Терция любви, терция смерти

«Боже, — пронеслось у него в голове, — как же я хочу ее поцеловать! Прямо сейчас. При всех».

Толпа взорвалась бурными аплодисментами. Кто-то бросил к их ногам красную гвоздику — символ невысказанной любви.

— Браво, дочка! Я и не подозревал, что в моей девочке столько огня! Вот это испанская соль!

Голос дона Фернандо разрушил магию момента, и Диего нехотя отпустил Веронику. На площадку с каменным лицом поднялся Дон Хоакин, преувеличенно галантно протягивая ей руку.

— Позвольте, сеньорита, — в его голосе звучал упрек. — Думаю, представление окончено.

Диего увидел, как Вероника секунду поколебалась, но затем покорно вложила руку в протянутую ладонь. Едва Хоакин увел ее прочь от площадки, как на нее накинулась мать.

— Вероника! — пылая от возмущения, завопила она. — Какое безобразие! Ты вся растрепанная, раскраснелась! Что подумают люди?!

— Оставь ее, Консуэла, — заступился отец. — Она танцевала великолепно. В ее возрасте страсть это дар божий, а не порок.

— Дар? — взвизгнула мать. — Это скандал! Вульгарные пляски у всех на глазах, словно она какая-то... цыганка!

«Похоже, я только что погубил ее репутацию», — мрачно усмехнулся Диего.

Элена сокрушенно покачала головой и бросила на него укоризненный взгляд, в котором читалось: «Вы же обещали…»

Но тут к нему подбежал Карлос, протягивая шляпу:

— Дядя толело! Поцему все такие селдитые? Вы зе так класиво танцевали!

Диего опустился перед мальчиком на колено:

— Взрослые иногда боятся красоты, малыш. Они забывают, что значит чувствовать сердцем.

— А ты науцис меня так танцевать?

— Когда подрастешь.

Он встал, взъерошив кудряшки ребенка, и направился к ожидавшей компании. Внутри все еще звучала музыка, а перед глазами стояло лицо Вероники — гордое, страстное, настоящее.

Что может быть хуже, чем предать собственное сердце? Он только что держал в объятиях женщину, которую любит, а теперь идет к той, которую должен соблазнить.

Но жизнь Кармен висела на волоске, а Эспиноза не простит проволочек.

«У меня нет выбора, — вздохнул Диего, поворачиваясь к Элене и натягивая улыбку ловеласа. — Я должен довести эту игру до конца».

30. Разбитые надежды

Сумерки опустились на ярмарку, превращая ее в сказочное царство огней. Вероника шла под руку с доном Хоакином, с преувеличенным вниманием слушая его разглагольствования.

После танца с Диего что-то безвозвратно изменилось в ее душе. В те мгновения, когда их тела двигались в унисон, когда глаза говорили то, что не решались произнести губы, она осознала, что встретила свою судьбу. Но едва музыка стихла, как Диего вновь превратился в галантного поклонника Элены.

— Знаете, сеньорита Вероника, — бубнил дон Хоакин, — королевские пиротехники в Мадриде используют особые порошки, привезенные из Китая. Это делает цвета более насыщенными…

— Как интересно, — отозвалась Вероника, едва сдерживая зевоту.

— Ах, дон Хоакин, какой вы образованный кабальеро! — воскликнула мать. — Так много всего повидали!

— Именно так, — воодушевился тот. — Однажды сеньорита Вероника увидит все это своими глазами. Оперные постановки, королевские балы...

Идущая впереди Элена засмеялась на что-то сказанное Диего — тот серебристый смех, который так легко очаровывал мужчин. Снова. Снова сестра побеждает, даже не прилагая усилий… Вероника болезненно съежилась, обхватив себя руками за плечи.

— Сеньорита Вероника, вам холодно? — участливо спросил Хоакин.

— Нет-нет, все в порядке, — ответила она.

— Простите, но мне виднее, — снисходительно возразил он и без промедления окутал ее плечи своим сюртуком.

Ткань пахла дорогим одеколоном — холодным, безликим. Так не похожим на теплый аромат сандала и солнца, который исходил от Диего.

— Какая предупредительность! — просияла донья Консуэла. — Вот что значит истинное воспитание!

— Долг кабальеро — предупреждать малейшие потребности дамы, — напыщенно произнес Хоакин.

Долг. Да, с ним все будет именно так — долг, приличия, благопристойность. Никакой страсти, никакого огня. Но разве не этого хочет от нее семья?

