Терция любви, терция смерти

— Сеньорита Вероника? Вам нехорошо?

— Нет, просто... немного жарко. — Она развернула веер и принялась обмахиваться, пытаясь скрыть дрожание рук.

Снова послышался рев толпы, еще громче. Что там происходит? Блестящий пас или что-то… ужасное?

— Как я уже говорил, — дон Хоакин вернулся к картине, явно раздраженный помехой, — «Брак в Кане Галилейской» Веронезе считается одним из величайших произведений венецианского Ренессанса...

Вероника кивала, но не слышала слов. В своем воображении она видела залитую солнцем арену, Диего в сверкающем костюме, быка, несущегося на него с опущенной головой...

— Интересно, что символика этого полотна... — дон Хоакин вдруг осекся на полуслове. — Сеньорита Вероника, вы меня совершенно не слушаете!

— Простите, я... — Вероника покраснела.

— Мне искренне жаль, — с укоризной произнес он. — Я старался поделиться с вами своими знаниями, но, видимо, слишком переоценил вашу готовность к интеллектуальному разговору.

Вероника почувствовала себя провинившейся школьницей.

— Может, присядете? — смягчился дон Хоакин. — Женский ум не приспособлен к длительной концентрации.

Он подвел ее к изящному креслу у стены.

— Позвольте принести вам воды?

— Спасибо, не нужно. Просто немного отдохну.

В этот момент снова донесся гул тысяч голосов — напряженный, протяжный. Такой звук означал либо триумф… либо трагедию. Вероника до хруста стиснула веер.

— Право слово, эти крики просто невыносимы, — поморщился Хоакин. — Хорошо, что мы находимся в храме искусства, вдали от этого безумия. Искусство возвышает душу, в то время как подобные зрелища огрубляют ее.

— Дон Хоакин, — перебила его Вероника, не в силах больше выносить эти речи. — А вы... вы когда-нибудь были на корриде?

Он выпрямился, его лицо потемнело от возмущения.

— Разумеется, нет! — отрезал он. — Это пережиток темных времен, недостойный просвещенного человека.

— Возможно, стоит взглянуть на это иначе? — осторожно сказала Вероника. — В корриде есть своя красота...

— Красота? — дон Хоакин смотрел на нее так, словно она произнесла богохульство. — Милая сеньорита, боюсь, ваше понимание прекрасного нуждается в... корректировке. Но это естественно для девушки из провинции. К счастью, под руководством образованного человека вы научитесь отличать истинную красоту от грубых зрелищ для черни. Истинная красота — вот она, — он указал на картины вокруг. — Бессмертные творения человеческого гения, а не кровавые забавы толпы.

Вероника промолчала, но сердце колотилось от возмущения. Как легко он отмахнулся от ее мнения! Словно от лепета ребенка!

Звуки с арены утихли, и Вероника ощутила странную пустоту. Что бы там ни произошло, все закончилось. А она так и не узнает, все ли в порядке с Диего.

— Давайте пройдемся по саду, — предложил дон Хоакин. — Свежий воздух поможет вам прийти в себя.

— Да, — Вероника поднялась с кресла. — Это хорошая идея.

Уходя из зала, она заметила, как Элена, стоявшая неподалеку, бросила на нее обеспокоенный взгляд. Сестра явно уловила напряжение в разговоре.

Вероника в последний раз посмотрела на картины — прекрасные, совершенные и… пустые. Как и вся эта жизнь, которую для нее выбрали другие.

***

Утро понедельника выдалось на удивление тихим. Элена еще не вставала, а Алехандро до рассвета уехал по делам. Вероника сидела за секретером в своей комнате, дописывая письмо родителям.

Перо медленно скользило по бумаге, выводя ровные строчки о безоблачной погоде, о чаепитии у доньи Беатрис, о выставке итальянской живописи. Обычные, ничего не значащие слова, скрывающие то, что действительно происходило у нее на душе. Конечно же, она не напишет ни о Диего, ни о том, как разрывается сердце.

В дверь постучали, и в спальню вошла горничная Мария с подносом.

— Доброе утро, сеньорита Вероника, — поздоровалась она. — Как вы просили, принесла шоколад. И печенье с миндалем — ваше любимое.

— Спасибо, Мария.

Поставив поднос, горничная принялась поправлять занавески.

