Терция любви, терция смерти

— Обещаешь писать каждую неделю? — Она крепко обняла Диего.

— Обещаю, сестренка. — Он ласково погладил ее по волосам. — И приеду навестить, как только закончится сезон.

— Главное, береги себя. Деньги ничего не стоят, если тебя не будет рядом.

Если прощание с Кармен было болезненным, то материнские объятия и вовсе сжали ему сердце. В горле встал комок, который никак не удавалось проглотить.

— Помни, что я говорила, — тихо сказала донья Розария, обнимая его. — Что бы ни случилось, твой дом всегда здесь.

— Помню, мама.

Повозка тронулась, и Диего долго махал рукой, пока дом не скрылся за поворотом. Лишь тогда он позволил себе откинуться на сиденье и закрыть глаза.

Пять дней в раю закончились.

***

На обратном пути квадрилья была странно молчалива. Даже Рамон, обычно не умолкающий ни на минуту, задумчиво смотрел на проплывающий пейзаж. Пепе откровенно хандрил, то и дело вздыхая и поглядывая в сторону Гинеса.

— Что, малыш, тяжело расставаться? — наконец не выдержал Мануэль. — Кармен произвела впечатление?

— Она... особенная, — краснея, пробормотал Пепе. — Не похожа на других девушек.

— Все девушки особенные, пока не станут женами, — философски заметил пикадор. — А потом начинают пилить мужей за каждый бокал вина.

Диего молча смотрел на знакомые места, но теперь они казались другими. Те же оливковые рощи до горизонта под ярко-синим куполом неба, но что-то изменилось. Или изменился он сам?

Слова матери эхом отзывались в душе: «Твой дом всегда здесь». Эта простая истина казалась настоящим сокровищем — иметь место, где тебя любят просто за то, что ты есть.

Но по мере приближения к Севилье тревожные мысли возвращались. Эспиноза ждет платежа. Мерседес, должно быть, злится на его внезапное исчезновение. А Вероника...

«Вероника, — он глубоко вздохнул. — Что она думает обо мне? Ненавидит? Или просто забыла, как страшный сон?»

— Севилья на горизонте, — объявил Мануэль.

И действительно, впереди уже виднелись очертания предместий и возвышающаяся над ними Хиральда. Диего почувствовал, как тело непроизвольно напряглось. Пять дней покоя закончились — впереди ждали те же проблемы, что и неделю назад.

Но теперь он смотрел на них по-другому. Кармен поправляется — значит, его жертвы не напрасны. А материнские слова дали ему то, чего не хватало, — внутренний стержень, понимание того, что он не один.

Повозка въехала в предместье Триана. Шум города накрыл их — крики торговцев, стук копыт, гвалт обитающих здесь цыган.

— В «Корал дель Рей»? — спросил Мануэль, направляя мулов через узкие улочки.

— Да, — кивнул Диего. — Пора заняться делами.

Делами. Звучит так невинно. А на самом деле — вернуться к плану Мерседес. К соблазнению Элены. К предательству людей, которые доверяют ему.

Но выбора не было. Кармен требуется еще полгода лечения, а значит, нужны деньги. Много денег. И если для этого придется продать душу дьяволу — что ж, он готов.

Когда повозка остановилась перед гостиницей, Диего, собираясь с силами, на мгновение закрыл глаза. Пять дней он был просто сыном и братом. Теперь же ему предстояло вновь стать Диего Торресом — великим матадором, орудием чужой мести и жалким должником.

«Но я помню, кто я есть на самом деле, — подумал он, спрыгивая на землю. — И рано или поздно найду способ стать собой».

34. Возвращение в ад

Диего толкнул дверь гостиницы, и Мигель тут же выскочил из-за стойки:

— Сеньор Торрес! С возвращением! — хозяин сиял, как начищенная монета. — Вам письмо.

Даже не коснувшись бумаги, Диего почувствовал приторный запах фиалок. Настроение тут же испортилось.

