей брата. Она требовала молока даже когда Степа, насытившись, спал в колыбели.

Прасковья сидела на постели, приложив дочь к груди. Вдыхая сладкий младенческий запах, она задремывала под мирное причмокивание. Марья начинала обиженно хныкать. Михайло брал дочь на руки и носил по горнице, чтобы Прасковья могла передохнуть.

Прасковья бережно погладила темные волосы дочери. Ее грубо встряхнули за плечо.

– Подымайся, боярыня, с мужем свидишься. Соскучилась небось?

– Девочка моя маленькая совсем, как я ее оставлю?

Окольничий ударил женщину по лицу, голова Прасковьи мотнулась.

–Ты мне не притворяйся! Ишь какая нашлась! Быстро расскажешь, куда сынок твой с Рождественки делся!

– Сынок мой Степа тоже ребенок еще…, – синева ушла из глаз Прасковьи. Казались они теперь не лазоревыми, а черными, словно ночь.

Басманов потащил ее к двери.

– Сейчас ты у меня по—другому заговоришь.

– Алексей Данилыч, – остановил его стрелец, что стоял на страже: «С покойницей—то что делать?»

– Свезите на кладбище ближнее и выбросьте. Пущай Христа ради похоронят в общей могиле…, – бросил Басманов через плечо.

Когда жену ввели в палаты, Михайло и не признал ее сразу. Словно скинула двадцать лет Прасковья, став той юной девушкой, какую увидел он когда—то в крестовой горнице ее родителей.

Остановившись на пороге, она низко опустив голову с туго заплетенными косами.

–Словно кобылка норовистая, – подумал о ней семнадцатилетний Воронцов. Прасковья вскинула на него глаза, юноша отпрянул. Лился из ее очей лазоревый свет, и все вокруг купалось в его сиянии.

Сейчас жена смотрела на него так же, ровно не было вокруг ничего и никого, кроме них. Она едва шевельнула губами, но он всегда понимал ее и без слов.

–Милый мой…, – руки ему связали, он не мог даже прикоснуться к жене. Басманов крепко держал ее за плечо.

– Оставь, – хрипло попросил Михайло окольничего: «Баба, что с нее взять, не знает она ничего».

– Дак может, ты знаешь, вот и скажи нам, – пропел Басманов сладким голосом:

–Не дай Бог, с ней что нехорошее случится, так ты виноват будешь. Но сдается мне, что ведомо боярыне, куда сынок ваш делся. Не молчи! – встряхнул он Прасковью.

– Нет у меня другого сыночка, окромя Степы…, – недоуменно отозвалась она.

Михайло не понимал, ведает она, что говорит, али нет. Взгляд Прасковьи затуманился, на губах играла ускользающая улыбка.

– Смотри, боярыня, потом сама пожалеешь. Не доводи меня до греха, откройся, и муж твой страдать не будет.

Прасковья протяжно запела:

Ночка темная, не спится,

Наша Марьюшка боится.

Ты, собачка, не лай,

Ты мне Марью не пугай!

Она обвела комнату невидящими глазами.

– Холодно Марьюшке, отпусти меня, согрею я доченьку свою.

Окольничий кивнул стрельцам. Те, развязав Михайле руки, усадили его напротив Прасковьи.

– Как мужу твоему зачнут раскаленными клещами ногти рвать, – наклонился к ней Басманов, – ты в глаза ему смотри. Может, и пожалеешь его. Очаг сюда несите, – распорядился окольничий. Михайло даже не дрогнул лицом.

Дверь подвала отворилась, через порог шагнул царь.

—Уберите все, – Иван Васильевич указал на кровь, стекавшую со стола: «Воды принесите, надо мне, чтобы он в памяти был». Он подошел к Прасковье: «Допелась? Муж твой страдания принимал у тебя на глазах, а ты, стерва, молчала?».

Очнувшись, Воронцов мутно взглянул на царя.

–Не знает она ничего. Убей нас, зачем тебе слезы наши?

–Ты, боярин, не понял еще, что такое боль…, – наставительно ответил царь: «Что тебя пытали, дак ты муж. Знал я, что ты не скажешь ничего, но как на твоих глазах за бабу твою примутся, не сможешь ты молчать. Так, Алексей Данилыч?»

– Истинно так, государь…, – кивнул Басманов: «Баб да деток завсегда жальче».