— Что за шум был во дворе? — спросила Вероника, вспомнив, что ее разбудили какие-то голоса.

— А, это Росита болтала с молочником. Он такие интересные вещи рассказывал! Они так увлеклись, что совсем забыли про время.

— Какие же новости так взволновали Роситу?

Мария понизила голос, словно делилась великой тайной:

— Молочник видел, как Диего Торрес на рассвете уезжал из города со своими людьми.

Чашка в руке дрогнула. Несколько капель шоколада пролились на блюдце.

— Вот как?

— Наверное, у них закончились выступления в Севилье, — пожала плечами Мария. — Хотя странно, что они так рано уехали. Мой кузен работает в таверне «Эль Ринконсильо», так он говорит, что обычно тореро остаются еще дней на пять после ярмарки. Празднуют, отдыхают... А этот со всей квадрильей — и был таков!

Каждое слово Марии отзывалось болью. Диего уехал. Конечно, после их расставания Вероника и не ожидала, что он захочет ее увидеть, но все равно...

— Надо же… — как можно безразличнее протянула она. — Ладно, Мария, можешь идти.

Когда дверь за горничной закрылась, Вероника поставила чашку и подошла к окну. На улице светило солнце, щебетали птицы — жизнь продолжалась, как ни в чем не бывало. А в ее груди зияла пустота.

Он уехал.

Вероника прижалась лбом к стеклу, глядя на сад, где они целовались, где прятались от слуг. Значит, та встреча у садовой калитки действительно оказалась последней.

Медленно, словно во сне, она подошла к столу и открыла шкатулку для драгоценностей. Достала веер с изображением корриды, раскрыла его.

— Зачем ты мне его дал? — прошептала она, проводя пальцем по фигурке матадора. — Чтобы я помнила? Или чтобы забыла?

Но ответа не было. Был только веер — единственное, что осталось от их короткого, но такого яркого романа.

Вероника аккуратно закрыла веер и положила обратно в шкатулку. Вернувшись к секретеру, снова взяла перо. Но что она могла написать?

«Дорогие родители, мое сердце разбито, но я учусь жить дальше»?

Вместо этого рука вывела равнодушные, безопасные слова:

«Дон Хоакин де Сантильяна вчера проявил удивительную образованность, рассказывая об итальянской живописи. Мама будет рада узнать, что он продолжает оказывать мне знаки внимания...»

Поставив точку, она отложила перо и посмотрела на написанное. Вот и все. Диего Торрес стал прошлым — ярким, болезненным, но прошлым. А впереди маячила достойная партия, замужество и правильная скучная жизнь.

Только почему от этих мыслей так больно сжимается сердце?

33. Семейный очаг

Утреннее солнце поднималось над зубчатыми башнями старинных укреплений Севильи, когда повозка, запряженная крепкими мулами, катилась по предместью Триана. На козлах сидел Мануэль, а на скамьях позади него разместилась квадрилья.

— Ну что, маэстро, — подмигнул Рамон, развалившись на сиденье напротив, — ребра еще болят? А то в субботу ты ползал по арене как дед на костылях.

— Спасибо за сочувствие, — сухо ответил Диего. — В субботу еще болело, да. Но фаэна была чистая, и ты это знаешь.

— Чистая? — фыркнул цыган. — Да ты от быка шарахался, как девица от мыши! Думаю, президент присудил тебе ухо только из жалости.

— Зато в воскресенье он уже больше походил на себя, — вступился Хавьер. — И публика заметила разницу. Два уха не просто так дают.

Воскресная коррида действительно прошла лучше, чем субботняя — боль в ребрах притупилась, движения стали увереннее. Но каждый раз, выходя на песок, Диего невольно искал глазами ложу дона Алехандро. В субботу там был только хозяин, а в воскресенье ложа и вовсе пустовала. Вероника не пришла.

Воспоминания о ночи, когда он ее оттолкнул, нахлынули с новой силой. «Я люблю вас», — ее голос, дрожащий и искренний, до сих пор звучал в ушах. А что он? Промямлил какую-то чушь и убежал, словно трус.

«Правильно поступил, — попытался убедить себя Диего. — Она заслуживает лучшего, чем запутавшийся в долгах матадор».

