Вельяминовы. Начало пути. Том первый

–Пока не прознал он об сем, надо Марью подальше куда отправить. Ты ей трав пока не давала?

– Нет, заварила только…, – сглотнула Прасковья:

–Он грозил ее до родов в монастырь упрятать, чадо забрать, а ее насильно в иночество постричь…, – Воронцова заплакала тихими слезами.

– Федосья что сказала? Когда начнется—то у Марьи? – Михайло покраснел.

– Дня через два, али три, как стану отваром ее поить.

– Дак сегодня и пои. Завтра повечеру поезжайте в подмосковную, укроетесь, там и.... – Воронцов взял жену за руку.

– Не думал я, что так все обернется.

Она покачала головой.

– Главное, чтобы дети наши живы да здоровы остались.

– Не дойдет до него?

– От кого дойти? Кроме тебя, меня и Федосьи Никитичны и не знает никто. Степушке и тому я не говорила.

– Что не говорили? – спросил старший сын с порога.

Постучавшись в дверь опочивальни, Феодосия приложила губы к замочной скважине:

– Федор?

Засов со скрипом поднялся, дверь приоткрылась.

– Тебе, может, поесть принести? – она убрала со стола пустую бутыль и стакан.

– Не бойся, не сопьюсь…, – хмуро отозвался муж:

–Но опосля сегодняшнего не знаю я, как далее жить. Помнишь, сыну своему я про честь и бесчестие говорил? – Федор вгляделся в темную Воздвиженку:

–Не бесчестие ли то, что я сегодня сидел напротив Матвея Семеновича, видел, как страдает он, и молчал? Басманова, тварь, задушить или заколоть минутное дело. Вывел бы я Башкина из приказа и увез с глаз долой. Однако не мог я сего сделать.

Феодосия обняла его, как одна она и умела на всем белом свете. Федор вгляделся в серые, ровно северные озера, глаза.

–Видишь, какой я тебе достался, – вздохнул он, – ломаный и битый, да еще неизвестно, что далее с нами будет.

– Вместе мы через сие пройдем, Федя…, – жена прижалась щекой к его плечу:

–Ничего кроме счастья, не ведала я с тобой и не изведаю. Не бесчестие то, у тебя я да Марфа на руках. Нет у нас иной опоры, и защитника, окромя тебя. Ежели погибнешь ты, что с нами случится?

– Как Марья?

– Плохо, понесла она.

Федор испытующе взглянул на жену.

–Ты Прасковье травы возила?

– Возила…, – кивнула жена.

Вельяминов помолчал.

–Сбирайся, голубушка. Я мигом на Рождественку и обратно. Не след им сейчас дома сидеть, возьму возок и доставлю их сюда. От наc и поедете в подмосковную. Ино если туда, – он указал глазами на потолок, – дойдет, что Марья в тягости, никуда им более не сбежать.

Покрутившись по московским улицам, Федор вернулся на Воздвиженку ни с чем. Тиха была усадьба Воронцовых, тиха и безлюдна. У ворот выставили стрелецкий караул.

Степан Воронцов гнал коня по ночной Москве. Как прознал он о случившемся с Марьей, дак не осталось у него иных мыслей, кроме мести.

Сестра, с которой они лежали в одной колыбели, делали первые шаги, учились, играли, дрались и мирились, упрямица, красавица, страдала, искалеченная насильником, принужденная носить его плод.

– Не останется Марья неотмщенно, даже если я сам через сие сгину, – спокойно сказал он родителям.

– Степа, но ведь государь…

– Ежели он государь, дак он что, Божьего закона выше? – Степан вынул из—за пояса кинжал: «Сказано в Писании: «Аще же обрящет человек деву обрученую, и насиловав будет, убийте человека единаго бывшаго с нею».

Обняв сына, Михайло перекрестил его.

– Храни тебя Бог…, – он повернулся к жене: «Прав Степан и нам после сего умирать не стыдно будет. Только кровью бесчестие смывается».

Светлые стены Кремля словно плыли куда—то в ночи. Соскочив с коня, Степан прижался щекой к его холке.

