Вельяминовы. Начало пути. Том первый

– Марья кончается, вряд ли пару дней протянет. Федя, ты часом не знаешь, когда кого из стрельцов Басманов на усадьбу к ним отправляет?

– Знаю, – Федор хотел что—то спросить, но жена остановила его.

– Скажи мне, а остальным я сама озабочусь.

– Коготок увяз, всей птичке пропасть, – пропел Басманов: «Дурак я, Федор Васильевич. Помнишь, как я отцов святых в Андрониковом монастыре спрашивал?»

– Помню, как не помнить.

–Не всех я спросил, вот что. Есть у них честной отец Иона, он летом к Троице уезжал. Только сейчас вернулся, грамотку прислал.

–Дай погляжу, что он пишет. Отправился на богомолье через две ночи на третью после той, когда Феодосий пропал…, – Федор прищурился, разбирая при одной свече монашескую скоропись.

– Истинно так! Ночью, что сбежал Феодосий, отец Иона с требой ходил. Недалече, на Китай—Город, в Иоанно—Предтеченский монастырь. В оном старица на смертном одре лежала, соборовал он ее. Вернулся в обитель он за полночь, и видел кое—что…, – Басманов торжествующе улыбался.

–Парень под стенами монастыря рыбу удил…, – зевнув, Федор отбросил грамотцу: «Давай, Алексей Данилыч, по всей Москве зачнем парня искать, коего отче святый видел за полверсты в темноте! На смех нас поднимут и будут правы. Мало ли рыбаков на Яузе той ночью сидело?»

–Мало или немало, а у Андрониковой обители только один. Думаю я, что парень карасей выбросил, Феодосия на руки принял, в лодку перенес, и был таков. А? – Басманов умильно смотрел на Федора.

– Чтоб ты сдох, гнида, – бессильно подумал Вельяминов.

– Башкин тогда что? Наговаривает на себя, мол, сие его рук дело?

– Мнится мне, – Басманов помедлил, – что он с парнем сим знаком. Насчет того, кто на веслах сидел, прав ты. Наговаривает на себя друг наш, выгораживает кого—то. Мы его и поспрошаем со всей строгостью.

– Я пока грамотцу перепишу…, – Федор ткнул пером в показания отца Ионы: «Хоша и монах, однако ошибок насажал, не разберет непривычный человек»

– Сие хорошая подмога, Федор Васильевич. Мы без тебя прямо как без рук. Без рук, да? Ловко вышло! – Басманов рассмеялся.

– Не описать, как ловко…, – Федор придвинул чистый лист бумаги.

– Пойду я дыбу налаживать. Надо еще кнут правильный выбрать.

– Разные они? – неосторожно спросил Вельяминов.

– Как иначе! – окольничий всплеснул руками: «Коим можно и хребет перешибить, ежели со всей силы ударить. Есть другие, что кожу только рвут, или кожу и мясо под оной. Такой и сгодится нашему боярину».

Матвей Вельяминов выздоравливал. Из царских покоев перенесли его в опочивальню. Ходить юноше было пока нельзя. Царь приносил любимцу книги или играл с ним в шахматы.

– Как погода на Москве, государь? – юноша сидел на ложе, глядя в окно.

– Бабье лето все стоит, Матюша…, – Иван Васильевич потрепал его по отрастающим волосам: «Как оправишься, поедем по пороше на зайцев охотиться. На медведя тако же сходим, как обещал я тебе».

– Листья небось все золотые да красные, – вздохнул Матвей: «У нас в подмосковной об это время лес словно сиянием одет. Ровно в храме Божьем, тишина да благолепие, ни единой ветки не шелохнется».

– Паучок на паутине летит, грибами пахнет, травой прелой…, – отозвался Иван: «Такое родное все, что слезы на глаза наворачиваются».

– Оттого—то и жаль умирать, царь—батюшка, – Матвей прижался щекой к руке государя: «Сколько красоты нами не видено. Данило Федорович про Пермский край рассказывал, или как на Волге, стоишь и смотришь, аж дух захватывает!»