Компания расположились на лужайке, с которой открывался захватывающий вид на ярмарку и огни ночной Севильи. Первый фейерверк взорвался в небе пышным цветком, и толпа восторженно загудела. Карлос завизжал и захлопал в ладоши.

— Дядя толело, смотли! — закричал он, показывая на небо.

Диего улыбнулся мальчику, но тут же повернулся к Элене:

— Такой детский восторг... Ребенок, безусловно, унаследовал от вас умение радоваться жизни, донья Элена.

— Вы льстец, сеньор Торрес, — игриво ответила та. — Но Карлос действительно смотрит на мир особенными глазами.

Вероника почувствовала, как к горлу подкатывает горький комок. Даже похвалу ее племяннику Диего умудрился превратить в ухаживания за Эленой!

— Дон Хоакин, — она решительно повернулась к своему спутнику, — расскажите еще о мадридских развлечениях. Мне так хочется увидеть столицу!

Хоакин просиял:

— О, это было бы чудесно! Королевский театр, музеи, парки... Я был бы счастлив стать вашим проводником в мир столичной культуры…

— Прекрасные планы! — воскликнула донья Консуэла. — Ты согласен со мной, Фернандо?

Отец на секунду замялся, будто проглатывая нелестные слова о доне Хоакине, затем дипломатично произнес:

— Безусловно, Консуэла. Молодежи нужны... новые впечатления.

В небе распустился каскад золотых искр, и в их мерцающем свете Вероника невольно залюбовалась Диего. Он стоял в паре шагов, и его черты в отблесках фейерверка казались еще более резкими и притягательными.

Он повернул голову, будто ощутив ее взгляд. И в его глазах Вероника увидела сожаление, тоску, и что-то еще, от чего сжалось сердце.

Новый залп озарил небо, и Диего снова повернулся к Элене.

— Боже мой, как красиво! — ахнула сестра.

Ее лицо светилось не только от отблесков огней. Она была в своей стихии — окруженная поклонниками, обожаемая, желанная.

— Эти огни не идут ни в какое сравнение с сиянием ваших глаз, донья Элена, — промурлыкал Диего, и Вероника почувствовала, как что-то ломается у нее внутри.

— Сеньорита Вероника? — обеспокоенно спросил Хоакин. — Вы побледнели.

— Все в порядке, — она заставила себя улыбнуться. — Просто... очень красиво. До слез.

Финальный залп превратил небо в сад огненных цветов. Толпа разразилась аплодисментами, Карлос визжал от восторга на руках Алехандро.

— Великолепно! — воскликнул дон Фернандо. — Вот это зрелище! Вот это размах!

— Чудесное завершение чудесного дня! — произнес Алехандро.

— Но пора возвращаться, — сказала донья Консуэла. — Нашему маленькому принцу давно пора спать.

— Жаль расставаться со столь приятным обществом, — галантно произнес Хоакин.

— Поверьте, удовольствие было взаимным, — расплылась в улыбке мать.

Хоакин напыщенно и церемонно распрощался с семьей, но когда очередь дошла до Диего, лишь сухо кивнул:

— Сеньор Торрес.

— Дон Хоакин.

Затем настал черед Диего. Дон Фернандо энергично потряс ему руку:

— Сеньор Торрес, мы непременно должны продолжить наш разговор о разведении боевых быков!

Донья Консуэла с прохладцей приняла поклон матадора. Затем Диего поцеловал руку Элене, задержав губы чуть дольше необходимого, после чего повернулся к Алехандро.

— Сеньор Торрес, — сказал тот, пожимая ему руку, — благодарю за приятно проведенное время. — В его тоне звучала формальная вежливость, но не приглашение к дружбе.

Когда очередь дошла до Вероники, Диего взял ее руку и, глядя прямо в глаза, произнес:

— До встречи, сеньорита Вероника.

Его пальцы на мгновение сжали ее ладонь сильнее, чем требовал этикет.

— До встречи, сеньор Торрес, — ответила она, с трудом удерживая ровный тон.

— Милочка, мы тебя ждем! — окликнула донья Консуэла, уже направляясь к карете.

— Иду, мама, — отозвалась Вероника, не сводя с Диего глаз.