— Спасибо, — буркнул он, забирая письмо.

Поднявшись в свою комнату, Диего поморщился — спертый воздух ударил в нос. В родном доме всегда пахло свежим хлебом и оливковым маслом. А здесь воздух застоялся как болотная вода.

Швырнув дорожную сумку на кровать, он распахнул окно. Город встретил его привычным шумом: крики разносчиков, скрип повозок, перезвон колоколов. Жизнь продолжалась, безразличная к его внутренним бурям.

Диего сломал печать на конверте. Записка была краткой, как приговор:

«По возвращении явиться немедленно. М.»

Смяв бумагу, Диего швырнул ее в угол. Как же его достала эта тварь! Он вытащил из кармана кошелек и вытряхнул его содержимое на стол. Остатки гонорара за выступления. Может и хватит на пару месяцев лечения Кармен, но недостаточно, чтобы расплатиться с долгами.

«Ну что, матадор, — обратился он к своему отражению в зеркале, — готов танцевать под чужую дудку? Или у тебя есть другой выбор?»

Отражение промолчало. Выбора не было.

Переодевшись, Диего вышел из гостиницы. У входа, небрежно прислонившись к стене, стоял Маноло «Костолом» и сосредоточенно чистил ногти кончиком навахи. Диего поежился, глядя на узкий клинок — одним движением такой нож может вспороть живот или перерезать глотку.

— С возвращением, сеньор матадор, — произнес громила, не отрываясь от своего занятия. — Хорошо отдохнули в деревеньке?

— Отменно, — сухо ответил Диего.

— Двадцать дней, сеньор матадор, — громила наконец поднял пустые, как у дохлой рыбы, глаза. — У вас осталось ровно двадцать дней.

Нож сложился с резким щелчком. Диего невольно вздрогнул.

— Понял, — сквозь зубы процедил он.

— Вот и славно, — Маноло оттолкнулся от стены. — Хорошего дня.

Он неторопливо побрел прочь, а Диего глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Старые проблемы накинулись на него, как стая голодных волков. Нервно одернув куртку, он двинулся по знакомым улочкам к особняку де Монтеверде, ощущая, как на шее все туже затягивается петля.

Слуга провел его в голубой павильон. Диего всегда чувствовал себя здесь неуютно — слишком красиво, слишком изысканно для такого, как он. Мавританская мозаика под ногами стоила больше, чем вся его родная деревня. Ажурные арки казались кружевной клеткой для птиц.

Мерседес, лежащая на оттоманке в груде шелковых подушек, даже не удостоила его взглядом, когда он вошел. Рядом, облокотившись о секретер, стоял Антонио. При виде Диего в его глазах зажегся сальный огонек.

— А вот и наш блудный тореро, — лениво обмахиваясь веером, протянула Мерседес. — Я уж начала думать, что ты покинул нас навсегда.

Ее фамильярное обращение на «ты» неизменно раздражало Диего, но он не подал виду.

— Добрый день, донья Мерседес. Сеньор Антонио.

Антонио расплылся в плотоядной улыбке:

— Диего! Выглядишь великолепно! Деревенская свежесть, загар… Прямо Аполлон, сошедший с Олимпа к простым смертным.

«Вот дерьмо», — мысленно выругался Диего, но вслух произнес:

— Очень любезно, с вашей стороны.

— Где ты пропадал? — Мерседес резко захлопнула веер. — И не смей говорить про семейные дела. У нас есть план, и твое время на исходе.

— Я не забыл о наших... договоренностях, — выпрямился Диего. — Но позвольте напомнить, что я не ваша собачонка, прибегающая по первому свистку.

Антонио расхохотался:

— О, у быка есть рога! Сестрица, наш матадор все еще не укрощен.

Мерседес поднялась с оттоманки. Ее кошачьи глаза сверкали от гнева.