– Верно говоришь, Матвей…, – Иван Васильевич помолчал:

–Посему и хочу я дальше идти. Нечего сидеть в Перми, Казани, да Астрахани. Пора за Большой Камень переваливать, воевать народы тамошние, себе их подчинять. Земли у нас много, люди умные да способные. Чем мы хуже гишпанцев, половиной мира владеющих, али англичан?

– Море для сего нужно, государь. Белое море суровое, путь на него далек. Кто из торговых людей туда доплывет али оттуда до Москвы доберется? Хоша мачеху мою спроси, новгородцы искони по Ладоге да Онеге ходят, но дороги к морю им нет, не пускают.

–Прав ты, парень…, – Иван заходил по опочивальне: «Надо Ливонию воевать. Зря, что ли святой благоверный князь Александр Ярославич во времена предков наших за нее боролся?»

– Слава Богу, нужды в людях у нас нет, – юноша взглянул на царя: «Я бы и сам с войском пошел…»

–Тебя я никуда не отпущу…, – царь улыбнулся: «Куда тебе в битву лезть, Матюша? Ты не батюшка твой, Федор Васильевич. Он ни Бога, ни черта не боится, как есть храбрец».

Зареванная девчонка лет трех, босая и растрепанная, шла по Рождественке.

Стрелец, сидевший у ворот усадьбы Воронцовых, был человеком семейным, отцом трех дочерей. При виде плачущего ребенка он забеспокоился.

– Случилось что у тебя, девица? – стрелец опустился на корточки.

–Котеночек, – девчонка скривила рот: «Котеночек мой сбежал! Порскнул за дверь и нет его! Дяденька, – она обхватила стрельца ручками за шею, – найди котеночка!»

– Где я тебе найду—то его? – стрелец погладил ее по спутавшимся косам: «Ты лучше скажи, звать тебя как?»

– Василиса, – шмыгнула носом девчонка: «Батюшка с матушкой пьяные напились и дверь в избе не закрыли, котеночек и сбежал!»

– Куда сбежал—то?

Девчонка стрельнула зелеными глазищами.

– Туда и сбежал, – она показала на ограду усадьбы, – вскарабкался и прыгнул во двор. Вона какой забор высокий, разве я перелезу? – плюхнувшись в пыль у ног стрельца, она опять зарыдала.

– Постой туточки, я гляну, где там твой котеночек…, – стрелец открыл тяжелые ворота.

—Дяденька, – девчонка сунулась на двор Воронцовых, – котеночек—то обратно порскнул.

Стрелец, излазивший весь двор, выбежал на улицу.

–Вона он! – девчонка указала на золото монастырских куполов: «Вона бежит, не догоним!»

Как не догоним?! – стрелец раззадорился. Дома в слободе его девчонки тоже носились с котом, норовившим удрать на улицу: «Давай, Василисушка, припустим, изловим беглеца твоего».

Ворота усадьбы остались открытыми. Во двор с оглядкой проскользнула неприметная баба в потрепанном сарафане.

Басманов прохаживался вокруг дыбы, поигрывая кнутом.

–Что за парень карасей удил на Яузе, боярин? Знакомый твой какой али друг?

–Не видал я никого, – качнул опущенной головой Башкин.

В угарном чаду свечей Федор Вельяминов едва различал висящего человека.

– Значит, не видал…, – Басманов ударил боярина кнутом меж лопаток:

–Ежели получше вспомнить, Матвей Семенович? Может, видел? – окольничий ударил во второй раз. По телу Башкина прошла судорога.

Вельяминов отер со щеки брызнувшую кровь:

– Без пользы сие. Он в беспамятство впадет, мы и вовсе ничего не узнаем.

–Пять ударов…, – Басманов погладил рукоятку кнута:

–Я его меру знаю, а кнуту все одно язык менять. Оный искровавленный, шибко не бьет.