Когда он ушел, растворившись в толпе, она поняла, что обязательно придет на встречу в полночь, которую сама же ему и назначила. Придет, чтобы, наконец, внести ясность в эти мучительные отношения. Чтобы заставить его сделать выбор между ней и Эленой раз и навсегда.

И если он предпочитает сестру, пусть скажет об этом прямо. Она заслуживает честности, а не этой жестокой игры, что разрывает сердце на части.

***

Севильская ночь окутала сад бархатной темнотой. Луна то скрывалась за облаками, то выглядывала, заливая дорожки серебристым сиянием. Вероника, закутавшись в темную шаль, пробиралась к садовой калитке.

Оказавшись у дверцы, она прислушалась. Тишина. Конечно, он не придет. Зачем ему встречаться с той, кого он игнорировал целый день? Ее вчерашняя записка наверняка показалась ему жалкой попыткой привлечь внимание.

Стыдясь собственной навязчивости, она уже отворачивалась от калитки, когда услышала шаги с другой стороны.

— Вероника? — знакомый голос произнес ее имя, и мир вокруг словно исчез.

Дрожащие пальцы нащупали защелку. Скрип петель показался оглушительным в ночной тишине.

Диего стоял перед ней, держа шляпу в руках. Его кудри были взъерошены, словно он нервно проводил по ним пальцами. Лунный свет очерчивал высокие скулы, отражался в глазах, обычно таких жгучих, а сейчас — задумчивых и печальных.

Мгновение они смотрели друг на друга, не решаясь нарушить молчание. Затем Диего осторожно шагнул через порог, и Вероника отступила, давая ему пройти. Он прикрыл за собой калитку и задвинул засов.

— Я думала, вы не придете, — прошептала Вероника, судорожно поправляя шаль.

— Я должен был прийти. Хотя бы для того, чтобы объясниться.

Повисла напряженная тишина. Диего не делал попытки приблизиться, держась у самой калитки, словно готовый в любой момент скрыться в ночи.

— Объясниться? Диего, что происходит? На ярмарке вы... мы танцевали, и я подумала... А потом вы снова...

— Снова что? — его голос звучал устало.

— Снова превратились в камень! Снова стали ухаживать за Эленой, и смотреть на меня как на чужую!

Диего провел рукой по волосам — жест, который она уже успела полюбить.

— Вероника, послушайте меня, — он заговорил быстро, словно спеша высказать заготовленную речь. — То, что происходит между нами... это ошибка. Мы из разных миров, у нас не может быть будущего. Я должен был понять это раньше, и не давать вам надежд...

— Хватит! — оборвала она. — Хватит говорить мне, что я должна чувствовать, что мне думать, какие надежды иметь!

Диего замер. Он явно не ожидал такой вспышки.

— Всю жизнь, — продолжала Вероника, — всю жизнь кто-то решает за меня. Элена знает, что мне носить. Мать знает, за кого мне выходить замуж. А теперь и вы знаете, на что мне надеяться!

— Я не...

— Да, именно это вы и делаете! Вы решили, что наши миры слишком разные. Вы решили, что у нас нет будущего. Но никто — слышите, никто! — не спросил меня, что думаю я!

Диего открыл рот, но Вероника не дала ему вставить слово:

— Думаете, я слепая? Думаете, я не вижу, как вас тянет ко мне, несмотря на все ваши слова? И в ту первую ночь, в саду? У часовни? И сегодня, когда мы танцевали севильяну?

— Вероника...

— Нет! — она подошла к нему совсем близко. — Скажите мне правду. Не то, что правильно, не то, что положено — правду! Что вы чувствуете ко мне?

Диего смотрел на нее, и в его глазах боролись отчаяние и что-то еще — то, что она так жаждала увидеть.

— Вы не понимаете, — хрипло прошептал он. — Я не тот, за кого себя выдаю. Есть вещи, которые я должен был сделать... которые делаю... от которых мне стыдно.

— Мне все равно! — воскликнула она. — Мне все равно, кто вы, откуда, какое у вас прошлое! Я...

Слова застряли в горле. То, что едва не вырвалось у нее, было слишком смелым, слишком безрассудным для девушки ее воспитания.

— Что? — тихо спросил Диего. — Что вы хотели сказать?

Вероника подняла на него глаза, моргая, чтобы разогнать набежавшие слезы.

— Я люблю вас, — едва слышно прошептала она. — Боже, прости меня, но я люблю вас, Диего Торрес. Не матадора, не героя арены — а вас. Человека, который рассказывал мне о своей жизни. Который спас Карлоса. Который... смотрит на меня так, словно я вижу в его глазах собственную душу.