– Послужил ты мне верно, а теперь иди на все четыре стороны.

Прянув ушами, белый жеребец грустно заржал.

Царь сидел в трапезной с ближними своими. У его ног на ковре Матвей играл в шахматы с сыном окольничего Басманова Федором, синеглазым отроком с тонким, ровно девичьим лицом.

Братья Адашевы, воевода Алексей, ближний советчик царя и Даниил, вернувшийся из похода по Вятке и Каме, где он с дружиной усмирял казанцев и ногаев, рассказывали государю о Пермском крае.

–Проплыли мы Усолье Камское и по реке Колве дошли до Чердыни, – сказал широкоплечий, с обветрившимся лицом, Даниил Адашев:

–Оттуда пошли к остякам в становища. Они показали нам путь на восток, где солнце встает. Толмач наш, инок Вассиан из Богословского монастыря, говорит, что ежели держать из Чердыни на юго—восток, то в полумесяце пути оттуда лежит Большой Камень.

– Приказал я в прошлом году землю измерить, и чертеж всему государству сделать, – заметил Иван Васильевич: «Замеряли вы те места, по коим ходили, Даниил Федорович?»

– По твоему велению, государь, – Адашев развернул на столе искусную карту.

– Кто ж вычерчивал? – Иван вглядывался в переплетение рек.

–Мы начерно делали, а как воротились из похода в Богословский монастырь, Вассиан сию карту и нарисовал.

– Толково, – протянул государь: «Матюша, Вассиан инок не брат ли тебе по плоти?»

– Брат старший по отцу, Василий в миру.

– Красен сынами Федор Васильевич, – улыбнулся Иван: «Крестница моя, Марфа, как поживает?»

– Растет, баловница, не девка, огонь.

–Пора на покой, бояре, – широко зевнув, Иван перекрестил рот: «Небось не мне одному к хозяйке своей хочется».

В горнице раздался смех, однако люди стихли, заслышав юношеский голос.

–Сначала ответ за злодейство держи, государь!

Исказившись на миг, лицо Ивана сразу и разгладилось. Царь улыбнулся.

– Степан Михайлович! Редкий гость ты у нас. Значит, в Новгород ты еще не уехал? Проходи, садись, знаем, что вина ты не пьешь, дак кваса налейте сыну боярскому…, – распорядился Иван.

– Думаешь, нет над тобою суда человеческого? – гневно спросил Степан: «Сестру мою, девицу, не ты ль опоганил?»

– Боярышню Марью? – недоуменно вскинул бровь Иван: «Выздоровела она от хвори?»

– Душа ее никогда не излечится…, – голос Степана зазвенел: «Как ты мог, государь, создание невинное насильничать?»

– Ты, Степан, молод, молодая кровь горяча, – усмехнулся царь: «Сродственника своего спроси, что на деле приключилось с сестрой твоей».

– Распутничала Марья и понесла от распутства, – буркнул Матвей: «Как прознал я про сие, дак и сказал, что не встану с ней под венец. Кому жена блядовитая нужна? Не моя забота, что она после сего руки на себя наложить вздумала».

– Ты, погань… – рванулся к нему Степан.

– Степа, охолони…, – велел царь: «Я беду твою понимаю. Кому охота краснеть за сестру, коли она не честна девица, а потаскушка срамная? Везите ее в монастырь, иночество грех покроет».

Царь потрепал Степана по щеке. Поклонившись, Степан вымолвил через силу: «Прости, царь—батюшка».

Иван обнял юношу.

– Сам был горячим и несдержанным. Ты, Степа, приходи почаще, скучаем мы по тебе.

– Спасибо за приглашение, государь…, – быстрым движением Степан вонзил кинжал в бок царя.

Клинок выпал из рук юноши. На сером камне пола расплылась алая лужица.

Матвей, заслонивший собой царя, прижал руку к ране. Юноша недоуменно поднес ладонь к глазам. С тонких пальцев стекали тягучие капли.