–Ты ежели запираться будешь, Матвей Семенович, – Басманов ударил в третий раз, – дак жизни лишишься. Ни руки, ни ноги у тебя нет, считай. Кости в них переломаны, а лекарей у нас не заведено. Но даже без рук и ног люди живут, а без головы – нет. Если дальше в молчанку будешь играть, я велю очаг раздуть. Ты с клещами познакомился, когда я тебе ногти рвал, дак они холодные были, сие ерунда. Как я тебе зачну каждое ребро тащить клещами раскаленными, ты и откроешься. Но поздненько будет, с вывороченными ребрами ты не жилец…, – снова раздался свист кнута: «Нести очаг? Иль ты вспомнил, что за парень там сидел?»

– Вспомнил, – прошелестел узник: «Не бей только, Богом молю».

– Молодец…, – кнут опустился: «Порадуй нас с Федором Васильевичем, скажи, кто на лодке плыл с монахом?».

Невнятно пробормотав: «Степан Воронцов, сын стольника Михайлы Воронцова», – Башкин потерял сознание.

–Ты нам подарок сделал, коего мы и не ждали, правда, Федор Васильевич? – обрадовался Басманов.

– Истинно государь говорил, потяни за ниточку, клубочек размотается…, – Федор сумрачно кивнул.

Басманов захлопотал:

–Мы тебя снимем, и отдохнешь. Но, – окольничий важно поднял палец, – недолго нежиться тебе, Матвей Семенович! Ежели Степан Михайлович запираться будет, мы тебя по новой поспрашиваем, у кого на усадьбе вы монаха прятали и куда он из Твери поехал. Понял?

Ему никто не ответил. Башкин был без памяти.

Степан Воронцов, уронив голову в руки, считал капли, падавшие с сырых стен подвала на пол. Когда его бросили сюда, он лег лицом на камни. Изуродованный глаз горел, боль наполняла всю голову. Ощупав вздувшийся на лбу и щеке рубец, Степан скрежетнул зубами:

– Матвей Семенович тоже здесь. Ежели не выдержит он, нам всем дорога на плаху. Хотя мне и так не жить. Только бы родители с Петенькой уехали, успели.

Степан знал, что отец не бросит сына в остроге, но теплилась у него надежда на спасение кого—то из семьи.

Юноша тоскливо уставился в темноту подвала:

–Что должно было, я исполнил, – прошептал он, – моря, жаль, не успел повидать.

Тяжелая дверь медленно отворилась, на пороге появился человек со свечой.

—Бог тебя не оставит, Федосья. Обнимемся на прощанье, не свидеться нам более.

Марья едва дышала. Прасковья неотлучно сидела у постели дочери.

– Петенька, поцелуй Марьюшку, мы с ней здесь останемся.

Осторожно коснувшись губами лба сестры, мальчик шепнул: «Я за тебя помолюсь».

Обняв сына, Прасковья взглянула поверх его головы на Феодосию. Та поняла без слов.

–Не тревожься. Жизнь свою положу, а Петя под защитой будет. Пора, еще неровен час, стрелец вернется.

–Петенька, – Прасковья засуетилась, – ладанку, что я тебе на шею повесила, не снимай. Слушайся Федосью Никитичну и Федора Васильевича, не балуйся…, – голос женщины сорвался: «Петенька, сыночек мой…»

Мальчик, в невидной рубашечке, с котомкой за плечами, вцепился в ее сарафан:

–Маменька, не прогоняй меня, я хорошим буду…

– Пойдем, Петруша…, – Феодосия попыталась забрать мальчика.

– Петенька… – Прасковья не могла разнять рук.

– Ино все погибнем! – Феодосия встряхнула подругу за плечи. Выпустив сына, женщина зарыдала.

–Маменька! – рванулся к ней ребенок, Федосья быстро вывела мальчика из комнаты. Прасковья рухнула на колени перед Спасом в красном углу.

– Что же ты, – она кусала губы, – детей забрал у меня, мужа тоже, дак и жизнь мою возьми!

Прасковья пуще заплакала, уткнув лицо в подол.

– Федор Васильевич! – потянулся к вошедшему Степан.

– Тихо, Степа…, – Вельяминов присел рядом: «Как ты?»

– Царь плетью глаз выбил.