Признание повисло между ними хрустальной завесой, прозрачной и хрупкой, готовой разбиться от одного неосторожного слова. Диего замер, судорога пробежала по его лицу. Смятение, боль и что-то похожее на панику смешались в его темных глазах. Он медленно набрал воздуха в грудь...

Веронику охватил ужас. Сейчас он скажет, что она ошибается, и он ничего к ней не чувствует…

В безрассудной попытке не дать ему произнести слова, которые окончательно разобьют ей сердце, она рванулась к нему и прильнула к его губам с отчаянной страстью, вкладывая в поцелуй всю свою неопытную, но жгучую любовь.

Секунду Диего стоял неподвижно. Вероника чувствовала его напряжение, попытку сопротивляться, но затем в нем будто что-то прорвалось. Его руки сомкнулись вокруг ее талии, притягивая так близко, что между ними не осталось пространства. Он целовал ее неистово, жадно, так, словно пытался насытиться этим моментом на всю оставшуюся жизнь.

Вероника чувствовала, как земля уходит из-под ног, как все ее существо растворяется в этом головокружительном моменте. Его губы были горячими и требовательными, руки крепко прижимали ее к себе, а сердце билось так сильно, что она ощущала это даже через одежду.

Но внезапно Диего замер, а потом резко, почти грубо оттолкнул ее от себя. Холодный воздух ворвался между ними, возвращая в реальность. Диего отступил на шаг, тяжело дыша, и провел дрожащей ладонью по волосам.

— Мы не можем, — хрипло пробормотал он. — Я не могу... Я обещал.

— Что? — Вероника шагнула к нему, но он отступил. — Кому обещали?

— Вашей сестре. Элена говорила со мной. Она... взяла с меня слово, что я не разобью вам сердце. Что не стану давать вам надежду на то, чего не может быть.

Слова обожгли Веронику ударом хлыста. Она застыла, не веря услышанному.

— Элена? Когда? Когда она с вами говорила?

— Вчера, после ужина. Она попросила встретиться с ней в саду и сказала...

— Что она сказала?

Диего отвернулся, не в силах выдержать ее взгляд.

— Что вы слишком юны и чувствительны. Что я могу разрушить вашу жизнь, если позволю поверить в то, что между нами что-то может быть. Попросила оставить вас в покое.

— И вы, конечно же, согласились, — горько бросила Вероника. — Как благородно с вашей стороны!

— Вероника, вы не понимаете...

— О, я прекрасно понимаю! — взорвалась она. — Моя дорогая сестрица решила устроить мою жизнь. И вы, как и все мужчины, пляшете под ее дудку!

— Это не так! Элена любит вас. Она беспокоится...

— Беспокоится? — Вероника невесело усмехнулась. — Или просто не может вынести, что кто-то обратил внимание не на нее, а на меня?

— Вы несправедливы к ней …

— Несправедлива? — слезы жгли ей глаза. — А разве справедливо лишать меня права выбора? Справедливо указывать мне, как я должна прожить свою жизнь?

Диего молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

— Знаете, что самое ужасное? — продолжила Вероника. — Не то, что Элена вмешалась. А то, что вы позволили ей это сделать. То, что предпочли ее мнение моим чувствам.

— Вы думаете, это было легко? — с болью вскричал Диего. — Думаете, мне было легко сидеть и слушать, как она называет причины, по которым я должен держаться от вас подальше? Когда каждое ее слово било по сердцу, потому что я знал — она права?

— В чем права? — Вероника вызывающе вскинула подбородок. — В том, что я не способна сама принимать решения? В том, что мои чувства не важны?

— В том, что я могу разрушить вашу жизнь! — взорвался он. — В том, что между нами непреодолимая пропасть! В том, что рано или поздно вы поймете свою ошибку и возненавидите меня!

— Глупости! — отрезала Вероника. — Это все глупости, и вы это знаете!

— Нет, не глупости! Я никогда не смогу дать вам того, что вы заслуживаете. Красивые платья, балы, положение в обществе... Я матадор, Вероника. Сегодня я здесь, а завтра могу лежать на песке с распоротым животом.

— Мне не нужны платья и балы! Мне нужны только вы! Все остальное — просто отговорки!

Диего провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть невидимую маску.