Возможно, эта поездка даст ему то, чего так не хватало — ясность мыслей и покой. Диего нащупал в кармане письмо, полученное в прошлую пятницу. Он зачитал его до дыр, и помнил каждое слово наизусть:

«Мой бычок», — мать всегда начинала письма с его детского прозвища. Диего усмехнулся, представив, как она диктует это старому Пабло — единственному грамотному человеку в Гинесе, а тот старательно выводит каждую букву.

«Надеюсь, у тебя все хорошо. Я слежу за новостями о твоих выступлениях, хотя по-прежнему молюсь каждый день, чтобы ты бросил эту опасную работу. Но сегодня я пишу не для того, чтобы снова просить тебя об этом.

У меня радостные новости о Кармен. Она написала, что ее кашель почти прошел, она набрала целых шесть либр весу, и цвет лица стал здоровее. Доктор Гарсиа так доволен, что разрешил ей провести неделю дома».

На глаза навернулись слезы, когда Диего прочел эти слова. Кармен поправляется! Его маленькая сестренка, которая кашляла кровью и угасала как свеча, возвращается к жизни! Значит, все не напрасно. Все эти унижения, грязь, в которую он лез, чтобы раздобыть денег — было не зря!

«Кармен приедет через два дня, в субботу, и останется до следующей пятницы. Она так мечтает увидеть тебя, сынок. Понимаю, что у тебя много дел, но если бы ты смог выкроить хотя бы денек…»

Прочтя письмо, Диего твердо решил: после ярмарки он поедет домой. И плевать на Мерседес и Эспинозу — он больше не мог оставаться в Севилье с ее интригами и фальшью, где все напоминало о Веронике, которую он оттолкнул. Когда он сообщил о своих планах квадрилье, друзья рассудили, что деревенский воздух пойдет всем на пользу, и отправились с ним.

Повозка миновала предместье и выехала на западную дорогу. Безоблачное небо пылало такой синевой, что слепило глаза. На обочинах среди выгорающей травы пестрели ромашки и маки. Оливковые рощи уходили к горизонту, их серебристые кроны колыхались над красноватой андалузской землей.

— Как у тебя с Лолой? — хитро улыбаясь, поинтересовался Рамон. — Она уже простила тебе твоих благородных дам?

Диего нахмурился. О последней встрече с Лолой все еще было стыдно вспоминать.

— Она меня бросила, — буркнул он.

— Тебя? — Рамон притворно схватился за грудь. — Великого Диего Торреса, покорителя быков и женских сердец? Невозможно!

— Признаться, повод у нее был.

— Что вы такого натворили, маэстро? — полюбопытствовал Пепе.

— Назвал ее чужим именем.

Квадрилья разразилась хохотом.

— Классическая ошибка! — Мануэль хлопнул себя по колену. — Только не говори, что это случилось в постели!

По выражению лица Диего все поняли, что именно так все и было. Новый взрыв смеха заставил встрепенуться мулов.

— А чье имя? — не унимался Рамон. — Неужели одной из аристократок?

— Неважно, — Диего отвернулся к окружающему пейзажу.

Когда смех утих, Хавьер, ткнул его локтем в бок.

— А если серьезно, что у тебя за делишки с семьей дона Алехандро? — спросил он. — Тот ужин в его доме... Чего они от тебя хотят?

Диего напрягся. Проницательность Хавьера иногда раздражала.

— Просто благодарность за спасение мальчика, — ответил он, глядя на проплывающие мимо оливковые деревья. — Ничего особенного.

— А сестры? — не отставал приятель. — Я видел, как они смотрели на тебя во время корриды.

— Они смотрели на меня так же, как и остальные аристократы, — уклончиво ответил Диего. — Как на попугая, залетевшего в голубятню.

— Я бы так не сказал, — хмыкнул Хавьер. — Будь осторожен, Диего. Аристократы могут играть в игры, которые нам не по плечу.

«Играть в игры? Если бы ты знал, в какие игры я уже играю...»

Диего кивнул, делая вид, что принимает совет, но внутренне закрылся еще больше. Говорить о Веронике, бередить свежие раны он не хотел.

К счастью, Мануэль сменил тему:

— Давайте заедем в «Красного петуха» в Сан-Хуане. Говорят, там лучшая паэлья во всей Андалусии.

— А я говорю, что лучшая паэлья только у доньи Розарии, — возразил Рамон. — И нам стоит поберечь аппетит.

— В мой желудок вполне поместятся две порции, — засмеялся Мануэль, похлопывая себя по животу.