Федор выругался сквозь зубы.

– Я ненадолго к тебе, пока не хватились, собаки. Степа, Башкин на дыбе тебя помянул. Ты не запирайся, расскажи все. Бог даст, минуешь и тиски и другие мученья.

– Я—то расскажу, – горько вздохнул Степан: «Но ведь меня зачнут про Тверь спрашивать да и про другое тоже».

Боярин попытался разглядеть в темноте лицо племянника.

– Отец твой здесь.

– Он же ничего не знает…,– найдя руку Вельяминова, Степан сжал его пальцы: «Что наши?»

– Марья кончается. Мать твоя, боюсь, тоже скоро здесь окажется. Петю мы с Рождественки увезли, в безопасности он. Как до царя дойдет, что Башкин на тебя показал, он велит вас всех в острог запрятать. Прасковья не признается, что мы Петеньку забрали, а тебе держаться надо, Степа.

– Страшно мне, Федор Васильевич, – понурился Степан: «Ино не смогу».

Вельяминов обнял его.

– Пора, а то Басманов вернется. Знай, ежели что, Федосья увезет детей, и не найдут их. Если поймешь, что не в силах терпеть более, вали все на меня.

Степан покачал головой.

– Хоша и страшно мне, да сказано: «Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко ты со мною еси».

Показалось Федору, что накрыла их сень смертная, и нет от нее ни защиты, ни спасения.

—Мой котеночек! – девчонка понеслась к толстому полосатому коту, нежившемуся в тени монастырской стены: «Барсик, ты зачем убег?».

Кот мяукнуть не успел, как его стиснули цепкие девчоночьи руки. Морда у животного сделалась ошарашенная. Стрелец почесал кота за ушами.

– Раскормленный он у тебя, а все одно в бега норовит! – кот обреченно зажмурился. Стрелец погрозил ему пальцем: «Ты удирать более не смей!»

– Мышелов он, – похвасталась девчонка, – всех крыс в округе извел. Благодарствую, дяденька, – она поклонилась стрельцу: «Домой побегу. Батюшка с матушкой проснутся, надо рассол с погреба притащить».

– Благослови тебя Бог, Василисушка, – перекрестил ее стрелец. Девчонка с котом подмышкой запылила прочь.

С Рождественки же на Введенскую улицу, к Неглинной горке повернула неприметная слободская баба, с виду пушкарская женка. Она, всхлипывая, вела за собой рыдающего парнишку.

Прохожие на бабу не оглядывались. Должно, муж поучил, али кису на базаре порезали. Москва большая, много горя на ней, не станешь за чужой слезой останавливаться, когда своих хватает.

Сидя на краю кровати, Феодосия держала ноги в тазу с с травяным настоем. Осторожно вытерев ее, Федор уложил жену в постель.

–Федя, – попросила она, – покорми деток, пригляди за ними. Нехорошо их одних оставлять, особливо Петеньку. Прости, что я не встаю…

– Отдыхай, только вот что…, – помолчав, Федор продолжил:

–Ежели днями что случится со мной, бери детей и беги отсюда. Не жди, не тяни время. Оставаться даже не думай, поняла?

–Может случиться? – голос жены дрогнул. Казалась она сейчас Федору замерзшей птахой, бьющейся в окно избы посередке зимы, в надежде, что добрый человек насыплет ей зерен.

–Степу не сегодня—завтра к Басманову поведут. Башкин на него указал, дак я велел, чтобы Степа не запирался, валил все на меня. Царь, как узнает, что исчез Петя, пуще взъярится…, – вздохнул Федор.

Дверь опочивальни закрылась, Феодосия заплакала, комкая во рту рукав сорочки, раздирая зубами тонкий лен.

—Расстроил ты меня, Алексей Данилович, – царь отвернулся от окна: «Две бабы, одна из коих при смерти, и парень малолетний, а ты за ними уследить не смог!»

– Стрельцы говорят, что мальчишка перелез через забор ночью, да и был таков.