– Как крови много, Степа, – голос юноши звучал почти неслышно, губы посинели. Опустившись на колени, Иван припал губами ко лбу Матвея:

–Глаз не закрывай, смотри на меня, милый. Лекаря позовем, ты только говори со мной.

– Мачеха моя…, поможет травами, – прошептал Матвей, теряя сознание.

– Пошлите за боярином Вельяминовым и женой его, быстро – обернулся Иван Васильевич к братьям Адашевым, удерживавшим Степана.

–А с ним что делать? – Алексей Адашев указал на Воронцова.

– В оковы, к Басманову, пытать безжалостно…, – распорядился царь:

–Пусть Алексей Данилович стрельцов отправит на Рождественку. Истреблю я все семя их…, – бережно опустив голову Матвея на ковры, царь взял со стола плеть.

– Голову подними, не прячься.

Взглянув на государя, юноша завыл, вскинув руки к лицу. Ударом плети царь выбил ему глаз.

–Кровь за кровь, Степан Михайлович…, – Иван вышел из палат.

– Не вернется он…, – Прасковья Воронцова подняла на мужа измученные глаза, голос ее дрожал: «Сгинет наш Степушка на плахе али на колу».

Михайло молчал. Стыдно было ему, что не он, отец, мстил за обесчещенную дочь, а сын его, не живший, и не видавший еще ничего.

– Сбирайся, – вымолвил он: «Бери Марью, Петра и уезжай».

Прасковья беспомощно взглянула на мужа.

– В подмосковную?

–Опасно сие, слишком близко. В ярославскую вотчину отправитесь. Затаитесь, может, и не найдут вас.

– А ты?

– Могу ли я бежать, аки трус, коли сын мой в оковах будет, – вздохнул Михайло:

–Мало, что не я за Марью отмстил, еще и оставлю его одного? Не бывать сему, честно я жил и помру тоже достойно.

Прасковья уткнулась головой ему в плечо.

–Расстаемся мы с тобой?

–По всему выходит, что так…, – Михайло притянул ее к себе: «Когда соберетесь, я с детьми попрощаюсь».

– Храни тебя заступница, Богородица пресвятая…, – Воронцова перекрестила мужа.

– Прасковья, Петю с честью воспитай…, – попросил Михайло.

Она сглотнула слезы.

– Как же еще, коли отец и брат старший у него такие. Коли б ты жив остался, не пришлось бы тебе сына стыдиться.

– С Марьюшкой ласкова будь, может, и оправится она. Помолюсь я у престола небесного за нашу дочь. Иди, – он подтолкнул жену, – на рассвете поедете.

Прасковья медленно пошла к двери. Остановившись у порога, она оглянулась. Воронцов сидел на лавке, уронив лицо в ладони.

– Что ты мне сердце рвешь? – муж не поднимал головы: «Богом прошу, иди, иначе не смогу я сделать того, что должно мне. Иди, милая, сбирай детей».

Дверь затворилась. Михайло зашелся было в беззвучном рыдании, кусая губы, но из девичьей горницы раздался истошный крик.

Воронцов и не помнил, как взбежал наверх. Прасковья замерла на пороге Марьиной светелки. Дочь лежала на полу, судорожно подергиваясь. Глаза девушки закатились, виднелись одни белки. Рядом в луже рвоты валялись черепки горшка.

Прасковья шевельнула помертвевшими губами:

– Марья весь отвар из травы Федосьиной выпила, до последней капли.

– Сбирай быстро Петю и уезжайте, – встряхнул Михайло жену.

– Марья как же?

–Не жилец она! – опустившись на колени рядом с дочерью, он крикнул: «Что стоишь, бери Петрушу и бегите отсюда!»

Со двора раздался стук колес и конское ржание.

Феодосия поднесла к губам Матвея ложку с питьем.

–Он скоро оправится, государь. Рана неглубокая, внутри не задето ничего. Надо холодной водой рану промывать, повязку менять несколько раз на дню, да в покое быть. Он молодой парень, через месяц он и забудет, что кинжалом его ударили.