–Разве сможешь ты смотреть, как страдает жена твоя венчаная, Михайло? Она тебе Богом дадена, чтоб защищал ты ее и оберегал, а ты ее на муки обрекаешь.

– Да ежели вы…, – вскинулся Воронцов. Стрельцы навалились ему на плечи.

–Ты что, боярин, мы христиане! Как можно жену венчаную хоша пальцем тронуть! Нам того не надобно, – усмехнулся царь, – ты нам все расскажешь, как боярыня твоя под кнутом окажется.

–Будешь говорить? – наклонившись к Прасковье, государь отшатнулся Женщина плюнула ему в лицо. Иван утерся рукавом ферязи.

– Очаг подвинь и клещи нагрей…, – велел он Басманову: «Пусть держат ее двое али трое, ино она вырываться зачнет. Воды еще принеси холодной со двора».

– Государь, она после сего и вовсе ничего не скажет… – попытался возразить окольничий.

– И не надо…, – царь перевернул клещи на огне: «Молча пойдет на плаху».

Взяв Прасковью за горло, он поднес к лицу женщины раскаленное докрасна железо. Глаза ее расширились. Иван быстрым движением сомкнул клещи. Изо рта хлынула кровь. Распрямившись, царь вдавил вырванный язык сапогом в пол.

Женщина, мыча от боли, билась головой о стену.

–Ведро на нее вылей и тащи сюда, – приказал Иван Басманову: «Хочу, чтобы она все видела. На колени ее поставь».

–Смотри, как я мужа твоего сейчас охолощу. Знаешь, как с конями сие делают, тако же и с людьми. Был у тебя муж, а на кол я его мерином посажу. Обещал я семя ваше истребить, с него и начну.

– Разденьте его…, – Иван кивнул на Воронцова:

–Не хочешь в последний раз—то, а мы на вас посмотрим…, – государь ощерился.

Поглядев на залитое кровью лицо жены, Михайло закрыл глаза.

– Прощай.

Степана привели к Басманову глубокой ночью. Крики, доносившиеся из подвала, смолкли. Покой опустился на Москву.

Обычно невозмутимое лицо окольничего изменилось. Рот подергивался, под глазами залегли тени, подрагивали пальцы, постукивавшие по столу.

– Готов ты, Степа, увидеть Матвея Семеновича? Или так все расскажешь?

–Говорил царю, повторю и тебе, слова единого вы от меня не добьетесь…, – хмуро отозвался юноша.

Окольничий крикнул, приоткрыв дверь:

– Давайте его сюда!

Башкин не мог идти сам, стрельцы поддерживали его с двух сторон. Изуродованные ноги бессильно волочились по полу.

–Что, Степа, страшно? Ты парень молодой, здоровый, но как в тиски тебе руку зажмут, то же самое случится…, – Басманов кивнул на посиневшие пальцы Башкина. Боярин поднял голову, взгляд заплывших от побоев глаз остановился на Степане.

–Узнаешь, Матвей Семенович? Степан Воронцов, о коем говорил ты нам. Видишь, мы долго запрягаем, зато быстро едем. С тобой мы сколько валандались, но как ты открылся ты, кто тебе помогал, дак мы вас и свели.

Башкин молчал.

–Матвей Семенович, царь велел, что ежели ты нам все расскажешь, дак плаху минуешь, пойдешь в тюрьму монастырскую. Сие тоже не сладко, однако жив останешься.

–Рассказал я, что знал. Остальное у него спрашивайте…, – Башкин кивнул на Степана.

–По всему выходит, что Матвей Семенович отсюда в монастырь поедет, а ты, Степа, – Басманов развел руками, – не знаю куда.

Башкина выволокли из палат. Сев за стол, окольничий подвинул к себе очаг.

–Видишь, какое дело у нас с тобой выходит. Рад бы я тебе подсобить, да никак не могу, ежели ты упираться зачнешь.

Матвей Вельяминов поцеловал цареву руку.

– Что ты, милый, – Иван улыбнулся, – ровно не знаешь, как я люблю тебя. Вотчины воронцовские сие ерунда, разве измеришь землями да холопами нашу дружбу? Ты в возраст вошел, пора от батюшки отделяться, своим хозяйством жить. Как обустроишься на Рождественке, в гости зови.

Иван пропустил сквозь пальцы его густые кудри.

– Скоро совсем выздоровеешь. Воронцовых изничтожим и заживем спокойно.