– Ты ровно забора того не видел! – желчно отозвался Иван Васильевич: «Сей забор в два роста человеческих, а поверху его колья заостренные пущены. Куда мальчишке с ним справиться! Ворота не открывали твои стрельцы?»

– Как можно, коли не велено? – зачастил окольничий: «Вороты заперты стояли все время!»

– Не приходил к ним никто? – остановившись перед Басмановым, царь посмотрел ему в глаза.

Окольничий развел руками.

– Говорят, никто. Если бы кто и появился, не пустили бы, приказ на сие строгий.

– Сама Воронцова что говорит? – царь кружил по палате.

– Аки волк дикий, – Басманов сам испугался своих мыслей.

– Говорит, что проснулась утром, а сына нету.

– Врет, – буркнул царь: «Знает небось, но покрывает мальца. В округе спрашивал?»

Басманов подался вперед.

– Баб с детьми видели, а мальца одного не было.

–Найди его. Обещал я, что семя их истреблю, так и случится…, – Иван грохнул кулаком по столу.

Окольничий растерялся.

– Где же на Москве найдешь мальчишку шестилетнего? Может, околел он, а может дальше убег.

– Дак ищи дальше! – заорал Иван: «В вотчины их пошли, вдруг его туда вывезли. Прасковью, стерву, поспрашивай. Знает она что—то, не может не знать. В остроге она?»

– Да, и дочка ейная с ней. Та совсем плоха, кончается.

–Чтоб она и вовсе издохла, – пробормотал Иван. Государь добавил: «От Башкина вы признания добились, за сие хвалю. Теперь сведите его с воронцовским отродьем, посмотрим, как они изворачиваться будут».

– Государь, но Федор Васильевич сродственник им…– растерянно сказал Басманов.

–Я князю Старицкому, изменнику, двоюродным братом прихожусь, – язвительно ответил царь: «Сейчас мне голову отрубишь али погодишь еще?»

– Да я, – залепетал Басманов, – я, государь, вовсе не…

–К Вельяминову у меня веры поболе, чем к другим, понял? Ежели есть у меня надежный человек, сие Федор Васильевич.

Басманов ушел. Царь, потрещав пальцами, направился в покои Анастасии Романовны.

Царица с ближними боярынями вышивала напрестольную пелену для Успенского собора. Шел третий месяц, как она понесла. Выполняя обещание, данное Богородице, Анастасия щедро жертвовала на церкви и ставила ослопные свечи.

Дверь распахнулась. Щека царя мелко подрагивала. Анастасия поняла, что случилось плохое.

–Вон пошли отсюда, – бросил он. Боярыни порскнули по углам.

– Что, государь? – Анастасия заставила себя улыбнуться.

–По бабской твоей жалости у Воронцовых с усадьбы мальчишка убег, – огрызнулся Иван: «Сидели бы они в остроге, дак не случилось бы сего».

– Петенька? – ахнула царица: «Ему шесть лет лишь. Ты что, Иван, теперь с детьми воюешь?»

– Не учи меня, как врагов государевых изничтожать…, – Иван хлестнул ее по лицу.

Анастасия схватилась за покрасневшую щеку.

– Что ты делаешь, в тягости я…

– Кабы не сие, сапогами бы тебя поучил. Возомнила о себе невесть что, змея!

Под градом пощечин царица молчала, только голова ее моталась из стороны в сторону, да бежали по лицу быстрые слезы.

Царь, утомившись, опустил руку.

– Коли выкину я, Иван, сие твоя вина будет, – проронила Анастасия.

–Про Соломонию Сабурову забыла? – намотав на руку ее косы, Иван пригнул царицыну голову вниз: «Знай свое место и молчи».

Зайдя на конюшню, Федор прислушался к детским голосам.

–Когда стрельцы пришли за батюшкой, Волчок им навстречу бросился. Главный его сапогом пнул, но Волчок его укусил. Тот озлился, Волчка взял и голову ему об стену разбил. Я под столом сидел, и все видел…, – голос Петруши задрожал: «Я Волчка на дворе похоронил, за амбаром. Ямку вырыл, в ручник его завернул и «Отче наш» прочел».