— Ты забываешься, Диего. Что будет с твоей драгоценной сестрой, если вдруг прекратятся платежи? Санаторий в горах — удовольствие не из дешевых…

— Не смейте угрожать Кармен, — сквозь зубы процедил Диего.

— Тогда не забывай о своих обязательствах, — отрезала Мерседес. — Пока ты прохлаждался, я занималась делом. Алехандро уедет из Севильи на несколько дней.

— Я пригласил нашего дорогого друга на охоту, — пояснил Антонио. — Мы уезжаем завтра на рассвете и вернемся только через три дня.

— Три дня, Диего, — подхватила Мерседес. — Три дня, когда прекрасная Элена останется без своего благоверного. Более удачного момента не найти.

Диего смотрел в окно павильона на безупречно подстриженные кусты. Внутри все сжималось от отвращения к себе и к ситуации, в которой он оказался.

— Что конкретно я должен сделать? — наконец спросил он.

Мерседес, обмахиваясь веером, медленно обошла вокруг него.

— Завтра вечером найди способ встретиться с Эленой наедине. Предлог придумаешь — поблагодарить за гостеприимство, узнать о здоровье малыша. А дальше... думаю, ты знаешь, что делать.

Диего молчал, глядя невидящими глазами куда-то вдаль.

— У тебя есть три дня на то, чтобы Элена оказалась в твоей постели, — продолжила Мерседес. — Или ты в ее. Детали меня не интересуют.

— А потом? — хрипло спросил Диего.

— А потом она, как примерная католичка, признается во всем своему драгоценному супругу. И весь высший свет узнает о позоре этой семьи.

— А если не признается?

— Есть слуги, которые видят все, — пожала плечами Мерседес. — И за правильную цену у них развязываются языки. А ты получишь свои пять тысяч реалов. Хватит с лихвой, чтобы покрыть твои долги.

Диего молчал. Брат и сестра обменялись многозначительными взглядами.

— Что ж, — Антонио взял бутылку и налил в бокалы вино. — За успех нашего предприятия!

Он протянул бокал, но Диего не шевельнулся.

— Мне нужно идти, — сухо произнес он.

— Иди, — кивнула Мерседес. — И постарайся меня не разочаровать. Ради твоей сестры.

Антонио поставил бокалы на столик.

— Я провожу нашего гостя.

Они пошли через сад — мимо мраморных статуй и подстриженных кустов. Антонио держался рядом. Слишком близко для простой вежливости.

— Моя сестра иногда бывает... невыносимой, — нарушил молчание он. — Ты не находишь?

Диего ускорил шаг.

— Да не торопись ты так, — Антонио положил руку ему на плечо, останавливая его. — Хочу закончить наш последний разговор. Тот, что мы начали в твоем номере.

— Мне нечего добавить, сеньор Антонио, — ответил Диего, стряхивая с себя его ладонь.

Антонио улыбнулся, демонстрируя безупречные зубы:

— Какая жалость. А я надеялся, что ты примешь… правильное решение.

Он сделал шаг вперед, заставляя Диего отступить к бортику фонтана. Его холеное лицо оказалось неприятно близко.

— Ты красивый мужчина, — промурлыкал Антонио. — Очень красивый. А я... ценитель прекрасного.

Диего сжал кулаки, борясь с желанием оттолкнуть этого похотливого ублюдка.

— Мое предложение остается в силе, — продолжил тот. — Пять тысяч реалов за несколько приятных вечеров.

— Нет! — отрезал Диего.

— Подумай, — пальцы Антонио легонько пробежались по отвороту его рубахи. — Что может быть проще? И приятнее, уверяю тебя. Никого не надо соблазнять, никого обманывать…

— Я сказал — нет, — твердо повторил Диего. — И если вы сейчас же не отойдете, дон Антонио, то клянусь всеми святыми...

Антонио неторопливо отступил на шаг, но улыбка не исчезла с его лица.