– Что за отвар ты ему даешь? – Иван нетерпеливо расхаживал по палате.

– Кровь чтобы лучше свертывалась, рана быстрее и затянется. Государь, – женщина помялась, – лучше б его не перевозить сейчас, пусть здесь лежит.

– Не будем перевозить, – Иван Васильевич улыбнулся: «Федосья Никитична, ты любимцу моему жизнь спасла, проси, чего хочешь!»

– Пасынок сие мой, хоть и неродной мне Матвей, но мужу моему сын, как не помочь? – пожала плечами Феодосия:

–Не надобно мне ничего, государь, я завсегда послужить рада…, – Вельяминова метнула быстрый взгляд на царицу, тоже склонившуюся над ложем Матвея.

–Ты, батюшка Иван Васильевич, велел Воронцовых всех в острог отправить, – неуверенно начала Анастасия.

–Велел, а тебе что за печаль? – нахмурился Иван.

Анастасия глубоко вздохнула:

– У Прасковьи Воронцовой дочка кончается. Дай ей, батюшка, умереть на материнских руках. Михайлу взяли и сие правильно, но Прасковья не сбежит. Куда ей прятаться, еще и сын шестилетний у нее.

– Больно жалостливая ты, царица, – Иван помолчал:

–Ладно, ты мне новости хорошие сегодня принесла, – Феодосия и Анастасия обменялись мимолетными улыбками: «Будь по—твоему. Пущай дома сидят, под охраной».

—Батюшка Федор Васильевич, – развел руками Басманов, – не разорваться же мне. С Башкиным еще не успели, а племянника твоего троюродного тоже надо допросить. Что на государя руку он поднял, дак не жить ему, но вызнать следует, один он такое замыслил, или кто ему помогал?

Федору казалось, что стоит он на краю пропасти.

Видывал он такие места на Галичьей Горе, когда в прошлом году после осады Тулы войском Девлет—Гирея ставили они на юге сторожевые посты. Под скалами текла бурная река. С Дикого Поля, лежавшего в летнем мареве, веяло полынью. Мнилось ему тогда, что сделай шаг и полетишь, словно кружащий в ясном небе кречет.

– Как бы не разбиться, – угрюмо подумал он.

Словно по лезвию меча шел сейчас Федор. Одного слова Башкина или Степана хватило бы, чтоб кончить и жизнь его и жизнь его семьи.

–За Матвея не боязно, – промелькнуло в голове у боярина: «Он, дай ему волю, сам меня прирежет. Вырастил сынка себе на погибель».

Басманов кашлянул.

–Есть у нас вещица одна. Твоя правда, не след Башкина на дыбу сейчас вздергивать, а сие, – он повертел деревянные, скрепленные грубыми винтами, колодки, – сие нам поможет.

– Ходить он сам будет после? – Федор задыхался от свечного чада.

– Ходить? – осклабился Басманов: «Скорее ползать. Да и то больно сие».

Возвращаясь на Воздвиженку, Федор первым делом умывался. Феодосия молча лила ему воду на ладони. Подавая ручник, она прижималась головой к плечу мужа. Так они стояли несколько мгновений и только потом шли за стол.

Серьезно взглядывая на родителей, Марфа тоже сидела тихо, как мышка. Девочка робко подходила к отцу и залезала ему на колени. Федор слышал, как бьется крохотное сердечко.

–Тятенька, – просила дочь, – ты меня обними, а я от тебя никуда не уйду.

– Станешь сидеть, боярышня, до ночи? – Федор вдыхал ее молочный, сладкий запах.

– Как вы с маменькой улыбнете’ь, так и ладно будет…, – шептала девочка.

Марфа почесала за ухом лежащего у нее под боком Черныша.

– Петеньку тоже казнят? – девочка подняла на отца прозрачные, зеленые глаза: «Деток ведь убивать неможно?»

– Не казнят его, Марфуша, – успокоил ее Федор. Вскинув голову, он наткнулся на жесткий, ровно клинок, взгляд жены.

Запалив свечу, Феодосия села, обхватив руками колени.