Диего слушал вполуха. Взгляд скользил по знакомым с детства пейзажам, и чем дальше они отъезжали от Севильи, тем легче становилось дышать. Здесь не было ни Мерседес с ее интригами, ни ростовщика с угрозами, ни... Вероники с ее серыми глазами, видящими его насквозь.

Сельская Андалусия расстилалась вокруг во всей своей простой красоте. Диего вдыхал запах родной земли — смесь сухой травы, розмарина и нагретого солнцем известняка — и чувствовал, как отступает напряжение последних дней.

Возможно, здесь, вдали от севильских интриг, он найдет ответы на вопросы, которые мучили его. Или, по крайней мере, на время забудет, что они существуют.

К полудню повозка въехала на главную улицу Гинеса. Время здесь словно остановилось. Те же беленые домики под терракотовой черепицей, те же горшки с геранью на подоконниках, тот же старый колодец в центре площади, вокруг которого собирались женщины по утрам.

Появление квадрильи вызвало настоящий переполох. Мальчишки с восторженными криками бежали за повозкой, взрослые выглядывали из дверей и приветственно махали руками.

— Дон Диего! Дон Диего! — вопили дети. — Покажите нам веронику!

Диего улыбнулся и помахал им рукой, но в душе ощутил горькую усталость. Для них он был легендой, героем из сказки. Знали бы они, какой ценой дается эта слава...

Повозка свернула на узкую улочку и остановилась. Диего окинул взглядом отчий дом. Годы наложили свой отпечаток: побелка местами растрескалась, черепица выцвела почти до белизны. Зато в уютном, увитом виноградом дворике все так же пламенели розы и герань.

Дверь распахнулась прежде, чем Диего успел спуститься на землю.

— Мой бычок! — мать в простом черном платье вышла навстречу.

Донья Розария была невысокой, но держалась с достоинством, которое не купишь ни за какие деньги. Лицо избороздили морщины, руки огрубели от многолетней работы, но в карих глазах по-прежнему светилась та же безграничная материнская любовь.

— Мама, — Диего наклонился, чтобы ее обнять.

— Ты ранен, — не спросила, а утвердительно произнесла она. — Опять ребра?

Конечно, она сразу заметила скованность движений. Мать не обманешь.

— Ничего серьезного, — поспешно заверил Диего. — А где Кармен?

— Здесь! — звонкий голос заставил его встрепенуться.

В дверях стояла хрупкая девушка, закутанная в пеструю шаль. Еще очень худенькая, но щеки уже не такие впалые, как при последней встрече. А главное — в темных глазах появился живой блеск.

— Диегито! — воскликнула она, и в этом детском прозвище было столько любви, что у него перехватило дыхание.

Он подошел к сестре и осторожно, будто боясь сломать, обнял. От нее пахло лавандой и солнцем — запахи детства, когда они бегали по холмам, собирая дикие цветы.

— Ты стала толстушкой, — пошутил он, отстраняясь, чтобы лучше ее рассмотреть. — И цвет появился. Доктор Гарсия творит чудеса.

— Он говорит, что я могу полностью выздороветь, если продолжу лечение еще полгода, — серьезно ответила Кармен, но тут же ее лицо осветилось лукавой улыбкой. — А еще он сказал, что мне можно даже потанцевать на сельском празднике!

— Но только один танец, — строго добавила донья Розария. — А теперь все в дом. Обед готов, и твои друзья, конечно, тоже приглашены.

Диего переступил порог и на мгновение остановился. Внутри дом был так же прост, как и снаружи. Побеленные стены украшали потемневшие от времени образы святых, а под потолком висели связки сушеного перца и трав. В центре возвышался массивный стол, достаточно большой, чтобы вместить всю семью и гостей.

На стене Диего заметил газетную вырезку со своим именем.

— Я их собираю, — словно прочитав его мысли, сказала Кармен. — Доктор Гарсия разрешил мне оклеить всю палату. Другие пациенты завидуют, что мой брат — знаменитый матадор.

«Знаменитый матадор, — горько усмехнулся Диего. — Если бы они знали, что этот знаменитый матадор по уши в долгах...»

— Садитесь, садитесь! — хлопотала донья Розария, расставляя на столе глиняные тарелки. — Сегодня у нас гаспачо, тушеная курица с овощами и свежий хлеб.