— Возможно, это и отговорки, — глухо произнес он. — Но правда... правда еще хуже.

— Тогда скажите мне правду, — потребовала Вероника. — Наконец-то скажите!

Он покачал головой:

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я слаб. Потому что играю роли, которые заставляют меня ненавидеть собственное отражение в зеркале. Потому что у меня не хватает сил сказать «нет».

Вероника раздраженно мотнула головой:

— Довольно ваших загадок! Если вы не можете говорить прямо, то не говорите вовсе. Трусость... вот как это называется.

В глазах Диего мелькнула такая боль, от которой что-то сжалось в груди.

— Может, вы и правы, — он отступил к калитке. — Прощайте, Вероника.

Он развернулся и исчез за оградой, оставив ее одну с горечью несказанных слов и сожалением о сказанных.

Вероника стояла у калитки, холодный воздух обжигал щеки, влажные от слез, которые она больше не пыталась сдержать.

«Все кончено, — подумала она. — Он ушел, и больше мы не увидимся».

Тишина сада казалась оглушительной после их бурного разговора. Лишь тихо журчал фонтан да шелестела листва. Вероника повернулась к дому.

Внезапно калитка скрипнула вновь.

Сердце подпрыгнуло, и Вероника оглянулась. Диего стоял в проеме, держа в руке что-то, завернутое в простую коричневую бумагу.

— Забыл, — тихо сказал он, протягивая сверток. — Хотел подарить вам еще на ярмарке. Но дон Хоакин меня опередил.

Дрожащими руками Вероника развернула бумагу. Внутри оказался тот самый веер с изображением корриды, который она заприметила в лавке.

Она провела пальцами по гладкому дереву, по изящным линиям росписи. Фигурка матадора в золотом костюме застыла в грациозном развороте перед быком.

— Спасибо, — выдавила она. — Он прекрасен.

Диего кивнул, глядя на нее так, словно хотел впитать каждую черту ее лица.

— Прощайте, Вероника, — тихо произнес он, делая шаг назад.

— Прощайте, — ответила она.

Он развернулся и быстро зашагал прочь. Вероника бессильно привалилась к косяку, глядя, как фигура Диего растворяется в темноте.

31. Веер и слезы

Вероника лежала, уставившись в потолок, где тени от свечи причудливо танцевали в предрассветной мгле. Веки жгло от недосыпа, но сон не шел. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставали мучительные картины.

Диего на ярмарке, склонившийся к Элене с галантной улыбкой.

Диего во время танца — другой, настоящий, с таким огнем в глазах, что захватывало дух.

И снова Диего у калитки: «У нас нет будущего, Вероника. Я обещал вашей сестре…»

Сердце сжималось от боли. Как он мог так целовать ее, ласкать, а потом просто... уйти? Как мог флиртовать с Эленой с такой же легкостью, с которой дышал? Словно чувства можно надевать и снимать как перчатки — одни для старшей сестры на людях, другие для младшей в саду.

Вероника зажмурилась, пытаясь прогнать эти мысли, но они словно осы роились в голове. А что, если Диего всегда хотел Элену — красивую, замужнюю и потому недоступную? А она, Вероника, была лишь удобным способом приблизиться к ней?

«Нет, — возразила она сама себе. — То, что было между нами, было настоящим. Тот трепет в его голосе, когда он говорил о больной сестре... Смятение в глазах, когда он рассказывал о долгах...»

Но почему тогда он так легко от нее отказался? Почему выбрал обещание, данное Элене, вместо того, чтобы бороться за любовь?

Вероника села на кровати, обхватив руками колени. Рубашка прилипла к вспотевшей спине — ночь выдалась душной. За окном занимался рассвет, и воробьи затевали свою обычную утреннюю возню.

Она поднялась и подошла к зеркалу. Отражение заставило поморщиться: спутанные волосы, темные круги под глазами, бледное, осунувшееся лицо.

— Неудивительно, что он предпочел Элену, — отворачиваясь, пробормотала она.

Мысль о том, чтобы лежать в постели до завтрака, казалась невыносимой. Лучше спуститься вниз, найти тихий уголок с книгой — что угодно, лишь бы отвлечься от этого бесконечного хоровода мыслей.

Накинув пеньюар, Вероника выскользнула из комнаты и спустилась по лестнице. В доме царила предрассветная тишина, только с кухни доносилось приглушенное бряцание посуды.