— Какой темперамент! Это... возбуждает. — Он медленно облизал губы, но затем вдруг перешел на деловой тон: — Подумай практически. План Мерседес может провалиться. Элена — порядочная женщина, не так-то просто ее соблазнить. А что, если ничего не получится? Куда ты пойдешь за деньгами? К Эспинозе? Знаешь, что он делает с должниками, которые не платят вовремя?

Диего знал. Все в Севилье знали о методах Эспинозы. Сломанные ноги, отрезанные пальцы, выколотые глаза...

— А твоя сестра... — мягко, почти участливо продолжил Антонио. — Кстати, как поживает доктор Гарсия? Превосходный специалист, правда? Жаль только, что такой... принципиальный в вопросах оплаты. Бедняжка Кармен! Как долго она протянет без лечения, если платежи прекратятся?

Кровь бросилась Диего в лицо.

— Оставьте в покое мою сестру, — процедил он.

— О, я и не трогаю ее, — вскинул руки Антонио. — Я лишь напоминаю о твоем положении, мой друг… А даже если ты и соблазнишь Элену, что дальше? Когда Алехандро узнает об этом — ты получишь не только деньги, но и смертельного врага. Представь, каково это — всю жизнь оглядываться через плечо... Поверь, мое предложение — самый безопасный и приятный вариант.

Диего до боли стиснул зубы, но Антонио невозмутимо продолжил:

— Что ж, как знаешь. Попробуй выполнить план моей сестры. Но когда все пойдет не так — а оно пойдет, уж поверь моему опыту — вспомни о моем предложении. Я буду ждать.

Он отступил, давая Диего дорогу к садовой калитке:

— Иди. И помни — я умею быть терпеливым.

Выйдя на улицу, Диего судорожно вдохнул вечерний воздух — жадно, будто вынырнул из-под воды. Приторный запах одеколона въелся в одежду, в кожу, впитался в легкие. Липкий, тошнотворный, как прикосновения этого извращенца.

Диего потер лицо руками, пытаясь стереть ощущение грязи. Загнанный зверь — вот кем он стал. Мерседес била кнутом, Антонио манил пряником, Эспиноза точил ножи. А посередине — Кармен, его маленькая сестра, выздоравливающая в горах.

И где-то там, за пределами этого порочного круга была Вероника. Единственная, рядом с кем он чувствовал себя человеком, а не дрессированной обезьяной в цирке богачей. Но увы, он сам захлопнул эту дверь…

Диего машинально перекрестился, глядя на шпили собора. Даже Бог казался таким далеким отсюда.

«Должен же быть какой-то выход», — повторял он, шагая прочь от особняка. Но выхода не было. Только выбор — каким именно способом продать дьяволу душу.

***

Таверна «Эль Ринконсильо» встретила Диего знакомым шумом и запахом жареного мяса и чеснока. Он протиснулся сквозь толпу к дальнему столу, где заметил крупную фигуру Мануэля.

— А вот и наш странник! — воскликнул Рамон. — Что за похоронная физиономия? Кто-то умер?

— Хуже, — буркнул Диего, опускаясь на стул. — Налей мне вина, да побольше.

Хавьер пододвинул ему кувшин.

— Что-то случилось?

Диего залпом осушил стакан.

— Ничего особенного, — соврал он. — Просто устал с дороги.

— С каких это пор дорога из Гинеса стала такой утомительной? — прищурился Рамон. — Или ты заезжал к какой-нибудь красотке из высшего общества?

Хавьер пнул его под столом:

— Угомонись, цыган!

А Диего уже наливал себе второй стакан. Потом третий.

— Эй, — Хавьер ткнул его в плечо. — Что с тобой? Обычно ты делаешь передышку между стаканами.

Диего попытался улыбнуться:

— Праздную возвращение.

— Да ну? — не отставал Хавьер. — А может, твои «благородные покровители» опять что-то задумали?

— Ничего подобного.