Федор привлек жену к себе:

–Нешто ты сама на плаху лечь хочешь? Негде нам Петю прятать. Он не Феодосий, его в Литву не переправишь, а ежели в вотчины отвезти, рано или поздно откроется все. Меня не жалеешь, себя не жалеешь, хоша дитя свое пожалей, пропадет ведь Марфа!

– В Писании сказано: «И не востанеши на кровь ближняго твоего: аз господь Бог ваш». Разве заповедовал Он стоять и смотреть, как ближних наших терзают и мучают? Петя кровь твоя родная…, – отозвалась женщина.

– Дак и вы мне не чужие.

– Али ты, Федор, забыл, кто виной разорению и бесчестию Воронцовых? – холодно спросила жена.

– Жестоко ты бьешь…, – Вельяминов не узнавал обычно спокойную Феодосию. Жена тяжело дышала. В мерцании свечи он заметил гневно раздувшиеся, тонко очерченные ноздри.

–Любовь, Федя, не в том, чтобы мужу поддакивать да соглашаться. На Москве жены боятся рот открыть, а в Новгороде спокон веку заведено, что коли неправ муж, дак скажи ему сие, поправь, посоветуй. Если б я тебя не любила, давно бы спала, и делай, как знаешь. Только в семье не едина голова, а две и обе равны.

– Прасковью не спасешь, как ни старайся, – вздохнул Федор.

– Как так? – встрепенулась Феодосия.

–Если бы я в остроге сидел, упаси Господь, ты бы поехала куда от меня?

– Что ты такое говоришь? – удивилась женщина: «Сказано от Писания «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей и будут двое одна плоть». Как ехать, ежели мы плоть одна?»

– Тако же Прасковья Марьюшку не бросит до последнего вздоха ее, – отозвался Вельяминов: «Но как ты разумеешь Петю вывозить? Батюшке напишешь?»

–Напишу…, – кивнула Феодосия: «Пущай пришлет человека надежного, твой Басманов не узнает ничего».

– Дай Бог. Но как ты на Рождественку проберешься, в усадьбе стрелецкий караул поставили….

– Стрельцы небось московские? – поинтересовалась жена.

– Да, и что? – не понял Вельяминов.

– Не тягаться москвичам с новгородцами, Федор…, – жена подняла бровь: «Мы вас всегда вокруг пальца обводили и сейчас обведем».

В тот день много где на Москве видели высокую сероглазую инокиню. У Никиты Мученика она отстояла заутреню, усердно отбивая поклоны. На дворе церкви честная мать разговорилась с богомолками.

Инокиня приехала из Ростова поклониться святыням московским. Заодно она привезла усердным вкладчикам ее монастыря боярам Воронцовым, гостинцев, лестовку плетеную, расшитые златом венчики с молитвами, меда в сотах.

– Иди, мать Неонила, – одна из женщин указала вниз Волоцкой улицы, – дак к Кремлю и попадешь. Там и до Зачатьевского монастыря недалече. Где, говоришь, бояре твои живут?

–В Большой Дмитровской слободе. Благодарствуйте за подмогу, родимые…, – Неонила перекрестилась: «Я Москвы не знаю, боязно мне потеряться, больно город велик. Храни вас заступница Богородица».

Обедню инокиня молилась в Зачатьевском монастыре. Здесь она спрашивала дорогу к Иоанно—Предтеченской обители, рядом с которой вроде жили ее вкладчики.

Когда звонили к вечерне, Неонила добралась до Богородице—Рождественского монастыря. После службы инокиня незаметно юркнула за ворота.

Бабье лето заливало Москву золотым светом. Стрелец, приставленный к усадьбе Воронцовых, тоскливо зевнул:

–В слободе небось за стол садятся. Медку бы мне с яблочком…, – он сладко потянулся.

– Благослови тебя Господь, – раздался робкий голос:

–Сие ли усадьба бояр Воронцовых, мил человек…, – на стрельца кротко смотрели серые глаза:

–Я с—под Ярославля приехала, вкладчиками они в нашей обители, я им подарков привезла, свечей, медку свежего…, – монахиня развязала кису.