Квадрилья разместилась за столом. Диего занял место во главе — то самое, где когда-то сидел отец. Отсюда он мог видеть все — как Рамон очаровывает донью Розарию своими шутками, как Пепе краснеет всякий раз, когда к нему обращается Кармен.

«Здесь все настоящее, — вдруг осознал он. — Никто не играет роль, не плетет интриг. Все просто живут».

— Ну, рассказывай, как тебе живется в Севилье? — потребовала Кармен, когда первый голод был утолен.

Диего на мгновение задумался. Как рассказать о Севилье? О ее красоте и коварстве? О роскошных салонах, где за каждой улыбкой скрывается расчет? О том, что он сам стал частью этого мира притворства и лжи?

— По-разному бывает, сестренка, — ответил он наконец. — Город большой, люди всякие встречаются. Не все так просто, как кажется.

Кармен внимательно посмотрела на него, словно почуяв неладное, но промолчала. А донья Розария тем временем наполнила его тарелку добавкой, как в детстве, когда он возвращался домой, голодный как волк после целого дня в ганадерии.

Здесь, в этом доме, окруженный семьей, Диего впервые за последнее время почувствовал, что может просто дышать. Не думать о долгах, не строить планы, не играть в опасные игры… Просто быть сыном доньи Розарии и братом Кармен.

И этого было достаточно.

***

Утреннее солнце уже начинало припекать, когда Диего стоял на лестнице, подавая Хавьеру черепицу. Зимние ветра повредили крышу, и донья Розария, смущаясь, упомянула об этом за завтраком.

— Последний ряд, и готово! — крикнул Хавьер, ловко закрепляя черепицу. — Теперь твоя матушка сможет спокойно спать даже во время ливня.

Диего кивнул, утирая пот со лба. Он взглянул на свои перепачканные глиной ладони и вдруг понял, что ему давно уже не было так спокойно. Никто не ждал от него каких-то подвигов. Простая работа, простая благодарность. Он уже и забыл, как это бывает.

После крыши взялись за забор — несколько досок расшатались, и мать жаловалась, что куры разбегаются к соседям.

— Эх, если бы все проблемы решались так просто, — вздохнул Манэуль, заколачивая гвоздь. — Сломалось — починил, и порядок.

Диего улыбнулся, придерживая доску. В этих словах была мудрость, которой не хватало в его запутанной севильской жизни.

— Мальчики, идите обедать! — донесся голос доньи Розарии. — Кармен приготовила паэлью!

Деревенская жизнь текла размеренно и неторопливо, так не похоже на лихорадочный ритм Севильи. Утро второго дня застало их в оливковой роще старого Пабло, соседа доньи Розарии. Несколько деревьев повалило ураганом, и квадрилья помогала распилить их на дрова.

— Это правда, что ты получаешь кучу денег за одно выступление? — недоверчиво спросил Пабло, наблюдая, как ловко орудуют пилой городские гости.

— Когда как, — уклончиво ответил Диего. — Все зависит от арены и быка.

— И все же эти деньги достаются слишком дорогой ценой, — проворчал старик. — Лучше жить долго и скромно, чем умереть богатым и молодым. Я вот прожил семьдесят лет и еще столько же собираюсь!

Товарищи расхохотались над очередной мудростью старого Пабло, а Диего только улыбнулся, вспомнив свои долги...

К вечеру вся деревня знала, что знаменитый матадор гостит у своей матери. К дому доньи Розарии потянулись соседи — кто с бутылкой домашнего вина, кто с корзиной овощей. Ужин превратился в сельский праздник.

— Сыграй нам, Диегито! — попросила Кармен, протягивая гитару.

Диего взял инструмент, задумчиво перебрал струны и затянул песню погонщиков быков, которую в детстве слышал от отца. О красоте родных мест, о тоске по дому, о несчастной любви. Мать тихо вытирала слезы, а старый Пабло покачивал головой в такт мелодии, что-то беззвучно шепча. Никто из присутствующих не знал, что в эти минуты перед внутренним взором Диего стояло лицо девушки с серыми глазами и россыпью веснушек на носу.

Когда песня закончилась, несколько секунд длилась благоговейная тишина. Затем послышался шепот одобрения и тихие вздохи.

— Ладно, хватит тоски нагонять, — усмехнулся Рамон. — Теперь давайте что-нибудь повеселее!