Она направилась к малой гостиной, где оставила недочитанный роман, но замерла, услышав шелест бумаги и тихий, почти неслышный вздох.

Осторожно заглянув в приоткрытую дверь, Вероника увидела Элену. Сестра сидела в кресле у окна, склонившись над каким-то письмом. Утреннее солнце золотило ее темные волосы, аккуратно уложенные в простой, но элегантный узел. Даже в домашнем платье, даже в столь ранний час она выглядела как произведение искусства.

Вероника хотела незаметно отступить, но половица предательски скрипнула под ногой. Элена подняла голову.

— Веро? Что ты здесь делаешь в такую рань? Ты... ты не очень хорошо выглядишь. Не заболела?

— Спасибо за комплимент, — сухо отозвалась Вероника, входя в комнату. — Просто не спалось.

— Мне тоже. Карлос всю ночь плакал. Наверное, слишком перевозбудился на ярмарке.

— На ярмарке, — медленно повторила Вероника, останавливаясь посреди комнаты. — Да, там было... много всего интересного.

Повисло гнетущее молчание. Элена смотрела на нее с тревогой, а Вероника ощущала, как внутри нарастает знакомое чувство — обида, зависть и отчаянное желание наконец-то высказать все, что копилось годами.

— Ты действительно очень плохо выглядишь, — повторила Элена. — Присядь, я велю принести чаю. Или кофе?

Что-то в ее заботливом тоне, в грациозной позе, в том, как солнечный свет освещал ее лицо под самым выгодным углом, внезапно взорвало все те эмоции, которые Вероника пыталась подавить со вчерашнего вечера.

— Не нужно кофе, — резко сказала она. — И не нужно делать вид, что тебя действительно волнует мое состояние.

Элена вздрогнула, письмо выпало из ее рук и медленно спорхнуло на пол.

— Веро! О чем ты? Конечно, меня волнует... Ты моя сестра, и я...

— Да? — Вероника сделала шаг ближе. — И что же именно тебя волнует? Мое самочувствие? Или то, что кто-то обратил внимание на меня, а не на тебя?

Повисла тяжелая пауза. Элена медленно поднялась с кресла, не отводя взгляда от лица Вероники.

— Ах вот в чем дело, — тихо произнесла она. — Диего.

— Да, Диего, — выпалила Вероника. — Тот самый, с которым ты мило беседовала в саду после ужина. Интересно, о чем. О погоде? О быках? Или, может быть... обо мне?

Элена побледнела, но попыталась сохранить спокойствие:

— Сестричка, это не то, что ты...

— Не смей! — взорвалась Вероника. — Не смей называть меня «сестричка»!

Она задохнулась, пытаясь сдержать подступающие слезы.

— Я знаю, что ты говорила с ним. Знаю! Он сам мне рассказал, что ты попросила его... не разбивать мне сердце.

— Да, говорила, — отрезала Элена. — И не стыжусь этого. Я защищаю тебя...

— Защищаешь?! — Вероника горько рассмеялась. — От чего? От единственного мужчины, который заметил меня, а не тебя? От единственного человека, рядом с которым я чувствовала себя собой, а не бледной тенью моей прекрасной сестры?

— Веро, я никогда...

— Всю жизнь! — перебила Вероника, и слезы заструились по щекам. — Всю проклятую жизнь я была на втором плане! Ты — красавица, я — серая мышка. Ты блистаешь в обществе, я прячусь по углам!

Она сделала судорожный вдох, вытирая слезы тыльной стороной руки:

— Помнишь праздник урожая? Когда сын дона Рамиреса, весь вечер танцевал со мной? Впервые в жизни кто-то выбрал меня, а не тебя! А что сделала ты? Подошла «поправить мою юбку» прямо посреди танца. И он уже больше не отходил от тебя до конца вечера!

Элена открыла рот, чтобы возразить, но Вероника не дала ей слова:

— А тот ужин у вас в позапрошлом году? Когда дон Эдуардо так внимательно слушал, как я рассказывала о книгах? Он даже попросил одолжить ему роман Жорж Санд! Но стоило тебе присесть рядом и начать свою очаровательную беседу о живописи, как он напрочь забыл о моем существовании!

— Но я не… Я не знала, что… — пробормотала Элена.

— Вот видишь? Ты даже об этом не думаешь! Ты просто не можешь вынести, когда кто-то смотрит не на тебя! Быть центром внимания — это у тебя в крови!