Марфа обняла его.

– Хочешь, моего Черныша возьми? Если бы у меня собачка была, я бы тебе ее отдала, да нетути.

– Черныш твой, он тебя любит…, – покачал головой Петя.

–Тебя он тоже любит…, – коты, черный и полосатый, лежали между детьми в сене. Марфа почесала полосатого между ушами. Зверек зевнул, не открывая глаз: «Барсика я себе оставлю».

– Его, может, и не Барсик зовут.

– Будет Барсик! – заупрямилась Марфа: «Как я сказала, так и будет!»

– Куда мне Черныша? – погрустнел Петя: «Я, Марфуша, вскорости уеду, несподручно сие с котиком».

– Поедешь с котиком, – девочка поджала губы, совсем как мать: «Черныш хороший, он тебе не помешает».

Осторожно взяв черного котенка, Петя прижался к нему щекой.

–Марфуша, давай крестиками поменяемся, словно мы братик и сестричка родные.

Марфа потянула с шеи крохотный золотой крестик.

Федор позвал:

– За стол идите, ребятки, поздно уже.

Открыв глаза, Марья увидела измученное лицо матери. «Как постарела она, – подумала девушка, – все я виновата».

– Матушка, – прошептала Марья: «Родная…»

– Тихо, доченька, – Прасковья приложила губы ко лбу дочери.

– Холодно…, – девушка задрожала: «Болит нутро, ровно огнем жгут, а все одно холодно».

Взяв посиневшие пальцы дочери, Прасковья подышала на них.

– Что батюшка? Степа и Петенька что?

– С Петенькой все хорошо…, – Прасковья смахнула слезу с ресниц.

– Повидать бы их, – с трудом проговорила Марья: «Согрубила я, обидела вас. Благослови, маменька, меня на смерть, кончаюсь я…».

– Что ты говоришь такое,– Прасковья приникла к Марье: «Никого ты не обидела, доченька».

– Держи меня, – пролепетала Марья: «Тепло, матушка, солнышко светит…»

Взглянув на сырые своды подвала, Прасковья крепче прижала к себе дочь.

– Да хранит тебя Пресвятая Богородица, – она услышала легкий вздох Марьюшки.

– Вечный покой дарует тебе Господь…, – закрыв синие, потускневшие глаза, баюкая невесомое тело, она запела:

Ой же ты, родима моя доченька,

Прилети ты на свою сторонушку,

Распусти сизы свои крылышки,

Да превратися ты в быстру пташечку…

Федор Вельяминов сказывал детям сказку. Марфа заснула быстро. Петя, заслушавшись про странствия Ивана—царевича, спросил:

– Дяденька Федор Васильевич, можно я у вас останусь? Я не забалуюсь, послушный буду во всем.

– Нельзя, Петенька, милый…, – Федор погладил темные кудри: «Ежели прознают про тебя, всем нам смерти не миновать. Но ты к хорошим людям поедешь, хоша и далеко они живут».

– И вас я больше не увижу? – Петя потер мокрые глаза.

– Дак кто сие знает? На все Божья воля, Петруша, может, и свидимся еще. Ты спи покуда.

– Можно я ножик, что мне Степа подарил, рядом положу? Ночью кто придет, я его ножиком и ударю.

– Не придет никто, – успокоил ребенка Федор. Выходя из детской светелки, он заметил, что мальчик все—таки сжал рукоятку ножа.

В опочивальне, опустившись рядом с женой, Федор прошептал:

– В бою я убивал, и не раз, но чтобы дитя невинное мучить? Никогда я сего ему не прощу.

Феодосия открыла глаза:

–Бог ему ничего не оставит, накажет стократ за все прегрешения.

Царь приехал в Разбойный приказ глубокой ночью, тайно.

–Не сводил ты еще Башкина с Воронцовым? – спросил он окольничего, просматривая записи допросов, приведенные в порядок Федором: «Толково изложено. Великое дело грамота, Алексей Данилович, ты бы тоже поучился».