Он взял гитару и заиграл задорную севильяну. Мануэль принялся отбивать ритм на импровизированном барабане из перевернутого ведра, а соседи — хлопать в ладоши и подпевать.

Пепе, осмелев от вина, пригласил Кармен на танец, и она, к удивлению Диего, согласилась. Он наблюдал, как они кружатся — его сестра с алым цветком в волосах и юноша, чье лицо светилось от счастья.

«Он смотрит на нее так же, как я смотрел на Веронику, — с горечью подумал Диего. — Интересно, закончится ли их история так же печально?»

***

Третий день выдался особенно жарким. Пепе вызвался помочь Кармен прополоть огород. Юноша усердно работал мотыгой, пытаясь произвести впечатление, и краснел каждый раз, когда Кармен хвалила его старания.

— Смотри-ка, малыш совсем голову потерял, — ухмыльнулся Рамон, дымя сигарой в тени лимонного дерева.

— Да она и сама на него поглядывает, — ответил Диего. — Но Пепе мечтает стать тореро, а любовь к таким как мы приносит несчастье.

— Это не мешает тебе самому влюбляться, — подмигнул Рамон. — Не думай, что мы не заметили, как ты вздыхаешь по ночам.

Если бы вздохи могли что-то изменить...

На четвертый день компания отправилась на местную речушку и устроила пикник под сенью старых ив. Кармен с наслаждением подставляла лицо солнечным лучам.

— Ты выглядишь лучше, сестренка, — заметил Диего, присаживаясь рядом на траву. — В щеки вернулся цвет.

— Доктор Гарсия говорит, что мне полезен свежий воздух и умеренное солнце, — ответила Кармен. — А еще радость и приятная компания.

Она бросила лукавый взгляд в сторону Пепе, который старательно раскладывал на траве принесенную снедь.

— Он хороший мальчик, — мягко сказала она. — Похож на тебя в юности, до того, как Севилья изменила тебя.

Диего удивленно посмотрел на сестру:

— Я изменился?

— Конечно, — она взяла его за руку. — Ты стал осторожнее, жестче. В твоих глазах появилась тень, которой раньше не было.

Диего отвел взгляд.

— Просто много проблем, — пробормотал он. — Нелегко оставаться на вершине славы.

— Это из-за женщины? — Кармен не дала себя обмануть.

Диего долго молчал, наблюдая, как вода лениво струится между камнями.

— Да, — признался он наконец. — В том числе.

— Ты ее любишь?

Повисла долгая пауза.

— Это не имеет значения. Между нами слишком много преград.

— Настоящая любовь преодолевает любые преграды, — уверенно сказала Кармен. — По крайней мере, так пишут в романах, которые я читаю в санатории.

Диего улыбнулся и обнял сестру за плечи:

— Жизнь сложнее романов, Кармен.

— Или проще, — возразила она. — Мы сами все усложняем.

***

Первые петухи только начали кукарекать, когда Диего встал с кровати и вышел во двор. В предрассветном сумраке белые стены дома казались призрачными, с виноградных листьев капала роса.

— Не спится? — голос матери заставил его обернуться.

Донья Розария стояла в дверях, закутавшись в черную шаль. В утреннем свете было особенно заметно, как она постарела, но глаза оставались такими же любящими и мудрыми.

— Прощаюсь с домом, — ответил Диего, садясь на скамью. — Пора возвращаться в Севилью.

Мать присела рядом.

— Что-то тревожит тебя там, в большом городе, — сказала она. — Я вижу это в твоих глазах, сынок.

Диего хотел соврать, что все в порядке, но под материнским взглядом почувствовал себя мальчишкой, который пытается скрыть разбитую чашку.

— Там... сложно, мама. Слишком много людей чего-то от меня хотят. Иногда мне кажется, что я теряю самого себя в этой суете.

Донья Розария положила руку на его плечо:

— Помни одно, мой мальчик. Что бы ни случилось, какие ошибки ты бы ни совершил — твой дом всегда здесь. Здесь тебя любят не за славу или деньги, а просто за то, что ты есть. И эта любовь никогда не изменится.

— Даже если я все испорчу? — тихо спросил он.

— Даже тогда, — твердо ответила мать. — Материнская любовь не знает условий, сынок.

Вскоре весь дом был на ногах. Кармен, несмотря на ранний час, выглядела бодрой, но грустной от предстоящего расставания.