– Нельзя к ним, матушка, – нахмурился стрелец: «Сам боярин со старшим сыном в остроге. Говорят, – он понизил голос, – супротив государя они замышляли…»

– Господи, спаси и помилуй! – инокиня, ахнув, перекрестилась.

– Дочка при смерти у них лежит, – зашептал стрелец: «Слышь, она сговорена была, свадьба расстроилась. Не про нас будь сказано, она с тоски себя и опоила».

– Пресвятая Богородица! Неужто боярышня Марья?

– Знаешь ее?

– С таких лет еще, – монахиня показала ладонью от земли: «У их вотчина рядом с нашей обителью».

– Что за монастырь—то у тебя, старица? —поинтересовался стрелец.

– Богородице—Рождественский, как и тот, что здесь рядом. Святитель Феодор, племянник святого Сергия Радонежского, нашу обитель поставил…, – монахиня пригорюнилась:

–Что же мне теперь несолоно хлебавши обратно брести? Хоть медку возьми, мил человек…, – она сунула стрельцу медовую соту. Тот смягчился.

– Ладно, проходи. Как не пустить за умирающую помолиться?

Ворота, скрипнув, приоткрылись.

– Храни тебя Господь, – монахиня черной галкой шмыгнула на двор Воронцовых.

– Ты один все и учинил?

– Один, говорил я. Сними колодку, Христом Богом прошу!

– Я еще винты не закручивал, – оскалился Басманов:

–Вдруг, думаю, сам расскажешь, с кем ты недоброе замышлял и куда монах Феодосий из Твери делся? – он пнул колодку сапогом. Башкин зашелся в крике.

– Я же обезножу вовсе, – прохрипел он.

– Зачем тебе ходить? – усмехнулся Басманов:

–Ежели мы тебя за ребро решим подвесить или на дыбе вздернуть, тебя сюда и без ног притащат. Ты расскажи нам все без утайки и кости у тебя целы останутся…, – он закрутил винты на колодке. Башкин потерял сознание.

– Федор Васильевич, последи за ним. Я велю воды принести, не отойдет он сам.

Окольничий вышел из подвала. Федор наклонился над Башкиным.

– Держись, Матвей Семенович, – прошептал он, не зная, слышит его боярин, или нет.

Башкин открыл мутные глаза: «Силы у меня на исходе, не знаю, сколько вытерплю. Ты прости меня, если что».

Прасковья Воронцова, сидевшая подле дочери, вскочила, завидев в дверях инокиню.

–Матушка, – начала она. Вглядевшись в нежданную гостью, Прасковья покачнулась.

–Медку привезла, монастырского…, – опорожнив кису, Феодосия потрогала ледяной лоб Марьи.

– Ты что удумала, боярыня? Иночество надевши, его с себя не скинешь.

– Бог простит, – отмахнулась Вельяминова: «Крови пошли у нее?»

– До сих пор идут, истекла вся…, – всхлипнула Прасковья.

Глаза Марьи запали, залегли под ними сизые тени, нос заострился. Феодосия приложила пальцы к запястью девушки, чтобы послушать сердце. Рука Марьюшки бессильно заскребла по одеялу.

– Кончается она…, – Феодосия помолчала: «Отвар тот чистый яд, коли много выпить. Рвало ее?»

–Как Михайлу стрельцы увезли, сначала мутило ее, потом рвать зачала, бормотала что—то, а теперь язык у нее отнялся…, – по лицу Прасковьи текли слезы: «Крови много, все никак не уймется».

Феодосия обняла подругу.

–Петю к завтрему собери, одень его поплоше, я апосля обедни приду за ним.

Воронцова подняла заплаканные глаза.

– Головой рискуешь, Федосьюшка. Федор—то знает?

–Как не знать, знает…, – отозвалась женщина: «Опасно Петеньку в вотчины отправлять. Я отцу моему в Новгород письмо послала. Не бойся, мы его не оставим, пока живы. Господь заповедовал сирот привечать. Что Марфа, что Петруша, нам с Федором разницы нет, оба они наши дети».