– Что с ними—то? – безразлично спросил Матвей.

Иван отмахнулся.

–Невеста твоя бывшая зельем опоила себя, а отец ее под пыткой кончился. Ничего, еще Степан у них остался, чтобы на кол сесть.

– Прасковья, я слышал, разумом помутилась?

–Совсем плоха, верно. Все одно ей на плахе лежать. Ты отдыхай, тебе еще рано вставать и Федосья Никитична сие говорит.

– Ежели бы не она, не оправился бы я так скоро.

Иван кивнул.

–Твоя правда. Надобно ей чего подарить за излечение твое. Царице она тоже помогла травами.

– Когда срок—то Анастасии Романовне?

– Великим Постом, с Божьей помощью, Ты что, Матюша, плачешь, что ли?

Матвей, отвернувшись, закусил губу.

–Ты у меня единственный, – царь смотрел в блестящие слезами глаза юноши: «Жены да дети, сие долг царский. На кого мне страну оставлять, коли помру?»

– Всякий раз, когда ты уходишь, – прерывающимся голосом ответил Матвей, – словно жизнь моя исчезает… – скрипнув зубами, он замолчал.

–Не стану врать тебе, коли мы друг другу душой принадлежим. Царицу я не так, как тебя люблю, но она жена моя венчаная, Богом нареченная, – развел руками царь.

– А я? – Матвей сглотнул: «Разве не твой я всем телом и существом своим? Если ты мне что прикажешь, все сделаю, ты сам видел!»

Царь приложил палец к его губам: «Знаю, милый. Однако ты не мальчик, тебе жениться надо, род продлевать. Не вечен твой батюшка».

Матвей покраснел:

– Не смогу я жениться—то.

–Брось, – Иван рассмеялся: «Ты сейчас так говоришь, а придет время, дак пойдешь под венец. Собирался один раз, и во второй соберешься».

– Помнишь, каков я раньше был? – вздохнул Матвей: «Всех срамных девок на Москве изведал. Но как вернулся из Кириллова монастыря, пошел дорогой известной, и не смог. Никогда такого со мной не случалось. Девка меня на смех подняла, избил я ее в кровь, а все одно ничего. Стыдно мне, но ты сие знать должен».

Царь коснулся губами лба юноши.

–Что доверился мне, молодец. Не бойся, сие во мне умрет.

– Иван, – позвала Анастасия, глядя на широкую спину. Они лежали на просторном царском ложе. Натянув на себя парчовое, с меховой оторочкой одеяло, царица прижалась к мужу.

– Чего тебе? – сонно спросил Иван.

– Правду ли говорят, что Прасковья Воронцова разум потеряла?

– Совсем плоха, не узнает никого…, – зевнул царь.

– Может, пусть ее в монастырь сошлют, чего казнить—то? – неуверенно проговорила Анастасия:

–Степана, понятное дело, на кол надо посадить, а Прасковья пущай кается да грехи семьи замаливает.

Царь повернулся к жене.

–Добрая ты баба, царица, – смешливо сказал он: «Поучил я тебя, дуру, днями, а ты, смотрю, забыла сие. Еще хочешь?».

Заметив страх в глазах жены, Иван грубо обнял ее.

–Тебе ведь нравится, – прошептал он ей на ухо: «Ты и на казнь Воронцова побежишь смотреть, Настасья. Апосля казни будешь вся покорная, я помню, как бывало».

Царица лишь втянула в себя воздух.

–Нравится, вижу. Всякий раз, как бью я тебя, ты потом ровно масло. Ино хочешь глянуть, как подругу твою кнутом исполосуют?

Анастасия кивнула.

–И как ноздри ей порвут? И железом раскаленным заклеймят? – Иван вгляделся в женино лицо: «Что с тобой делать, придется уважить».

– Ты и сам того желаешь, – Анастасия приникла к губам мужа: «Неправду, что ли, говорю?».

– Правду…, – Иван развернул жену к себе: «Не шевелись».

Анастасия закусила зубами угол подушки.

–Как родишь, ты у меня с кнутом и повстречаешься, Настасья.

Царица низко застонала.

Матвей, в соседней опочивальне, услышав ее стон, заплакал.

Улучив момент, когда Басманов обернулся за очагом, Степан схватил окольничего за горло. Прижав его к затоптанному полу, юноша поднес к глазам Басманова горячие клещи.