— Да брось, мы же не слепые. Видим, как ты мечешься между нами и этими... аристократами. И ничего хорошего из этого не выйдет.

«Если бы ты знал, как чертовски прав», — подумал Диего, но вслух произнес:

— Я знаю, что делаю.

— Знаешь? — пробасил Мануэль, оставляя стакан. — Тогда почему ты выглядишь, как человек, которого заставили есть дерьмо.

— Просто... сложная ситуация, — пробормотал Диего.

— Еще бы она была простой! — фыркнул Рамон. — Когда связываешься с этими пиявками в шелках, всегда получается сложно.

— Именно, — поддержал Хавьер. — Сегодня ты им интересен, а завтра выбросят, как ненужную тряпку.

Мануэль наклонился через стол:

— Диего, мы твои друзья. Если что-то случилось, мы поможем.

«Чем вы поможете против таких, как Монтеверде?» — хотел спросить Диего, но не вместо этого произнес:

— Все в порядке. Давайте сменим тему. Рамон, как там твой новый костюм? Уже готов?

— Портной говорит, закончит к корриде в Памплоне. Ты должен его увидеть! Небесно-голубой шелк с серебряным шитьем.

— Разорился, небось, — хмыкнул Хавьер.

— Зато буду красив, как архангел! — осклабился Рамон. — Что, завидно? У самого-то костюм прошлогодний.

Друзья продолжали препираться, а Диего машинально поддакивал, но мыслями был далеко. Если он не найдет деньги для Эспинозы, больше не будет никаких костюмов. Никаких коррид. Только жизнь хромого калеки, а для Кармен — медленная смерть.

— Ты нас слушаешь? — Рамон щелкнул пальцами перед его лицом. — Какого цвета костюм я себе заказал?

Диего моргнул.

— Красный, — ляпнул он наугад.

— Вот болван! — рассмеялся Рамон. — Маэстро, да что с тобой такое, черт побери?

Прежде чем Диего успел ответить, цыган присвистнул, глядя куда-то ему за спину.

— Смотри-ка, кто объявился. И, похоже, не в духе.

Обернувшись, Диего увидел Лолу. Она стояла у соседнего столика, разливая вино. Тесное платье с глубоким вырезом выставляло ее пышные прелести напоказ.

Встретившись глазами с Диего, она демонстративно отвернулась.

— Похоже, ты еще в немилости, — ухмыльнулся Рамон. — Что ты такого натворил? Кроме того, что назвал ее другим именем?

— Этого хватило, — отмахнулся Диего.

— Мириться с ней собираешься? Такая красотка не должна прозябать в одиночестве.

— Ты что ли хочешь к ней подкатить? — фыркнул Хавьер.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Рамон. — Если, конечно, маэстро не против.

— Валяй, — буркнул Диего, подливая себе вина.

Рамон встал, пригладил кудри и уверенным шагом направился к Лоле. Диего увидел, как он что-то шепнул ей на ухо. Лола выслушала с каменным выражением лица, что-то холодно произнесла и повернулась спиной.

Цыган вернулся к столу с кислой миной.

— Отшила, — констатировал Хавьер.

— Сказала, что от дураков у нее болит голова, — проворчал Рамон.

Хавьер и Мануэль расхохотались. Диего лишь криво усмехнулся и осушил стакан до дна.

Вечер продолжался. Рамон отплясывал севильяну с молоденькой служанкой, Хавьер перекочевал к стойке и там о чем-то спорил с афисионадо, а Мануэль задремал, уронив голову на стол.

Диего остался наедине со своими мыслями. Комната покачивалась, лица расплывались в сигарном дыму. Он наблюдал за танцующими парами, потягивая вино, и размышлял о том, как из гордого тореро превратился в марионетку в руках богачей. Алкоголь притуплял острые углы реальности, делая мысли вязкими, как мед.

В какой-то момент он заметил, что Лола направляется к их столу.