Прасковья перекрестила гостью.

–Господь вознаградит тебя за доброту.

–Пора мне, ино стражник еще заподозрит чего.

Выскользнув из ворот, инокиня поклонилась стрельцу в пояс.

– Спасибо, добрый человек, что дал помолиться за душу боярышни. Как тебя величать, чтобы за здравие твое молитву вознести?

– Ильей крестили, матушка, сыном Ивановым.

– Храни тебя Господь, Илья Иванович…, – свернув за угол усадьбы, старица пропала из виду.

Придвинув лавку к окну, Петенька забрался повыше.

Как заболела сестрица, стал он бояться спать в детской светелке. Мальчику казалось, что в углу стоит черный человек, опустивший глаза в пол.

–Как поднимет он очи, дак смерть твоя придет…, – Петенька закрывался одеялом с головой.

Ночью, когда все кричали, и хлопали двери, случилось то, что Петруша не мог вспоминать. Закрывая глаза, он видел все снова. Забираясь под стол или в чулан, мальчик тихонько плакал.

Батюшки больше не было, Степы не было, матушка ходила грустная. Она молилась с Петей перед сном, но все больше молчала, только вздыхала, когда сын ластился к ней.

Марьюшка умирала. Держа ее за руку, мальчик пугался смертного холода. Он дышал на пальцы сестры, надеясь, что ей станет теплее.

Не было никого на дворе, скучно было смотреть в окно. Петенька покрутил колеса игрушечной тележки, что поправила сестра, прежде чем начать умирать. Пете стало всех жалко, и тех, кого он не увидит, и тех, кто остался, а жальче всех было себя. По щекам побежали крупные слезы.

– Петруша! – он не заметил, как мать зашла в светелку. Прасковья обняла его и стала целовать:

– Петенька, мальчик мой…

– Он умер, матушка, умер! – Петя зарыдал пуще: «Я сам видел!»

– Не надо, не надо, родной мой! – от матери пахло уютно, словно все еще были дома.

– Помнишь тетеньку Федосью, маменьку Марфуши? – Прасковья покачала сына.

– Помню. Почему они к нам больше не ездят?

Прасковья помолчала.

– Хочешь к ним в гости поехать?

– К Марфе? Хочу, конечно, – обрадовался Петя: «Мы когда поедем?»

– Я не поеду, сыночек. Федосья Никитична завтра придет и ты пойдешь с ней. Будь хорошим мальчиком, не балуйся, слушайся ее.

– Ты потом приедешь? – мальчик поднял на мать лазоревые глаза.

– Нет, Петруша…, – Прасковья поцеловала сына: «Не приеду».

– Никогда? – неслышно спросил мальчик: «И батюшка со Степой не приедут?»

– Не приедут, милый…, – Прасковья закусила губу, сдерживая слезы.

– Я теперь совсем один буду? – Петруша отвернулся, детские плечики затряслись: «Как я без вас—то?»

Прасковья притянула его к себе.

–Петя, ты помни, что отец твой и брат жизни отдали за честь семьи нашей. Не посрами, сыночек памяти их.

–Матушка, можно мне ножик взять, что Степа мне на именины подарил? И ножны для оного, что Марьюшка вышила. Можно?

– Можно. Давай, я тебя сбирать буду, а ты помогай мне.

– Молчит Башкин…, – налив себе вина, Федор перехватил взгляд жены: «Не смотри так, Федосья. Мне цельной бутылки не хватит, чтобы забыть все».

– Что же будет—то? – жена подперла щеку ладонью.

– Дыба и кнут в придачу… – мрачно отозвался Федор.

– Степан как же? И Михайло? – Феодосия взяла руки мужа в свои.

– Басманов ждет, что Башкин заговорит. Тогда он и за Воронцовых возьмется.

– Но ежели не заговорит?

– Дыба всем язык развязывает, – вздохнул Федор: «Что у Прасковьи слышно?»