– Коли голос подашь, дак рожи лишишься, и жизни тоже.

– Не губи! – проскулил окольничий, – я тебе золота дам, сколько захочешь.

– В глотку себе его заткни, собака, – Степан плюнул Басманову в лицо: «Где родители мои? Марья где?»

–Сестру твою на кладбище свезли вечером, а батюшку вслед за ней. Царь Иван его охолостил железом раскаленным, он и кровью истек, – зачастил окольничий: «Но я, вот те крест, батюшку твоего и пальцем не тронул».

Степан сильнее сжал его шею.

– Правду говорю, не бери грех на душу, Степа, – прохрипел Басманов.

– Мать моя где?

– В подвале, разум у ей помутился, Царь язык ей вырвал, помирает она.

– Ключи, – коротко приказал Степан.

– Царь в Кремль увез…, – Басманов хватал ртом воздух.

– Врешь, – Степан поднес клещи еще ближе: «Сейчас выжгу тебе все лицо, сука».

– Не вру я, Степа, – окольничий заплакал: «Нет у меня ключей!»

Перевернув Басманова, Степан стащил с себя рубаху. Разодрав полотно, впихнув в рот окольничему кляп, юноша связал его по рукам и ногам.

– Помнишь очаг, Алексей Данилович, коим ты меня стращал? Сейчас его сам испробуешь.

Юноша прижал лицо окольничего к раскаленной решетке. Запахло горелым мясом и палеными волосами. Вой Басманова заглушил кляп.

– Чтоб помнил обо мне, сука…, – Степан подбежал к окну. Вдохнув холодок осенней ночи, юноша перемахнул во двор. Прыгнув на спину какой—то кляче, Степан перескочил через низкий забор Разбойного приказа.

– Федосья! – женщина выплывала из сна: «Федосья!»

Ей снился дом на холме над северным морем. Волны бились о каменистый берег, низкие тучи вереницей шли над волнами. На горизонте виднелись дальние горы, поросшая вереском равнина, шумел ветер в очаге бился огонь.

В снах Марфа была почти взрослой. У Феодосии росли другие сыновья и дочери. Она чувствовала, как наливается силой ребенок внутри нее, как тяжелеет лоно. С тех пор, как отняла она от груди Марфу, она все ждала новолуния. Видя кровь, женщина прятала слезы. Феодосия поняла, что не принесет она более детей, что сие решил Господь, ожесточившись на землю, где остались страдания и смерть.

В ее снах не было страха, бессонных ночей, ожидания стука в ворота. В доме на холме сиял свет, смеялись дети, улыбался Федор. Вечерами они сидели у огня, зная, что так будет всегда, покуда стоят небо и земля.

– Федосья, вставай! – муж наклонился к ней со свечой.

– С детьми что? – всполошилась боярыня.

– Спят они. Приходи в конюшню. Мазь у тебя для ран есть? – Федор рылся в сундуке.

– Есть, сейчас принесу.

– Чтоб не услышал никто…, – Федор вышел, прихватив охапку одежи.

Феодосия пробежала в дальний угол конюшни, где горела одинокая свеча. Узнавая ее, лошади тихонько ржали, вскидывая головы, вороные, гнедые, белые.

Федор хлопотал над человеком, лежавшим на соломе.

– Выпей…, – велел он: «Хоша согреешься»

Феодосия осторожно размотала грязную тряпицу, прикрывавшую рану.

– Потерпи, Степа…, – она осмотрела разорванное, гноящееся веко, пустую глазницу: «Когда глаз вытек?»

– Третьего дня, – послышался глухой ответ.

– Я промою и мазь наложу. Потом ты сам, хорошо? – ловкие пальцы бережно касались раны.

– Коня я тебе дам. Тряпье, что на тебе, снимешь, клячу оставишь, мы от сего избавимся…, – Федор повернулся к Феодосии: «К батюшке твоему ему надобно».

– Опасно их с Петей вместе отправлять…, – жена покачала головой: «На Чудское озеро ему ехать тоже не след. Велико оно, в коем месте переход готовят, о сем только батюшка мой ведает».

–Скачи шибко, не мешкай…, – велел Федор: «Хоша ты с Басмановым и поквитался, не сегодня—завтра он в себя придет. Царь разошлет людей по всем дорогам. Конь у тебя хороший, других не держу. В Новгороде ты скоро будешь».