— Еще вина, матадор? — в ее голосе прозвучал вызов.

— Да, — кивнул Диего, подвигая стакан.

Она наполнила его и уже собиралась уходить, когда он поймал ее за запястье:

— Подожди!

Лола застыла, не оборачиваясь. Он ощутил, как ее тело напряглось.

— Что?

— Я... — он запнулся, с трудом фокусируя взгляд на ее гордо выпрямленной спине. — Нам нужно поговорить.

Она медленно обернулась.

— О чем нам с тобой говорить, Диего? Неужели твоя благородная дамочка тебя бросила, и ты вспомнил обо мне?

— Нет, не так... — Диего потер ладонью лоб, пытаясь прогнать хмель и подобрать правильные слова.

— А как? — Она присела рядом, но держалась настороженно, словно дикая кошка. — Расскажи.

— Я виноват, Лола, — начал Диего, старательно выговаривая каждое слово. — И понимаю, почему ты злишься.

— Злюсь? — она горько рассмеялась. — Я не злюсь, Диего. Просто я дура, которая надеялась на невозможное.

Она помолчала, глядя на свои руки, сжатые в кулаки. Диего моргнул, пытаясь избавиться от ощущения, что все вокруг плывет.

— Но ты вернулся, — тихо добавила она. — Сидишь здесь, надираешься, как последняя пьянь. Значит, она тебя все-таки бросила? Твоя принцесса.

Лола придвинулась ближе, и Диего ощутил знакомый запах терпкого женского пота и розовой воды. Она была готова простить, он видел это в ее дрожащих губах, в том, как она наклонилась к нему. А у него уже так долго не было женщины… Достаточно одного слова, и он мог бы забыться в ее объятиях...

Но в этот момент сквозь пьяную муть, застилавшую разум, проступил образ Вероники. Такой, какой он видел ее тем утром в саду. Растрепанные волосы, сияющие глаза, румянец на нежных девичьих щеках…

Диего резко отодвинулся от Лолы:

— Нет, прости. Это было бы нечестно по отношению к тебе, — пробормотал он.

— Нечестно? — горько бросила она. — А честно было называть меня ее именем? Честно использовать мое тело, пока душой ты был с ней?

— Нет, — Диего покачал головой, и все вокруг закружилось. — Это тоже было нечестно. И я хочу попросить за это прощения.

Темные глаза Лолы заблестели от слез:

— Мне не нужны твои извинения, Диего. Мне нужен ты.

— Я не могу. Прости, — тихо ответил он, поднимаясь из-за стола. Ноги подкашивались, пришлось опереться о край столешницы.

Достав из кармана пригоршню монет, он высыпал их на стол:

— За вино. И присмотри за Мануэлем, пожалуйста.

Диего направился к выходу, чувствуя, что каждый шаг дается с трудом — и не только из-за вина. У двери он обернулся, придерживаясь за косяк. Лола все еще сидела за столом возле спящего Мануэля, а Рамон с заинтересованным видом приближался к ней.

«Пускай. Может, так будет лучше», — подумал Диего.

Он вышел из таверны и глубоко вдохнул ночной воздух. Прохлада ударила в лицо, разгоняя винные пары, но не облегчая тяжести на сердце. За спиной остались музыка и смех — последние отголоски нормальной жизни.

«Вот и все», — подумал он, шагая по мостовой. Еще одна дверь захлопнулась. Еще один мост сожжен.

Звезды сверкали над шпилем Хиральды — далекие, недоступные. Как его мечты о свободе. Как Вероника, которую он сам же и оттолкнул.

«Завтра я предам Веронику, чтобы спасти Кармен, — пронзила сознание мысль, трезвая и беспощадная. — Но смогу ли я после этого жить в мире с собой?»

А если не получится? Если добродетельная жена Алехандро не поддастся на его чары? Тогда остается лишь предложение Антонио. Продать не только честь, но и тело.