– Поздновато мне, государь, – заискивающе улыбнулся Басманов: «Чай, не мальчик. Сын пусть за меня отдувается. Их я думал завтра свести. Посмотрим, как дело обернется».

– Что за шум у тебя? – царь прислушался к звукам в подвале.

– Девка у Воронцовых преставилась, а Прасковья умом помутилась, все поет и поет.

– Дак заткни ее! Мне тебя учить, что ли? Веди их сюда. Не буду я здесь полночи сидеть заради псов сих.

Федор проснулся от шума в детской. Взяв свечу, он осторожно заглянул в дверь. Дети и коты спали вповалку на одной лавке.

Марфа подняла голову.

–Петенька проснулся, плакал, маменьку звал. Пущай котики с нами останутся, ладно?

Федор поцеловал дочку. Обняв его за шею, Марфа зашептала отцу на ухо:

– Пусть Петруша с нами останется мне братиком. Можно? Он хороший, мы дружим.

– Нельзя, доченька. Знаешь ты, что с его родителями сталось.

– В остроге они сидят, – выдохнула девочка.

– Коли Петенька с нами останется, и нас всех туда отведут.

– Можно разве деток в острог сажать? – удивилась Марфа.

Федор тяжело вздохнул.

– Потому Петруша и уедет, а ты спи.

– Далече он уедет?

–Должно далече, спи.

Девочка устроилась под одеялом, прижав к себе сонных котов.

–Жалко, вот бы с ним свидеться когда.

–Может, и свидитесь, Марфуша. Храни тебя Господь, доченька…, – Федор загасил свечу.

По лицу отца Степан понял, что его били, долго и жестоко. Михайло еле держался на ногах, но, увидев сына, попытался улыбнуться. С разбитых губ закапала кровь.

– Рассказали нам про твоего сына, боярин…, – Басманов остановился перед Воронцовым: «Не верю я, что не знал ты, будто он в ересь опасную впал и беглым преступникам споспешествует».

– Не знал я ничего, говорил и еще скажу, что не знал! Даже если ты мне оставшиеся зубы выбьешь, все одно мой ответ не изменится.

– Не изменится, – задумчиво проговорил царь, стоя спиной к Воронцовым: «Сынок твой младший, Петя, где он?»

– Как увозили меня с Рождественки, дак он в усадьбе оставался…, – ответил Михайло.

–Сейчас нет его, вот незадача, – Иван щелкнул сильными пальцами: «Как сквозь землю провалился Петенька. Прасковья твоя говорит, что убег он куда—то».

– Да как же это? Как дите малолетнее одно на Москве будет? Надо искать его!

– Эка затрепыхался! – усмехнулся царь: «Не сам ли ты переправил куда мальчишку? К сродственникам али в вотчины? Не помнишь?»

– На что тебе дитя сдалось? – пробурчал Степан: «Или заместо татар свой народ воевать хочешь?»

–Ты, Степа, глаза лишился…, – царь подошел совсем близко. Юноша чувствовал его горячее, звериное дыхание:

–Может, тебе еще и язык укоротить? Басманов сие сделает, но не сейчас, конечно. Сначала ты все обскажешь про монаха Феодосия и про то, кому ты его в Твери передал и куда его далее повезли.

– Не обскажу. Хоша ты меня на кол сажай…, – Степан вздернул голову.

– На кол ты, Степа, сам запросишься, – пообещал Иван: «Погоди, мы еще только начали».

Он обернулся к Басманову:

–Предерзкая нынче молодежь пошла. Но ты, Степа, смерть можешь миновать. Батюшка твой родной перед тобой стоит. Возьми кинжал да и горло ему перережь. Сразу мы тебя отпустим, и даже про монаха пытать не будем. Господь с ним, мало ли холопов кажный день в Литву али Ливонию бегает! Мы с Алексеем Даниловичем тайну твою сохраним. Перережешь отцу горло и гуляй на все четыре стороны. Парень ты молодой, семья у вас богатая, отбирать я у тебя ничего не стану, своего достает. Глаза у тебя нет, но сие не страшно, главное, что голова на плечах осталась. Согласный ты?