Степан умоляюще посмотрел на Вельяминова. Тот кивнул.

– Федосья, собери ему чего в дорогу и приходи к воротам.

– Мать моя… – начал Степан, когда они с Федором шли через двор.

– Не спасти ее…, – вздохнул боярин, – одна она из семьи осталась, гнев государев на нее выльется без остатка.

Степан только крепче сжал свечу.

Федор приоткрыл дверь. Петя сопел, раскинувшись на постели, темные волосы разметались по подушке, длинные ресницы отбрасывали тень на серьезное личико мальчика.

– Храни тебя Бог…, – юноша перекрестил брата.

Петя заворочался, Федор подтолкнул племянника.

– Пора.

У ворот ждала Феодосия с холщовой торбой. Степан вскочил на коня.

– Сколь жив буду, дак вам благодарен останусь.

– Господь с тобой, Степа. Главное, чтобы вы с Петей встретились.

Перегнувшись в седле, юноша обнял Федора.

– Берегите себя и Марфу тако же.

–Езжай, Степан Михайлович…, – Вельяминов открыл ворота: «Бог даст, может свидимся еще».

Предрассветный туман накрыл поля. Всадник на гнедом коне потонул в белом мареве.

– Иди в дом, ты дрожишь вся…, – хмуро сказал Федор.

– А ты? – Феодосия обхватила себя руками, чтобы согреться.

– Сейчас о сем позабочусь, – Федор кивнул на кобылку, привязанную к забору, – и приду.

– Что с ней сделаешь?

– Застрелю, что. Иди, не дай Бог, простынешь еще.

Поворошив палкой угли в костре, Вельяминов забросал огонь песком. Кляча мирно паслась на лугу.

Федор и раньше убивал лошадей. При осаде Казани ему пришлось застрелить любимого, бережно рощеного жеребца. Конь сломал ногу, споткнувшись в овраге. Вороной страдал от боли, слезы собрались в уголках карих глаз. Федору показалось, что жеребец посмотрел на него с благодарностью за избавление.

Вельяминов завел клячу в реку. Лошадь шла спокойно, не упираясь. Прошептав «Господи, прости», Федор выстрелил ей в ухо. Животное взглянуло на человека с удивлением. Ноги кобылки подогнулись, вода вокруг порозовела.

Федор подтолкнул труп вниз по течению. Поднявшись на обрыв, он проследил за темной точкой на воде. Послышался скрип уключин, на реку вышли рыбаки. Боярин побрел через мокрый от росы луг к воротам усадьбы.

Почувствовав рядом мужа, Феодосия прильнула к нему, как любила, всем телом. Накрыв ладонями ее грудь, Федор приник губами к шее, выше того места, где камушком перекатывался последний позвонок.

– Марфе уже четвертый год идет.

Он всегда понимал ее без слов, с одного ее жеста или дыхания.

–Бог даст, Федосья.

Слезы потекли по ее щекам. Высвободившись из рук Федора, женщина повернулась к нему.

– Бог не даст…, – ей показалось, что глаза мужа увлажнились.

– Но Федор никогда не плачет, – мелькнуло в голове Феодосии.

– Ты не можешь сего знать, про то лишь Богу ведомо.

–Знаю. Сказано в Писании: «И благословен будеше паче всех язык, и не будет в вас безчадный, ниже неплоды». Кончилось для нас благословенье Божье, Федор, было и прошло.

Он привлек ее к себе. Феодосия ахнула, в серых глазах замерцали золотые искры. Федор прошептал: «Еще сказано, «Возвеселися, неплоды, нераждающая, яка много чада пустые паче, нежели имущая мужа».

Легко подняв жену, Федор посадил наверх. Волосы Феодосии рассыпались, накрыв их светлым шатром.

– Ты мне Марфу принесла, а Господь мне тебя дал. Чего мне еще просить у Господа?

В мужниных объятьях Феодосия задремала, в первый раз за долгое время спокойно, без снов.

Гнедой жеребец оказался быстрым, ровно птица. Не было у Вельяминова плохих лошадей. Конь Степана мчался на северо—запад. Холодный ветер пробирал юношу до костей, отгоняя сон. Впереди, за мокнущей под мелким дождем равниной, за пеленой тумана, лежал Новгород.

Царица поежилась. Над Васильевским спуском гулял злой ветерок. Начатые стены Троицкой церкви стояли в лесах. Справа белела громада Кремля.